The Scent of Bitter Snow

​Монастырь Хуанцзи был миром над облаками, местом, где время измерялось ударами бронзового колокола и сменой сезонов на склонах горы Тайцан. Но корни Му Цина, как бы высоко он ни пытался взобраться по ступеням мастерства, всегда оставались внизу. Там, где в удушливой пыли подножия горы люди не жили, а выгрызали себе право на еще один вздох. ​После «инцидента» на Фестивале Фонарей Му Цин находился под негласным домашним арестом. Его лишили права посещать общую столовую — еду ему приносили в келью, словно прокаженному. Его лишили тренировочного поля. Но главное — его лишили достоинства. ​Письмо пришло тайно. Оно пахло не благовониями, как указы принца, а дешевым табаком и гарью. Его передал старый торговец углем, который раз в неделю привозил топливо для кухонь. Это была измятая полоска грубой бумаги, испачканная сажей. Всего несколько кривых иероглифов, написанных рукой соседа-сапожника: ​«Матери хуже. Лекарства кончились. Приходи, если сможешь. Мы не сможем похоронить её за свой счет». ​Последняя фраза ударила Му Цина в самое сердце. Он сжал записку так сильно, что края бумаги врезались в ладонь, а костяшки пальцев побелели до цвета кости. В этот момент весь его страх перед Наставником, всё его желание удержаться в монастыре и вся его биологическая тяга к «сияющему альфе» сгорели в пепле этой записки. ​Ему было плевать на отстранение. В его мире, лишенном золотых дворцов и божественного предназначения, была только одна абсолютная правда: его мать. Женщина, которая ослепла от шитья чужих шелков, чтобы он мог купить свою первую деревянную саблю. Если он не спустится сейчас, она умрет в одиночестве, на сырой циновке, под аккомпанемент равнодушного кашля таких же нищих соседей. ​ Спуск с горы занял почти четыре часа. Му Цин не мог воспользоваться главной дорогой — там стояли патрули, а Фэн Синь, вечно бдительный пес принца, наверняка заметил бы его отсутствие. Он шел тайными тропами, предназначенными для сборщиков хвороста и беглых рабов. ​Он обдирал ладони о колючий кустарник, скользил по мокрому мху и падал в овраги. Его тело, всё еще ослабленное недавним гормональным всплеском и ударной дозой подавителей, ныло от боли. Сердце колотилось в горле. Каждый раз, когда ветка хрустела под ногой, он вздрагивал, ожидая услышать окрик или почувствовать руку на плече. ​Он ждал преследования. Где-то в самой потаенной, самой наивной глубине души он даже — о позор! — ждал, что Се Лянь узнает. Что принц, в своем бесконечном, всеобъемлющем милосердии, догадается о его беде. Что он пришлет Фэн Синя с кошелем золота или сам явится на облаке, говоря: «Почему ты не сказал мне? Я помогу». ​Но за его спиной была лишь ледяная, равнодушная тишина горного леса. ​Никто не пришел. Никто не остановил его. Никто не предложил помощи. Мир Се Ляня существовал параллельно его миру, и эти прямые никогда не пересекались по-настоящему. Принц помогал, когда это было красиво — на площади, под светом фонарей, в пылу спарринга. Но настоящая беда не была красивой. Она не пахла вишней. Она пахла нищетой. ​Трущобы у подножия горы встретили его привычным хором: визгом голодных детей, руганью пьяниц и едким, застоявшимся запахом нечистот. Здесь не было места соснам и ладану. Здесь пахло гнилью и безнадежностью. ​Му Цин толкнул покосившуюся дверь лачуги, которая когда-то была его домом. ​— Мама? ​Внутри было темно и холодно. Единственная свеча давно догорела. На узкой кровати, укрытой рваным одеялом, лежала женщина. Её лицо, когда-то красивое, теперь было серым, кости обтянуты тонкой, как пергамент, кожей. Губы потрескались от жара. ​Му Цин бросился к ней, падая на колени прямо в грязь. Её рука — сухая, горячая, похожая на лапу птицы — коснулась его плеча. ​— Цин-эр... — прошептала она, едва открывая глаза. — Ты вернулся... Ты... принес лекарство? Старый Лао сказал, что оно очень дорогое... ​Му Цин замер. Его сердце словно сжали ледяные тиски. В его карманах было лишь три медные монеты — всё, что удалось скопить за полгода, отказывая себе в покупке новых сапог и дополнительной порции риса. Этого не хватило бы даже на то, чтобы аптекарь просто взглянул в его