Анатомия яда

В витражное окно у камина с глухим, настойчивым скрежетом когтей билась крупная полярная сова. За стеклом тускло поблескивал запечатанный флакон из тёмного стекла — личный знак Северуса Снейпа. Этот звук бахнул по мозгам, мгновенно возвращая контроль над телом. Малфой резко, будто обжёгшись о раскалённое железо, разжал пальцы на её бёдрах и практически швырнул Гарриет обратно на пол. Она едва удержалась на ногах, уперевшись ладонями в деревянный косяк, тяжело и рвано дыша. Губы её горели, искусанные и припухшие, а полы школьной мантии, распахнутой настежь, уродливо свисали с плеч. В потемневших зелёных глазах плескалась дикая, паралитическая ярость — на него и на саму себя. Драко отступил на три шага назад, судорожно, дрожащими пальцами поправляя воротник измятой шёлковой рубашки. На его лицо в секунду вернулась маска запредельного, сокрушительного высокомерия, хотя в серых стеклянных глазах всё ещё клокотал неуправляемый пульс. Ему было тошно от самого себя. От того, как легко гриффиндорская замарашка переписала его хвалёный холод всего одним хриплым звуком его имени. И эту блевотную волну позора он намеревался до капли перелить в неё. Он подошёл к окну, резко распахивая витражную створку и впуская в комнату струю ледяного предрассветного воздуха. Грубо вырвав из лап совы чернильно-синий флакон Снейпа, Малфой со стуком швырнул его на дубовый стол прямо перед ней. — Крёстный прислал твою очередную порцию лекарства от безумия, Поттер, — прохрипел он сквозь плотно сжатые зубы, кривя рот в брезгливой ухмылке. — Пей. А то от тебя уже за версту несёт этой чернокнижной гнилью. Он сделал паузу, напрочь игнорируя то, как её кулаки сжались до белизны в костяшках. Драко сделал ещё один шаг к двери своей спальни, но перед тем как взяться за круглую ручку, обернулся и прицельно, с извращённым, садистским удовольствием вонзил в неё финальный вербальный клинок: — Ты ведь так усердно строишь из себя святую девственницу Хогвартса. Устраиваешь трагедии, рыдаешь на могилах. А на деле… до чего же быстро ты забыла свою большую, великую любовь. Как там его звали? Седрик? Гарриет будто со всей дури ударили под дых. Воздух из лёгких вышибло в секунду. Это имя, брошенное им в этой грязной, полураздетой темноте, прозвучало как выстрел в упор. — Ты скакала на моих бёдрах, Поттер, — вкрадчиво, почти шёпотом протянул Драко, наслаждаясь тем, как стремительно бледнеет её лицо. — Вжималась в мой пах и хрипела моё имя без капли своего гриффиндорского стыда. Пока твой идеальный хаффлпаффский мальчик мирно спит и думает, какая у него чистая, правильная женщина. Оказывается, твоя хвалёная верность до гроба стоит всего одного хорошего удушения у двери. Каково это — предать его память за пару секунд животного адреналина со слизеринским подонком? Гарриет судорожно сжала челюсть, чувствуя, как по венам разливается чистый, парализующий яд. Циничный, прицельный удар по её самому больному шраму пробил её последнюю ментальную защиту. Ей хотелось орать от бессилия и боли, потому что этот ублюдок был прав. — Убирайся в свою нору, Поттер, — леденяще выплюнул Драко. — Пей своё блокирующее дерьмо. Малфой круто развернулся на пятках, демонстративно вытирая рот тыльной стороной ладони, будто испачкался в гнилой слизи, и скрылся за дверью своей спальни, громко хлопнув ею и заперев её на засов. Гарриет осталась стоять в полумраке в полном одиночестве. Тьма внутри её головы, подпитанная этой сокрушительной, грязной виной, снова довольно, торжествующе заскалилась, пуская новые корни прямо под её кожей. Поттер судорожно стёрла с губ вкус его мятного табака и железа, слепо потянулась к тёмному флакону на столе и сорвала пробку дрожащими ногтями. Ей нужно было вернуть себя. Смыть этот порочный бред до того, как проснется замок. Она в несколько судорожных глотков осушила горькое, вяжущее варево Снейпа, чувствуя, как