Рыцари уезжают в Питер

Сентябрьское солнце безжалостно выжигало асфальт перед главным корпусом университета. Общежитие №4 встретило первокурсников удушливым запахом старой краски, дешевого линолеума и паники. Повсюду сновали студенты с огромными клетчатыми сумками, коробками и узлами. Кнайф стоял посреди этого хаоса, сжимая в руке потрепанный рюкзак и завернутую в чехол старую гитару. Серые, вечно растрепанные волосы лезли в глаза, а порванное на колене черное худи казалось слишком жарким для этого душного полдня. Он ненавидел толпу. Он ненавидел это здание. Но больше всего он ненавидел список заселения, который только что изучил на первом этаже. — Нет. Это какая-то ошибка, — процедил Кнайф сквозь зубы, толкая плечом дверь комнаты 302. Внутри комнаты уже вовсю шел процесс присвоения территории. На единственной кровати у окна, вальяжно раскинув ноги, сидел парень с ярко-рыжими, взъерошенными волосами и россыпью веснушек на носу. На нем был наглый неоново-оранжевый бомбер, а на полу уже красовался его открытый чемодан, из которого сиротливо торчали ядовито-яркие кроссовки. — О-о-о, глядите-ка, кто приполз! — Курасан широко осклабился, даже не думая вставать. — Наш обшарпанный рокер. А я-то думал, почему в комнате сразу завоняло дешевым табаком и унынием. — Свали с кровати, Курасан, — Кнайф швырнул свой рюкзак на пол. Звук получился глухим и зловещим. — Кровать у окна моя. Я занимал её через коменданта ещё в августе. — Да неужели? — Курасан театрально приложил руку к груди. — А бумажка твоя где, а, Кнайфик? Твоя бумажка в канцелярии, а моя задница — уже здесь. Кто успел, тот и съел. Занимай шконку у двери, там как раз дует из коридора, тебе полезно проветрить мозги. — Ты сейчас сам отсюда вылетишь. Вместе со своими шмотками! — Кнайф сделал шаг вперед, его кулаки сжались до белизны в костяшках. В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, едва не теряя очки, влетел парень в идеально выглаженном сером свитере. В руках он сжимал толстый синий блокнот и три разные ручки, торчащие из кармана. Это был Замазыч — староста этажа, на чьем лице уже читался экзистенциальный ужас. — Мальчики! Пожалуйста! — Замазыч замахал руками, пытаясь встать между ними. — По кодексу общежития, пункт три, параграф два: физические перепалки в день заселения караются немедленным выговором с занесением! Давайте жить дружно! Кнайф, Курасан, вы же взрослые люди, вы поступили на бюджет! — Замазыч, заткнись, а? — огрызнулся Кнайф, не сводя яростного взгляда с Курасана. — Этот кусок теста занял моё место. — Слышь, ты кого тестом назвал, калека?! — Курасан резко вскочил с кровати, сокращая дистанцию. Он был чуть плотнее Кнайфа и вовсю пользовался этим, пытаясь казаться массивнее. — Я эту кровать заслужил тем, что приехал сюда в шесть утра, пока ты свои пальцы лаком заливал! — Да я тебя сейчас… — Кнайф рванулся вперед, хватая Курасана за воротник бомбера. — А-а-а! Не надо! — закричал Замазыч, хватая Кнайфа за локоть и пытаясь оттащить. — Я сейчас на вас рапорт напишу! Я позову коменданта! Я позову студсовет! Подумайте о карме комнаты! Нам тут жить четыре года! — Пусти, Замазыч, я из него всю начинку вытряхну! — прорычал Курасан, перехватывая руки Кнайфа. Они сцепились, тяжело дыша и топчась по несчастному чемодану Курасана. Замазыч бегал вокруг них, причитая и пытаясь разнять парней блокнотом, пока Кнайф удачно не съездил Курасану локтем по ребрам, а тот в ответ не дернул Кнайфа за волосы. Тем временем на первом этаже, у поста охраны, разворачивалась драма совершенно иного масштаба. — Я повторяю вам, женщина, или кто вы там по штатному расписанию! — гремел яростный, звонкий голос. — Вы не имеете права! Это нарушение прав человека и правил санитарного надзора! Невысокая, спортивного телосложения девушка в безразмерном черном худи с накинутым на голову капюшоном буквально нависла над стойкой вахтера. Это была Брялок. Её лицо горело от праведного гнева, а пальцы барабанили по деревянной перегородке с частотой пулемета. Позади неё, испуганно втянув голову в плечи, стояла Лампочка. Светлые пышные волосы растрепались, на щеке красовался след от фломастера, а к груди она бережно прижимала огромный, раздутый до невероятных размеров школьный рюкзак. Рюкзак подозрительно шевелился. — Девушка, я вам еще раз говорю, — хмурый пожилой охранник в серой форме лениво листал журнал. — С животными нельзя. У нас строго. Никаких собак, кошек, попугаев и крыс. Выметайтесь отсюда, пока я полицию не вызвал. — Какое