сторону. ​— Да, мама. Сейчас... я принесу. Всё будет хорошо. Потерпи еще немного, — солгал он. Каждое слово выходило с трудом, царапая горло. Он чувствовал, как внутри него всё выгорает от жгучего, ядовитого стыда. ​Весь остаток дня Му Цин провел в лихорадочном бреду поиска. Он бросился на рынок, предлагая себя в качестве грузчика. Но хозяева складов лишь окидывали взглядом его хрупкую фигуру и серые одежды монастыря. ​— Ученик Хуанцзи? — сплевывал один из них. — Иди отсюда, парень. Нам нужны быки, а не неженки из храма. Или ты пришел сюда проповедовать нам о Небесном равновесии? Иди, поешь своих облаков! ​ Му Цин пытался заложить в ломбард свой тренировочный пояс. Это была единственная вещь, связывающая его с мечтой о вознесении. Потертая ткань, знак его принадлежности к элите. Хозяин лавки, жирный альфа с сальными пальцами, повертел пояс в руках и рассмеялся Му Цину прямо в лицо. ​— За это тряпье? За этот кусок крашеной пеньки? Мальчик, я за день выбрасываю больше мусора. Убирайся, пока я не позвал стражу. ​Когда стемнело, Му Цин сидел на пороге своей хижины. Его руки были разбиты в кровь о стены домов, которые он бил в бессильной ярости. Он смотрел на горизонт, где на вершине горы Тайцан сияли огни монастыря Хуанцзи. ​ Там, в теплых залах, Фэн Синь подливал ему ароматный чай. Принц, вероятно, рассуждал о том, как важно сохранять чистоту сердца в любой ситуации. Они даже не заметили его исчезновения. Для них Му Цин был декорацией. Интересным случаем для упражнения в добродетели, когда им было скучно. Но когда дело дошло до настоящей, липкой, вонючей грязи — их святость мгновенно испарилась. ​«Для вас моя жизнь — это свиток с притчей», — думал Му Цин, и его мысли были острыми, как осколки льда. — «Вы любите спасать, но вы не любите спасаться сами. Вам легко быть благородными, когда у вас есть всё. Вы никогда не стояли перед выбором: честь или жизнь матери». ​Мать снова зашлась в кашле. Му Цин вбежал внутрь и увидел на циновке свежее пятно крови. Оно было темным, почти черным. Он понял: времени нет. Если он не достанет корень женьшеня и подавители жара в течение часа, к утру он будет копать могилу в мерзлой земле за околицей. ​Он вышел на улицу, надвинул капюшон пониже и направился к богатому кварталу. Там находилась лучшая аптекарская лавка в округе. Му Цин простоял в тени соседнего переулка около часа, наблюдая. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — волчьим. ​Когда аптекарь, отвлекшись на важного клиента в богатых шелках, отошел к задним полкам, Му Цин скользнул внутрь. Он не раздумывал. Он не сомневался. Он больше не был учеником Хуанцзи. Он был сыном, который не позволит своей матери умереть. ​Его пальцы, привыкшие к рукояти меча, молниеносно схватили заветный сверток. ​ — Эй! Вор! Держи вора! — закричал помощник аптекаря, выходя из подсобки. ​Му Цин бросился бежать. Его преследовали два квартала. Крики за спиной смешивались со звоном в ушах. Он петлял по трущобам, которые знал с детства, как свои пять пальцев. Перемахивал через высокие заборы, прыгал через канавы с отбросами. Его легкие горели, словно в них налили расплавленный свинец. ​Уже у самого дома он почувствовал резкую боль в боку. Перелезая через ограду, он не заметил острого штыря. Металл глубоко вошел в плоть, разрывая кожу и мышцы. Му Цин упал на землю, но тут же вскочил, прижимая заветный сверток к груди так, словно это было самое ценное сокровище во вселенной. ​Он вернулся домой, едва дыша. Рана на боку быстро мочила серую рубаху кровью, окрашивая её в зловещий багровый цвет. Но он не обращал на это внимания. Его движения были механическими, выверенными. ​Всю ночь он сидел у очага, раздувая крошечный огонь. В хижине пахло горькими травами, паленым углем и металлической вонью его собственной крови. Му Цин варил лекарство. Он смотрел в кипящий котел и видел там отражение своей жизни — такую же темную, бурлящую и горькую жидкость. ​ Мать выпила отвар, почти не приходя в сознание. Через час её дыхание выровнялось, а жар начал спадать. Она забылась тяжелым, но исцеляющим сном. ​Му Цин сидел рядом, привалившись спиной к холодной стене. Его бил озноб. Он смотрел на