Моё королевство

Люциус брезгливо оглядел предложенный табурет, покрытый слоем серой кожевенной пыли, но всё же сел, аккуратно подобрав полы дорогого плаща. Его холёные пальцы, привыкшие к эфесам парадных рапир и кубкам, нервно постукивали по колену. — Стереть улыбку, лекашка? — граф процедил это сквозь зубы, вскинув подбородок. — Ты выбираешь слишком громкие метафоры для человека, от которого несет дешевым табаком. Блэк уверял меня, что ты стратег. Пока что я вижу только бунтовщика из канавы, который начитался запрещённых трактатов. Что у тебя есть, кроме этой грязной карты и дюжины оборванцев с вилами? Джон не сел обратно. Он остался стоять, слегка опершись ладонями о край стола и нависая над графом. Этот приём всегда работал с высокомерными аристократами — лишить их преимущества в росте, заставить смотреть снизу вверх. — У меня есть то, чего у вас, граф, не осталось, — вкрадчиво, почти ласково начал Джон. Карие глаза впились в лицо Люциуса, подмечая, как дернулась жилка на его виске. — У меня есть понимание того, как работает политика. Вы хотите вернуть свои виноградники и Южный Предел? Не лгите себе. Вам плевать на землю. Вам плевать на лозы и на доход с бутылки. Вам нужно, чтобы Джодах Ави — этот праведник в шёлковых чулках — признал, что он совершил ошибку. Вы хотите увидеть его сломленным. — Заткнись, — прошипел Люциус, лицо мгновенно пошло красными пятнами. Он наполовину вытащил из ножен узкий стилет, но Джон даже не шелохнулся. Ланцет в его рукаве остался лежать неподвижно. Джон знал: Люциус не ударит. Трусость дворян всегда скрывается под маской гордости. — Зачем мне затыкаться, если я говорю правду? — Джон наклонился ещё ниже. — Джодах не только отобрал ваши земли, а сделал это с улыбкой. Он сказал вам, что это «ради блага короны», верно? Он отнёсся к вашему фамильному величию как к досадному сору, который нужно вымести из его идеального плана. Он не ненавидел вас, Люциус. Это самое страшное, правда? Он вас просто не заметил. Эти слова попали точно в цель, как скальпель, вскрывающий застарелый абсцесс. Люциус замер. Стилет медленно вернулся в ножны с едва слышным щелчком. Его глаза, только что горевшие спесью, потемнели от застарелой, удушающей обиды. Джон попал в самую глубокую рану графа: Джодах лишил его статуса мимоходом, даже не посчитав Люциуса достойным личной аудиенции. Король просто подписал указ между чтением и обедом. — И что ты предлагаешь? — голос Люциуса стал тише, потеряв свою звенящую надменность. — Устроить резню в замке? У Джодаха три полка личной гвардии. Они фанатики, которые готовы умереть за него. — Нам не нужна резня на улицах. Нам нужна изоляция, — Джон выпрямился, возвращая себе холодный, расчётливый тон. — Ваши наёмники, граф. Мне нужны три сотни ваших ветеранов с Южного Предела. Но не для штурма. Они должны перекрыть поставки продовольствия по южному тракту. Блэк обеспечит задержку пороха с северных заводов, а орден... орден сделает так, что город останется без духовной поддержки. Когда у гвардии Джодаха закончатся солонина и чистая вода, их фанатизм растает на глазах. Люциус долго смотрел на карту, словно пытался разглядеть на ней доказательства слов Харриса. Затем он поднял глаза на Джона — в них больше не было презрения к «лекашке». Было что-то другое. Сухое и злое признание равенства в ненависти. — Мои люди перекроют тракт через три дня, Харрис, — глухо произнёс Люциус, поднимаясь. — Но если это ловушка, если Блэк проболтается королю... я лично прослежу, чтобы твои внутренности украсили ворота замка. — О, граф, — Джон ядовито усмехнулся, убирая карту со стола. — Мои внутренности вряд ли понравятся королевским воротам. До встречи на пепелище. Когда Люциус ушёл, растворившись в сыром тумане пригорода, Джон не стал тратить время на отдых. Ночь катилась к рассвету, а у него оставался самый сложный элемент — Эмрис. Встреча была назначена в подвалах заброшенного монастыря Святого Лазаря на окраине столицы. Здесь, среди полуразрушенных гробниц Изначальный Волшебник и глава