Тьма неохотно прячется обратно под подкорку. Мир раскололся на мелкие осколки. Война слов закончилась, и Гарриет, судорожно перехватив полы мантии на груди, поспешно скрылась в своей комнате, тихо заперев дверь на засов. Гарри сползла спиной по деревянному полотну двери, тяжело роняя голову на колени. В запертой комнате было темно и паралитически холодно, но её кожу до сих пор жгло. Снейповское варево удушливым щитом сковало подкорку, заталкивая чертовщину обратно, но оно ни хрена не помогало против того яда, который Малфой впрыснул прямо в её совесть. «До чего же быстро ты забыла свою большую любовь…» Она судорожно, до боли зажмурилась. Слова этого ублюдка продолжали уродливой вибрацией стоять в ушах, выбивая из лёгких последние остатки воздуха. Гарриет поднялась на ватных, подкашивающихся ногах и слепо, на автопилоте сделала несколько шагов к настенному зеркалу. Блеклый предрассветный свет, едва пробивавшийся сквозь окно, безжалостно подсветил её отражение. Она тупо уставилась на растрёпанные чёрные волосы, липкий пот на лбу и припухшие, искусанные в кровь губы, которые всё ещё помнили вкус его мятного табака и железа. Под распахнутой мантией бледная кожа шеи казалась беззащитной, обнажённой, а во рту всё ещё стоял удушливый привкус его леденящих, порочных обвинений. Из глубины амальгамы на неё смотрела дешёвка. Трусливая, сломанная гриффиндорская подстилка, которая хрипела имя слизеринского подонка. Накатившая волна удушливого, парализующего отвращения к самой себе пробила все ментальные щиты. Гарриет не выдержала. Глухой, звериный спазм бешеной злости рванул изнутри без всякой магии. Она резко, наотмашь выкинула руку вперёд. Тяжёлый удар кулака пришёлся прямо в центр стекла. Глухой, хлёсткий треск разорвал звенящую тишину спальни. Зеркало мгновенно покрылось уродливой, ломаной паутиной трещин и с сухим звоном осыпалось на каменный пол сотнями острых, сверкающих осколков. Один из них глубоко полоснул её по костяшкам пальцев. Крупная, тёмная капля крови сорвалась с пореза и упала на серый камень, но Гарриет даже не вздрогнула. Физическая боль была ничем по сравнению с тем филиалом ада, что выжигал её изнутри. Оставшуюся часть ночи она провела без сна. Поттер тупо сидела на краю постели, обхватив руками колени, и неподвижно смотрела на серый, колючий туман, медленно заполнявший пространство за окном. В висках мелко, предупреждающе покалывало, ломило суставы, а грудную клетку сдавливало тисками. Это были самые длинные, изнуряющие часы в её жизни. Часы тотального, звенящего одиночества, в которых она методично, по кусочкам собирала себя заново на руинах собственной гордости. Когда первые холодные лучи утреннего солнца безжалостно подсветили летающие в комнате пылинки, Гарриет медленно поднялась. В зелёных глазах больше не было детской растерянности или беспомощности пойманного ребёнка. Там застыл свинцовый, мертвенно-холодный гранит. Она судорожно, до упора застегнула жёсткий воротник новой рубашки под самый подбородок, наглухо пряча от мира свой позор. Фасад спасительницы магической Британии мог осыпаться серым пеплом, её мир мог быть расколот на мелкие части, но пути назад больше не существовало. Гарриет глубоко, рвано перевела дыхание, глядя на разбитое стекло под ногами. И в эту секунду, затягивая петлю воротника, она дала себе жесткое, сокрушительное обещание: больше ни одна живая тварь в этом замке — ни Снейп с его чернильными бутылками, ни Седрик со своей праведной любовью, и уж точно ни этот платиновый монстр — никогда не сможет её надломить. *** В Большом зале перед самым началом уроков воздух звенел и дрожал от бешеного напряжения, густого парадного парфюма и приторного тыквенного сока. Столы факультетов ломились от утренних блюд, а вокруг стоял привычный, раздражающий гул. Студенты громко болтали, делились сплетнями и планами на предстоящее министерское торжество. Гарриет