свои окровавленные руки и понимал: сегодня он окончательно переступил черту. Он стал вором. Преступником. Если в монастыре узнают об этом — его вышвырнут с позором, предварительно сломав ноги или меридианы. ​А Се Лянь... О, Се Лянь никогда бы так не поступил. Принц бы нашел «благородный» выход. Он бы договорился, он бы убедил аптекаря своей чистотой, или просто заплатил бы золотом, которого у него всегда было в избытке. Се Ляню легко быть святым, потому что мир для него создан из мягкого шелка. ​Му Цин закрыл глаза. В памяти всплыл образ принца в белых одеждах на тренировочном поле. Раньше этот образ вызывал у него лишь глухое раздражение и зависть. Теперь же в его душе не осталось места для зависти. Только ледяная, абсолютная, кристально чистая ненависть. ​ ​В ту ночь Му Цин окончательно понял: в этом мире нет ни богов, которые слышат молитвы бедных, ни героев, которые приходят вовремя. Есть только те, кто держит плеть, и те, кто под ней стоит. ​Глядя на бледное, спящее лицо матери, он поклялся. Это была клятва не воина, а выжившего: он получит силу. Любой ценой. Он взойдет на самую вершину. Не для того, чтобы светить другим, а для того, чтобы больше никто и никогда не смог заставить его воровать лекарства и прятаться в канавах. Рассвет над горой Хуанцзи был холодным, пронизывающим до самых костей и совершенно безжалостным. Он не приносил облегчения, как обещали священные тексты; он лишь обнажал то, что Му Цин так отчаянно пытался скрыть в ночных тенях. Свет утра был его врагом, предателем, выставляющим напоказ каждую каплю крови и каждую складку грязной, провонявшей трущобами одежды. ​Му Цин пробирался вверх по западному склону, там, где тропы были наиболее крутыми и опасными. Он цеплялся онемевшими пальцами за острые камни, чувствуя, как под ногти забивается земля. Каждый рывок вверх отдавался в теле ослепительной вспышкой боли. Рана в боку, полученная при бегстве от аптекарской стражи, пульсировала в такт его бешено бьющемуся сердцу. ​Самодельная повязка из обрывка старой рубахи давно пропиталась кровью насквозь. Она стала тяжелой, липкой и ледяной; она скользила по коже, словно мерзкий гад, высасывающий из него остатки жизни. ​В голове шумело. Перед глазами, как в лихорадочном бреду, всплывал образ матери. Её сухие, горячие руки, её прерывистое дыхание, её тихий шепот благодарности, когда он вложил в её ладонь драгоценное лекарство. Ради этого стоило стать вором. Ради этого стоило рискнуть изгнанием. Никто в монастыре не знал о её существовании. Му Цин тщательно охранял эту тайну, боясь, что его нищее прошлое станет окончательным приговором. Для всех в Хуанцзи он был «одиночкой из ниоткуда» — загадкой без корней, заносчивым омегой, чья гордость казалась неоправданной. ​Теперь осталось только одно — исчезнуть в своей келье раньше, чем ударит утренний колокол. Если его поймают на самовольной отлучке — вышвырнут. Если увидят рану — начнут задавать вопросы, на которые у него нет ответов. Он не мог сказать правду, потому что правда означала признание в краже. А признание в краже означало позор, который падет не только на него, но и на его мать. ​Когда до заброшенных боковых ворот, скрытых за зарослями дикого бамбука, оставалось всего несколько десятков шагов, Му Цин внезапно замер. Всё его тело похолодело. ​У входа, прислонившись к массивной каменной кладке, стоял Фэн Синь. ​В предрассветных, сумерках фигура Фэн Синя казалась высеченной из цельного куска гранита. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был устремлен прямо на тропу, по которой поднимался Му Цин. Он не спал. Судя по слою инея на его плечах и покрасневшим глазам, он дежурил здесь всю ночь. ​Му Цин попытался выпрямиться. Он собрал всю свою волю, чтобы скрыть одышку, и плотно прижал локоть к раненому боку. Но измученное тело предало его. Когда он сделал шаг вперед, нога соскользнула на мокром корне. Му Цин пошатнулся и тяжело задел плечом ствол дерева. ​Скрип коры в абсолютной тишине прозвучал как оглушительный взрыв. ​ — И где же ты был? — голос Фэн Синя разрезал воздух, как удар бича. В нем не было сочувствия — только суровое осуждение и холодная ярость. ​ Му Цин