животное?! — взвизгнула Брялок, наливаясь пунцовым цветом. — Ты что, ослеп на старости лет? Где ты тут видишь животное?! Лампочка, покажи ему! Лампочка сделала шаг вперед, глуповато, но очень мило улыбнувшись. — Дяденька охранник, это не котик, честное слово! — ангельским голосом произнесла она, слегка приоткрывая молнию рюкзака. — Это… это батон. Очень волосатый, мягкий и теплый батон хлеба. Мы его в магазине купили. Для бутербродов. Из щели рюкзака тут же показался пушистый серый нос, а затем раздалось громкое, отчетливое и крайне возмущенное: — МЯУ-У-У-У! Охранник медленно поднял глаза, переводя взгляд с Лампочки на рюкзак. — Батон, значит? — сухо спросил он. — Хлеб, который мяукает? — Он… он заплесневел просто! — быстро выкрутилась Лампочка, дико вращая глазами. — Ну знаете, инновационные технологии, дрожжи нового поколения! Брялок, скажи ему! — Да плевать я хотела на твои объяснения перед этим дуболомом! — Брялок с силой стукнула кулаком по стойке, отчего чашка с чаем у охранника жалобно дзынькнула. — Слышь ты, цербер совковый! Либо ты пускаешь нас, либо я устрою здесь такой скандал, что твой ЧОП завтра же расторгнет контракт с университетом! Мой юрист… — Брялочек, тихо, тихо, не надо про юриста, у нас нет юриста, — зашептала Лампочка, дергая подругу за край худи. — Давай просто скажем, что кот — это мой эмоциональный терапевт? У меня есть справка! Ну, точнее, рисунок справки… — Пошли вон обе, — отрезал охранник, потянувшись к тревожной кнопке. — И батон свой забирайте. — Ах ты… — Брялок уже готова была перелезть через турникет, но Лампочка вовремя схватила её в охапку, утаскивая назад под возмущенные крики «рыцаря». Кнайф, тяжело дыша, вышел на лестничную клетку третьего этажа. Рукав худи был слегка надорван, на щеке алела царапина от ногтей Курасана, но кровать у окна он всё-таки отвоевал — помог решающий аргумент в виде обещания выкинуть чемодан рыжего с третьего этажа прямо в кусты. Замазыч остался в комнате, судорожно отмывая пол от пролитой в процессе драки газировки. Кнайфу нужно было покурить. Срочно. Плевать на запреты и датчики дыма. Он толкнул тяжелую пластиковую дверь, ведущую на общий балкон, и, не глядя под ноги, шагнул вперед, на ходу доставая из кармана помятую пачку сигарет. И тут же врезался во что-то твердое, высокое и пахнущее дорогим парфюмом с нотками бергамота. Сигареты выскочили из пальцев Кнайфа, рассыпавшись по бетонному полу. — Смотри, куда прешь, урод… — вырвалось у Кнайфа на автомате, когда он поднял голову. Слова застряли у него в горле. Перед ним стоял парень, который выглядел так, словно сошел со страниц элитного журнала, а не находился в полуразрушенном студенческом общежитии. Высокий, с безупречной осанкой. Его малиновые волосы были уложены волосок к волоску. На нем были строгие черные брюки, идеально белая рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, и дорогой пиджак, небрежно наброшенный на одно плечо. Это был И Краткий. Староста общежития, глава студенческого совета и человек, чье имя первокурсники произносили с благоговейным ужасом. Его отец фактически содержал половину корпусов этого университета. Краткий медленно опустил взгляд. Сначала на рассыпанные сигареты. Затем на грязные, рваные кеды Кнайфа. Прошелся глазами по его худощавой фигуре, задержался на разорванном рукаве и, наконец, остановился на лице Кнайфа. В малиновых глазах Краткого не было ни злости, ни удивления. Только бесконечное, леденящее презрение и холодное любопытство, словно он разглядывал какое-то надоедливое насекомое, посмевшее испачкать его дорогую обувь. Кнайф замер. Внутренний бунтарский голос требовал послать этого пижона куда подальше, но от взгляда Краткого по спине пробежали неприятные мурашки. Атмосфера вокруг мгновенно потяжелела, воздух словно стал гуще. Краткий молчал секунд пять, которые показались Кнайфу вечностью. Он лишь слегка приподнял одну бровь, косо, с едва заметной брезгливой усмешкой посмотрел на Кнайфа, а затем просто переступил через рассыпанные сигареты. Он прошел мимо, слегка задев Кнайфа плечом — намеренно, чтобы показать, насколько тот для него пустое место. Дверь балкона со свистом закрылась за его спиной. Кнайф остался стоять в одиночестве. Его трясло то ли от злости, то ли от странного, липкого чувства опасности, которое исходило от этого малинового подонка. — Придурок… — тихо прошептал Кнайф в пустоту, но наклониться за сигаретами у него получилось далеко не сразу — пальцы почему-то мелко дрожали.