сидела на самом краю гриффиндорской скамьи, упрямо сжимая пальцами глиняную кружку с остывшим черным кофе. Но в этот день она впервые за всё время после войны решилась полностью уничтожить свои привычные, глухие каноны одежды. Мешковатая школьная мантия-саван была брезгливо брошена в спальне. На Гарриет была строгая чёрная юбка чуть выше колена, которая безжалостно обнажала её длинные, рельефные ноги хищницы, простая белая футболка и легкий, едва заметный макияж. Чёрные пряди волос были небрежно завязаны в высокий хвост, полностью открывая бледную, чистую шею. Никаких воротников-петель. Никаких попыток спрятаться. Чистый, опасный гриффиндорский вызов. Если до войны на худой, угловатой Поттер вещи висели как на деревянной вешалке, то теперь всё изменилось. Оформившаяся женственность сделала своё дело. Короткая ткань юбки очерчивала каждый изгиб её бёдер так, словно их вывели одной резкой, порочной линией. Добрая половина парней за столами откровенно облизывалась, провожая её голодными мужскими взглядами. В воздухе звенящей удавкой висела ещё одна, самая сочная утренняя сплетня замка: великая любовь до гроба закончилась. О её громком, окончательном разрыве с Диггори знали абсолютно все. Рон и Гермиона сидели напротив неё, опустив глаза в тарелки и упрямо делая вид, что увлечены овсянкой. — Да они там в Министерстве окончательно свихнулись на почве своей блядской пропаганды, — Рон с силой вонзил вилку в кусок жареного бекона, даже не пытаясь понизить голос. Его рыжие брови сошлись на переносице. — «Бал Героев». Звучит как издевательство. Кингсли, конечно, мужик отличный, но эти его новые замы из чинуш… Им бы только парадные шмотки выгулять да Пророку улыбнуться. Гарри, ты вообще видела эти списки гостей? Там половина — те, кто во время битвы за Хогвартс под диванами в Министерстве прятался. — Дело не в списках, Рон, — Гермиона нервно отложила ложку, так и не притронувшись к овсянкой. Её цепкий, слишком умный взгляд мазнул по высокому хвосту Гарриет, на секунду задержавшись на её открытой бледной шее, а затем опустился к краю чёрной юбки. — Министерство пытается легализовать нормальность. Им нужен красивый фасад для прессы. И они прекрасно понимают, что без Гарриет этот бал превратится в дешёвый фарс. Грейнджер повернулась к подруге, и в её глазах проступила та самая свинцовая, аналитическая тревога: — Ты ведь не хочешь идти, Гарри? Я права? — А у меня есть выбор, Гермиона? — Гарриет сухо, без капли живых эмоций усмехнулась, делая глоток горького, остывшего кофе. Голос прозвучал сипло, чужой змеиный шелест снова едва заметно царапнул связки, но она жестко блокировала этот спазм. — Кингсли прислал официальное приглашение с личной печатью Ордена. Если Спасительница магической Британии проигнорирует этот министерский цирк, Пророк уже к утру разродится статьей о том, что Поттер окончательно слетела с катушек на почве послевоенного психоза. — Пусть только попробуют что-то вякнуть, — угрюмо буркнул Рон, набивая рот яичницей. — Но Поттер права, Гермиона. Кончай прессовать её. Пусть идёт. Кстати… — Рон резко осёкся, его взгляд на секунду остекленел, оценивая её открытые, рельефные ноги под столом, а затем он растерянно почесах затылок. — Ты это… знатно вырядилась сегодня, Гарри. Я даже сначала подумал, что у меня от недосыпа галлюцинации начались. Из-за этого твоего… ну, разрыва с Диггори, да? — Рон, завали ебало, — хлёстко, в один голос отчеканили Джинни и Гермиона. Гарри лишь натянуто улыбнулась, напрочь проигнорировав укол Уизли. Её пальцы мёртвой хваткой продолжали сжимать глиняную кружку, а внутри всё болезнечно выгорало. Покой был дешёвой иллюзией. *** Драко Малфой сидел в самом центре слизеринского стола, вальяжно откинувшись на высокую спинку стула, точно блядский король на плахе. Его взгляд намертво, блядским клеймом прирос к гриффиндорскому столу. Серые глаза казались