ордена чувствовал себя в безопасности. Эмрис сидел за массивным каменным столом, на котором горела единственная толстая свеча. Длинная серая борода спускалась на грудь, а тяжёлые надбровные дуги скрывали глаза, полные вековой усталости и глухого упорства. Рядом с ним стоял Блэк, который выглядел так, словно его вели на плаху — он то и дело вытирал пот со лба рукавом. — Ты опоздал, лекарь, — сухо произнёс Эмрис, едва Джон переступил порог крипты. Голос старика рокотал как отдалённый гром. — Магистр Блэк показал мне бумаги. Если то, что там написано — правда, то Джодах Ави посягнул на то, что не принадлежит ни одному земному монарху. Он хочет забрать хроники ордена и лишить нас голоса в совете. Джон подошёл к столу, остановившись напротив мага. В руке он держал небольшую кожаную сумку, которую молча положил на камень. Внутри что-то глухо звякнуло. — Это лишь первый шаг. Джодах строит свой Великий Собор на севере не ради веры, а ради себя. Он хочет объединить светскую власть и духовную в одних руках. Эмрис сжал кулаки. Его пальцы, покрытые старческими пигментными пятнами, задрожали от гнева. — Король поставлен над нами Богом... — начал было старик свою привычную догму, но Джон резко, безжалостно перебил его. — Бог не подписывает указы об отрубании рук кузнецам, Эмрис! — голос Джона на мгновение сорвался на хлыстообразный щелчок. — Бог не морит голодом четверть столицы ради золотых витражей. Джодах считает себя выше ордена, выше законов, выше самого неба. Вы хотите ждать, пока его ландскнехты придут запечатывать ваши алтари? Блэк сзади испуганно пискнул, но Джон даже не обернулся. Он смотрел прямо в глаза Эмрису, чуть ли не заставляя старого мага захлебнуться собственным страхом перед потерей влияния. Джон знал психологию этих святош: они могли простить королю нищету народа, но никогда не простили бы покушения на свои привилегии. — Что ты хочешь от ордена? — наконец спросил Эмрис, и его голос заметно потерял былую силу. — В день, когда начнётся... операция, — Джон намеренно избегал слова «бунт», чтобы не пугать старика, — ваши послушники должны выйти на улицы. Не с оружием. С крестами и хоругвями. Они должны объявить народу, что Джодах Ави лишен благословения ордена. Что его Собор — это гнездо гордыни. Когда толпа услышит это от вас, у них исчезнет последний страх перед королевской стражей. Религия — отличная идея, Эмрис. Вы усыпите их страх, а я сделаю всё остальное. Эмрис долго молчал, глядя на пламя свечи. На его лице отражалась тяжёлая, мучительная борьба между вековой привычкой подчиняться короне и животным страхом за будущее своего ордена. Наконец, он медленно наклонил голову. — Хорошо. В следующее воскресенье, во время утренней литургии, мы объявим о греховности помыслов короля. Но помни, Харрис... если ты прольешь слишком много крови праведников, небо проклянет и тебя. — Небо и так не слишком ко мне благосклонно, преподобный, — Джон усмехнулся, забирая пустую сумку. — Увидимся на площади. Уже на рассвете, возвращаясь в свою лавку по тёмным, обледенелым заулкам, Джон внезапно остановился. Воздух был морозным, кусачим. Он поднял голову и сквозь прореху между крышами домов снова увидел шпиль Дункельштайна. В голове против воли всплыли слова Блэка о короле: «Сытое брюхо к молитве глухо. Пусть постятся». Джон почувствовал, как зубы сводит от ярости. Эта чистая жестокость Джодаха, упакованная в благородные намерения, пугала его куда больше, чем если бы король был обычным пьяницей и самодуром. С самодуром можно договориться или откупиться. Но как договориться с тем, кто искренне считает себя святым, пока под его ногами умирают дети? «Скоро я заставлю тебя дышать тем же гнилым воздухом, которым дышу я и почти все остальные люди нашей страны.» — подумал Джон, и его пальцы в кармане до боли сжали холодную рукоять ланцета. Взгляд Джона задержался на изгибе далекой башни, где за окнами, как он знал, скрывался его главный враг. И в этой ненависти, горькой и осязаемой, уже начинал прорастать странный, извращённый азарт.