медленно поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, ввалившиеся глаза сверкали лихорадочным блеском. — Не твое дело, — выдохнул он через силу. — Уйди с дороги. Дай пройти. ​Фэн Синь не шелохнулся. Напротив, он сделал шаг вперед, перекрывая единственный проход. Его ноздри расширились, улавливая запахи, которые принес с собой Му Цин. — От тебя несет гарью, дешевым рынком, вонью городских канав и... — Фэн Синь осекся, принюхиваясь острее. — Кровью? Ты во что ввязался, паршивец? Сбежал из монастыря под покровом ночи, чтобы участвовать в бандитских разборках в городе? Или решил, что быть учеником Хуанцзи тебе наскучило и ты нашел себе «профессию» подобающего уровня? ​— Пропусти меня! — Му Цин попытался оттолкнуть его, но Фэн Синь стальной хваткой вцепился в его плечо. Боль в боку ослепила Му Цина. Он согнулся пополам, и его рука непроизвольно соскользнула, открывая ужасающее багровое пятно на серой ткани. ​Лицо Фэн Синя мгновенно изменилось. Презрение сменилось мрачной тревогой, смешанной с гневом. — Ты ранен. И это не царапина от веток. Кто это сделал? С кем ты дрался? На кого ты работаешь по ночам, Му Цин? ​— Я... упал в лесу, — Му Цин выплюнул ложь, едва шевеля сухими губами. — Наткнулся на острый обломок скалы. Просто несчастный случай. ​ — Врешь! — Фэн Синь встряхнул его, отчего в глазах Му Цина потемнело. — Это след от клинка или заточенного железа. Ты выглядишь как вор, который удирал через заборы. Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Его Высочество заметил твое отсутствие еще до полуночи! ​Сердце Му Цина пропустило удар. — Он... заметил? ​ — Он решил, что с тобой что-то случилось после того инцидента в прачечной. Что ты не выдержал и... — Фэн Синь скривился. — Он всю ночь не ложился. Метался по комнате, хотел идти искать тебя в лесу. Ты заставил принца волноваться из-за своей никчемной персоны! ​В этот момент за воротами раздались быстрые, легкие шаги. — Фэн Синь? Это он? Он нашелся? ​Се Лянь выбежал из ворот, задыхаясь. На нем была простая мантия, волосы были небрежно перехвачены лентой. Он выглядел измотанным, но стоило ему увидеть Му Цина, как его лицо осветилось невероятным облегчением. ​ — Му Цин! Слава Небесам... ​Но он замер в двух шагах, когда взгляд упал на окровавленный бок ученика. Облегчение мгновенно сменилось ужасом. — Му Цин! — Се Лянь протянул руки, его голос дрожал. — О боги, ты ранен... Что случилось? Где ты был? ​Му Цин почувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения к самому себе. Се Лянь не знал о его матери. Он не знал о нищете. В его идеальном мире люди не воровали лекарства, потому что у них не было в этом нужды. Принц смотрел на него так, словно Му Цин был благородной жертвой обстоятельств, загадкой, которую нужно разгадать и спасти. ​ — Ваше Высочество, он ранен, — мрачно доложил Фэн Синь. — И он лжет. Я уверен, он был в городе и ввязался в недоброе дело. Нам нужно отвести его к Наставнику, пусть разбираются стражи. ​ Се Лянь подошел ближе. Его аромат — весенний ветер и горный снег — окутал Му Цина, заставляя того почувствовать себя еще более грязным. Принц осторожно коснулся края пропитанной кровью рубахи. ​— Неважно, где он был, — тихо, но твердо произнес Се Лянь, глядя Му Цину прямо в глаза. — Важно то, что если Наставник увидит его в таком виде, его выгонят без права объяснений. Фэн Синь, помоги мне. Мы отведем его в мои покои. ​— Ваше Высочество! — Фэн Синь почти задохнулся от возмущения. — Вы хотите укрывать его? Вы — Наследный принц Сяньлэ, вы не можете покрывать того, кто, возможно, совершил преступление! ​ — Если человек страдает, мы должны помочь, — отрезал Се Лянь. — Фэн Синь, это не обсуждается. Подхвати его с другой стороны. ​ ​Пока они вели его через пустые, сонные коридоры, Му Цин чувствовал себя призраком. Его колотило в ознобе — то ли от потери крови, то ли от невыносимой близости Се Ляня. Он чувствовал на себе тяжелый, подозрительный взгляд Фэн Синя и странный, полный печального сочувствия взгляд принца. ​В покоях Се Ляня пахло благовониями и чистотой. Му Цина усадили на мягкую кушетку. Се Лянь действовал быстро: он сам принес чашу с теплой водой, чистые