стеклянными от бешеного выброса адреналина. Его бесило. Бесило до исступления, до темноты в глазах и глухого, блевотного отвращения к самому себе. Ревность? Чушь. Малфои не опускаются до такой нищей, ублюдской человеческой слабости. Это было чистокровное, яростное бешенство собственника. Какого хрена Поттер вырядилась в эту чертовую юбку? Где её привычные, мешковатые, мужиковатые брюки, в которых она вечно таскалась по замку, как взъерошенная замарашка? Эта гриффиндорская тварь даже не пыталась флиртовать — она просто сидела, лениво держа кружку, а её открытые, рельефные ноги и эту бледную чистую шею прямо сейчас препарировал взглядом весь Большой зал. Хуже всего было то, что за столом Слизерина творилось то же самое. Лоск его факультета трещал по швам. — Глянте, — лениво протянул Тео Нотт, и в его голосе проступила плотоядная, мужская желчь. Он завис с открытым ртом, напрочь позабыв про свой квоффл. — Наша национальная святыня соизволила спуститься с небес. Малфой, признай, девка Поттер после войны знатно округлилась в правильных местах. Короткая ткань шорт на поле была хороша, но эта юбка… Чистый, порочный восторг. — Да брось, Тео, дело не только в юбке, — Блейз Забини понимающе хмыкнул, лениво крутя в пальцах бокал с соком и не сводя глаз с её бедра. — Вы слышали утренние сплетни? Остров безопасности окончательно пошёл под воду. О разрыве Поттер и Диггори трезвонит весь Хогвартс. Золотой хаффлпаффский мальчик официально вышвырнут из её постели. Интересно, за какие гриффиндорские холмы она теперь позволит держаться по ночам? Слизеринцы вокруг коротко, сально загоготали. Паркинсон рядом собственнически прижалась холёным бедром к ноге Драко, что-то вкрадчиво шепча ему в ухо, но Малфой её не слышал. Сальные комментарии Нотта и Забини въедались ему в подкорку, как наждачная бумага по оголённой коже. Ему хотелось физически, до хруста в костях разбить Тео лицо прямо об этот дубовый стол. В его платиновой голове набатом бился тот чёртов ночной коридор спальни. Вкус её искусанных губ, её горячий, рваный ответ, её ноги, судорожно сжимающие его бёдар. Эта сука управляла его пульсом, просто сидя на гриффиндорской скамье. — Эй, Драко, — Тео резко прервал его мысли, толкнув локтем в плечо и сканируя лицо друга. — Вы ведь делите одну гостиную старост. Ну же, просвети нас, соседи всё-таки. Что у них там произошло? Из-за чего Диггори теперь стоит у камина с видом мертвенно-бледного побитого пса? Поттер нашла себе кого-то поинтереснее хаффлпаффского ванилина? — Завали ебало, Нотт, — тихо, но с такой глухой, контролируемой яростью процедил Драко, что Тео даже поперхнулся соком, а смех в кругу слизеринцев мгновенно оборвался. — Мне глубоко насрать на семейные драмы гриффиндорских трущоб. Я ни хрена не интересуюсь личной жизнью Поттер. Оставьте это дерьмо для министерских сплетников. Он сильнее сжал кожаные перчатки в кулаке, чувствуя, как ногти до крови впиваются в ладони. Потому что через весь зал он отчётливо зафиксировал, как Седрик Диггори мёртвой хваткой сжал кулаки в карманах мантии, буравив Гарриет тёмным, уничтожающим взглядом. *** Собрание старост факультетов в общей гостиной проходило в удушливой, звенящей тишине. Окна были плотно закрыты, но пробивавшийся сквозь витражи дневной свет казался неестественно ярким, безжалостно высвечивая каждую деталь. Гарриет стояла в самом центре комнаты у массивного дубового стола, удерживая в пальцах официальный пергамент с министерской печатью. На ней всё ещё была та самая строгая чёрная юбка чуть выше колена и белая футболка. Высокий хвост чёрных волос мерно покачивался за спиной, полностью открывая бледную, чистую шею. Ей нужно было зачитать новые правила Министерства относительно «Бала Героев войны»: кто из студентов допущен, какие списки патрулей утверждены и какие меры безопасности Визенгамот требует соблюдать. Её голос прозвучал тихо, ровно и