бинты и драгоценные мази, присланные из дворца. ​— Почему ты молчишь? — спросил Се Лянь, осторожно промывая рану. Му Цин зашипел, впиваясь пальцами в шелковую обивку. — Скажи мне правду. Я никому не выдам. Кто-то в монастыре угрожает тебе? Тебе нужны деньги? Ты ввязался в долги из-за... чего-то важного? ​— Просто... личные дела, — выдавил Му Цин, глядя в пол. — Я не могу сказать. Пожалуйста, просто... оставьте меня. ​— «Личные дела» не оставляют таких дыр в боку, — подал голос Фэн Синь, стоя у двери как конвоир. — Ты выглядишь как преступник, который удирал от городской стражи. Скажи честно, Му Цин: ты воровал? ​ Му Цин вздрогнул. Фэн Синь попал в самую точку. Но признаться — значило разрушить всё. — Думай что хочешь, — холодно бросил он. — Я никого не просил меня спасать. Ваше Высочество, зачем вы это делаете? Вам не кажется, что ваше милосердие — это просто способ почувствовать себя лучше за мой счет? ​Фэн Синь сделал шаг вперед, его рука легла на рукоять меча. — Как ты смеешь так разговаривать с Его Высочеством?! ​Се Лянь поднял руку, останавливая Фэн Синя. Он не выглядел рассерженным. Скорее — глубоко опечаленным. — Му Цин, я не думаю, что я «лучше» тебя. Но я вижу, что ты ведешь себя так, словно мы — твои враги. Я нарушаю правила этого места, я лгу Наставнику, чтобы ты мог остаться. Фэн Синь рискует вместе со мной. Мы просто хотим понять... почему ты так отчаянно пытаешься всё сделать в одиночку? ​ «Потому что у меня нет выбора», — кричал Му Цин внутри себя. — «Потому что у вас есть мир, который вас защищает, а у меня есть только я и моя умирающая мать. Если я признаюсь, что я вор, вы не поймете „почему“. Вы просто увидите грех». ​— У каждого свои тайны, Ваше Высочество, — вслух произнес он, глядя в сторону. — Ваша тайна — это ваше слепое милосердие, которое когда-нибудь вас погубит. Моя тайна — это то, как я выживаю в мире, где у меня нет принцев за спиной. ​ Се Лянь долго смотрел на него. В его взгляде не было осуждения, только тихая, пугающая Му Цина мудрость. Принц вздохнул и продолжил бинтовать рану. Его руки были удивительно нежными. ​— Пусть будет так, — прошептал он. — Если ты не готов говорить сейчас, я подожду. Но пообещай мне одно: больше не исчезай так. Я... я действительно испугался, что с тобой случилось что-то непоправимое. ​Му Цин ничего не пообещал. Он сидел в лучах восходящего солнца, одетый в чужую чистую рубаху из тончайшего шелка, и чувствовал себя самым грязным существом на свете. ​Они не знали о матери. Они не знали о краже. Они спасали его, придумав себе образ «гордого, но попавшего в беду ученика». И эта их слепая вера ранила Му Цина сильнее, чем любой нож. Каждый раз, когда Се Лянь улыбался ему, Му Цин чувствовал, как внутри него растет ком из благодарности и ненависти. Благодарности за спасение. Ненависти за то, что это спасение было куплено ценой лжи. ​Через час, когда Му Цин смог самостоятельно стоять, Фэн Синь вывел его из комнаты. У самого выхода в коридор слуг Фэн Синь схватил его за воротник и прижал к стене. ​— Слушай меня, — прошипел он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Я не знаю, что ты скрываешь. Но если окажется, что твои «дела» бросают тень на Его Высочество или втягивают его в твою грязь — я лично тебя придушу. Мне плевать на твои раны. Его Высочество слишком добр, чтобы видеть в тебе то, что вижу я. Но я не спущу с тебя глаз. ​Му Цин посмотрел на него и вдруг горько усмехнулся. — Ты видишь во мне вора и лжеца, Фэн Синь? Что ж... поздравляю. Твое зрение куда острее, чем у твоего господина. Но помни: иногда ложь — это единственное, что позволяет правде дышать. ​Он оттолкнул руку Фэн Синя и побрел к своей келье. Кровь на сером шелке была отстирана, но пятно на его душе стало вечным. В ту ночь Му Цин окончательно понял: он никогда не станет частью их мира. Он всегда будет тенью, вором, омегой, чье выживание — это бесконечная череда преступлений против святости, которой так дорожил Се Лянь. ​И самым страшным было то, что он начал ненавидеть Се Ляня не за его силу, а за то, что тот заставил его чувствовать себя должником. Долг, который нельзя выплатить, — это самая тяжелая цепь в мире.