пугающе отстранённо. Она фанатично держала лицо, чеканя каждую министерскую формулировку, словно это могло защитить её от того ада, что тлел в комнате. Драко Малфой даже не соизволил сделать вид, что слушает этот гриффиндорский официоз. Он сидел в глубоком кожаном кресле прямо за её спиной, вальяжно закинув длинные ноги на край стола. Одна рука небрежно покоилась на подлокотнике, пальцы сжимали кожаные перчатки. Малфой молча, хладнокровно буравив её затылок своим тяжёлым, мертвенно-стеклянным взглядом. С этой позиции, прямо перед его глазами, короткая ткань чёрной юбки слегка приподнялась, открывая сокрушительный, извращённый вид на её шёлковые, рельефные ноги. Кожа казалась бледной, безупречно гладкой в лучах солнца. И от этого зрелища у Драко в секунду сорвало последние предохранители чистокровного рассудка. Пульс бахнул в ушах оглушительным набатом. Кровь прилила вниз с такой сокрушительной силой, что в паху мгновенно рванул резкий, неуправляемый взрыв эрекции. Член до боли, словно раскалённый кол, упёрся в плотную ткань брюк. В его платиновой голове, напрочь выжигая остатки хвалёного хладнокровия, вспыхнула дикая, порочная, блядская мысль. Ему до одурения, до темноты перед глазами хотелось подняться прямо сейчас. В два широких, хищных шага сломать эту дистанцию. Сорвать с неё этот дурацкий министерский пергамент, нагло, наотмашь задрать эту чёртову короткую юбку вверх и отыметь Поттер жёстко, без прелюдий, прямо здесь — на этом массивном дубовом столе, на глазах у всех этих ничтожеств, у застывших от ужаса старост других факультетов. Чтобы они все видели, как великая спасительница Британии судорожно хрипит его имя, выгибаясь под его телом. Чтобы стереть её спесь раз и навсегда. Малфой до скрежета сжал челюсть, маскируя этот сумасшедший адреналин за маской мёртвого, леденящего высокомерия. Его пальцы до белизны в костяшках смяли кожаные перчатки. Петля его собственной животной жажды затягивалась на его шее до полного удушья, пока Гарриет продолжала ровно дышать, зачитывая списки Министерства. *** Старосты других факультетов покидали общую гостиную торопливо, почти бегом, инстинктивно считывая вибрирующее в воздухе удушливое напряжение. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с глухим, хлёстким стуком, отрезая комнату от внешнего мира. Они остались вдвоём. Гарри застыла у массивного стола. Внешне она оставалась куском мертвенно-холодного гранита, но внутри неё от этого звенящего безмолвия всё судорожно сжалось. Снейповское чернильно-синий состав мёртвой хваткой сковывал подкорку, блокируя Тьму, но оно ни хрена не помогало против того первобытного, животного страха, который заставлял её сердце херачить в рёбра. Она спиной чувствовала его стеклянный, сканирующий взгляд. На автопилоте, стараяся не выдать судорожную дрожь в пальцах, она начала методично собирать разбросанные по столешнице министерские пергаменты. Сзади раздался глухой, шуршащий звук — Драко наконец-то лениво убрал длинные ноги с края стола. Шаги его грубых ботинок по ковру были медленными, тихими и пугающе уверенными. Малфой ломал дистанцию хладнокровно, точно породистый зверь, который выходит на финишную прямую охоты. Гарриет резко развернулась к нему лицом, упираясь поясницей в край стола и мёртвой хваткой сжимая свитки в кулаках. Короткая чёрная юбка натянулась. Высокий хвост чёрных волос качнулся, открывая бледную, чистую шею. В изумрудных глазах полыхнул дикий гриффиндорский огонь — её последняя, отчаянная баррикада.Малфой остановился в каком-то сантиметре от неё. Слишком близко. Непозволительно, грязно близко. Воздух между ними в секунду сгустился до состояния раскалённого мазута. Взгляд хищно, прицельно скользнул по её фигуре, задерживаясь на тонкой талии под белой футболкой, а затем опустился к её обнажённым коленям. В этой мертвенной глубине жгло и пульсировало то самое грязное воспоминание о косяке двери, от которого у обоих перехватило дыхание. — Поттер, — его голос прозвучал тихо, вкрадчиво, как шелест острого ножа по стеклу, но от этого вкрадчивого шёпота у неё по коже побежали мурашки. — Скажи мне, у великой гриффиндорской спасительницы окончательно атрофировались последние остатки стыда, или этот дешёвый социальный стриптиз — твоя новая тактика привлечения мужского голода? Гарриет не отступила ни на миллиметр. Её челюсть сжалась, а в потемневших зелёных глазах вспыхнуло то самое дикое презрение, которое Малфой ненавидел ещё с первого курса. — Завидуешь, Малфой? — тихо, но с сокрушительной, леденящей издёвкой прошептала она ему прямо в губы, обжигая его лицо своим рваным, прерывистым дыханием. — Завидуешь тому, что на меня в этом зале смотрит каждый чистокровный ублюдок с твоего собственного факультета, пока твоя порочная Пэнси Паркинсон пытается безуспешно реанимировать твой мёртвый пульс? Малфой зло, извращённо оскалился. Этот оскал был похож на хруст ломающегося льда. Длинные, сильные пальцы Драко резко, наотмашь взлетели вверх и мёртвой хваткой впились в её плечи, до белизны в костяшках сминая ткань футболки. С сокрушительной, неоспоримой силой он вжал её спиной в дубовый край стола, заставляя министерские пергаменты со звоном посыпаться из её рук на пол. — Не льсти себе, замарашка, — прохрипел он ей прямо в лицо, и его мятно-табачное дыхание обожгло кожу, точно раскалённые угли в камине. В его глазах горело чистое, первобытное безумие. — Твои оголенные ноги и этот блядский трикотаж вызывают у меня только одно — глухую, блевотную тошноту. Меня выворачивает наизнанку от твоего дешёвого лицемерия. Ты можешь сколько угодно строить из себя оскорблённую невинность, наглухо застёгивая воротники после моих рук. Но сегодня ты вышла на поле без мантии, чтобы вся школа видела, какая грязь в тебе проросла. Ты нищенка, Поттер, обычное бревно из трущоб, но умудряешься усердно строить из себя святую девственницу Хогвартса. Гарриет лишь ядовито усмехнулась, напрочь отказываясь пятиться под его тяжёлым телом. — Что же ты тогда пачкаешься, Малфой? — тихо, но с убойной, леденящей злостью выплюнула она ему прямо в губы. — Если тебя так блевотно тошнит от моей нищей гриффиндорской тушки, какого хрена твои чистокровные пальцы прямо сейчас до крови впиваются в мои плечи? Какого хрена ты караулишь меня в каждом углу, ублюдок? Смой свою спесь. Ты захлёбываешься собственной слюной от одного моего взгляда, но боишься признать, что твоя породистая кровь уже намертво отравлена этой замарашкой. Эти слова ударили Драко прямо под дых. Признание его ничтожности и этой позорной, ублюдской зависимости из её уст мгновенно выжгли остатки его хвалёного хладнокровия. Контроль, который он выстраивал месяцами, треснул и осыпался пеплом. Малфой грязно, утробно зарычал сквозь зубы, полностью уничтожая любое расстояние между ними. Его губы жестоко, наотмашь ударили в её рот. Голодно. Безумно. Ядовито. Это не было поцелуем в каком-либо человеческом понимании — чистая, первобытная ярость, намертво замешанная с чем-то таким диким и тёмным, от чего обоим хотелось выть. От удушливого, парализующего чувства, что он проигрывает эту грязную ментальную войну прямо сейчас — ей. Драко не просто целовал — он вцепился в неё, точно голодный зверь, почуявший вкус дичи. Его губы были требовательными, злыми, ломающими любые барьеры, выжигая остатки рассудка. Вкус крови на искусанных губах, жар догорающего камина и сумасшедший стук двух сердец слились в один сплошной, порочный гул. Поттер не оттолкнула. Она ответила на удар ударом. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в шёлк его рубашки на груди, притягивая ближе, а дикая, паралитическая дрожь крупной волной пробежала по всему её телу. Как будто этот грязный, яростный поцелуй стал тем самым запретным ключом, от которого они оба в секунду потеряли всякий доступ к здравому смыслу. Малфой окончательно сошёл с ума. Он опустил руки ниже, его ладони по-хозяйски, жёстко легли на упругие, твёрдые ягодицы девушки, до боли впиваясь пальцами в ткань её короткой чёрной юбки. Он в один резкий рывок приподнял её вверх, наглухо усаживая на край массивного дубового стола и заставляя министерские пергаменты с сухим шелестом лететь на пол. Слишком близко. Слишком живо. Порочно до тошноты. Драко физически ощущал, как её грудь сквозь тонкую майку давит в его грудную клетку, передавая сумасшедший адреналин. Как пульс её вен судорожно бьётся прямо под его ладонями на её бёдрах. Кровь прилила вниз с такой силой, что в висках полыхнуло мигренью. Драко глухо, грязно зарычал прямо в её раскрытые губы. Проклятие. Грёбаное, ублюдское проклятие. Его вывернуло наизнанку всего от одного яростного поцелуя с Поттер. В голове набатом билась одна-единственная мысль: всё это неправильно. Абсолютно, в корень неправильно. Они ненавидели друг друга каждой клеткой своего тела, каждым выжженным войной нервом. Но прямо сейчас это не имело никакого значения. Мертвенную тишину аудитории взорвал резкий, оглушительный звон хогвартского колокола, возвещающий о начале первой лекции. Гулкий, раскатистый удар бахнул по мозгам, мгновенно возвращая контроль над телом. Звон хогвартского колокола бахнул по мозгам, мгновенно возвращая контроль над телом. Этот гулкий, раскатистый удар прозвучал как пощёчина, силой выдергивая их из бездны, в которую они только что летели без всяких предохранителей. Малфой будто обжёгшись о раскалённое чернокнижное железо, разжал пальцы на её бёдрах и отшатнулся на три шага назад. Его дыхание было загнанным, рваным. Судорожно, дрожащими пальцами поправил воротник измятой шёлковой рубашки. Он больше не произнёс ни слова. Ни одной брезгливой шпильки, ни одного грязного оскорбления — лимит слов был полностью исчерпан на этой мёртвой петле стола. Малфой круто развернулся на пятках, демонстративно вытирая губы тыльной сторона ладони, и быстрыми, злыми шагами скрылся за дверью, громко хлопнув ею. Гарриет осталась сидеть на краю массивного дубового стола в полном одиночестве. Воздух из лёгких вышибло полностью, а внутри всё болезненно, уродливо выгорало. Её тело до сих пор позорно помнило тяжесть его бёдер, а на губах горел сумасшедший вкус его мятного табака и железа. Тьма внутри её головы довольно, торжествующе заскалилась, реагируя на этот порочный срыв, но Гарриет жестко, суицидальным усилием воли подавила этот змеиный шелест. Она медленно сползла со стола на ватных, подкашивающихся ногах. Ледяной холод каменных плит мгновенно пробежал по босым ступням сквозь тонкую подошву кроссовок. Колыхание растрёпанных чёрных волос на открытой шее казалось неприятным, сквозным. Гарриет опустилась на колени прямо на пол и начала слепо, на автопилоте собирать разбросанные министерские пергаменты. Пальцы крупно, позорно дрожали, шурша плотными свитками. Короткая ткань чёрной юбки задралась, но ей было плевать. Кое-как сгребая листы в одну неровную кучу, она поднялась и судорожно, мёртвой хваткой прижала эти блядские свитки к своей тяжело вздымающейся груди.Она держала их так крепко, словно этот министерский пергамент был её единственным щитом, последней осязаемой броней в расколотом мире. Гарриет зажмурилась до темноты перед глазами, утыкаясь подбородком в край свитков и отчаянно пытаясь собрать воедино остатки ума, растоптанного этой новейшей катастрофой. В висках мелко, предупреждающе покалывало, ломило суставы, а грудную клетку сдавливало тисками. Но жесткое ночное обещание перед разбитым зеркалом снова затянуло петлю на её шее: больше никто не сможет её надломить. Она обязана выстоять. Гарриет глубоко, рвано выдохнула, натянула на плечи мешковатую мантию, наглухо скрывая и шёлковые ноги, и искусанные губы, и поспешно выскользнула наружу, в пустой коридор.