Рыцари уезжают в Питер

Пятничный вечер превратил общежитие №4 в кипящий котел. Из-под дверей комнат глухо бухали басы, в коридорах пахло дешевой пиццей, пережаренным попкорном и духами, а Замазыч, судя по его испуганному виду, уже трижды пожалел о том, что согласился стать старостой этажа. Официально это называлось «Вечеринка в честь успешного заселения», неофициально — узаконенный хаос, где первокурсники пытались доказать, что они уже взрослые, а старшекурсники просто искали повод расслабиться. В комнате 302 дым стоял коромыслом, хотя никто не курил. Просто Курасан умудрился притащить откуда-то старую светомузыку, которая жутко воняла паленой пластмассой, но исправно заливала обшарпанные стены ядовито-синими и зелеными пятнами. Кнайф сидел на своей с боем отвоеванной кровати у окна, поджав ноги и уткнувшись в телефон. На нем были все те же рваные джинсы и растянутая черная футболка. Шум его раздражал, но уйти было некуда — в коридорах плотность людей на квадратный метр превышала все мыслимые нормы. — Эй, тусовщик! А ну хорош в экран втыкать! — Курасан с грохотом опустил на хлипкий журнальный столик, стоявший между кроватями, две пластиковые бутылки с мутной жидкостью и целую стопку одноразовых стаканчиков. Лицо рыжего уже горело азартным румянцем. — У нас тут вообще-то праздник. Хватит косплеить скорбящую вдову. Кнайф медленно поднял глаза, полные искренней брезгливости. — Убери это пойло, Курасан. От одного запаха можно ослепнуть. Ты это в гаражах у деда разливал? — Слышь, рокер недоделанный, ты чё, испугался? — Курасан нагло ухмыльнулся, упирая руки в бока. — Это эксклюзивный студенческий пунш! Секретный рецепт. Или наш суровый гитарист умеет только сок из трубочки пить? Маменькин сынок, а разговоров-то было. «Я отвоевал кровать, я такой крутой»... Да ты с одного глотка с копыт свалишься. Кнайф отложил телефон. Внутри него мгновенно закипела привычная, колючая злость. Курасан умел нажимать на нужные кнопки, как никто другой. — Я? Испугался тебя? — Кнайф резко спустил ноги с кровати и сел к столу. — Да я тебя, рыжая субстанция, перепью и даже не замечу. Ты после третьего стакана будешь коленки коменданта целовать. — О-о-о, какие мы смелые! — взвыл Курасан, довольно потирая руки. — Замазыч! Сюда иди! Будешь свидетелем и судьей! Ловите его, он уходит! Замазыч, который в этот момент пытался аккуратно развесить на плечики свои рубашки, испуганно вздрогнул и замахал руками: — Нет-нет-нет! Мальчики, я в этом не участвую! Алкогольные баттлы противоречат уставу студгородка! Если Краткий узнает... — Да плевать на Краткого, он сейчас на собрании старшекурсников, — отмахнулся Курасан, разливая мутную жидкость по пластиковым стаканам до самых краев. — Правила просты, Кнайфик. Пьем до дна, без закуски, с интервалом в минуту. Кто первый вырубится или пойдет общаться с белым унитазом — тот официально признает себя лохом и уступает кровать у окна до конца семестра. Идет? — Идет, — процедил Кнайф, хватая стакан. — Готовь свои шмотки к переезду, Курасан. — Три, два, один... Погнали! — крикнул Курасан. Они одновременно опрокинули стаканы. Кнайф едва сдержал кашель — жидкость оказалась обжигающе острой, с химозным привкусом дешевого энергетика и спирта. Горло словно опалило огнем. Курасан тоже зажмурился, шумно выдыхая сквозь зубы. — Хорош... — прохрипел рыжий, вытирая рот рукавом бомбера. — Наливай вторую! Замазыч, глядя на это безумие, судорожно схватился за свой синий блокнот и начал что-то быстро записывать, бормоча под нос: «Хроника грехопадения комнаты 302... Пятница, 22:15...» В это же время в актовом зале на первом этаже, который переделали под главный танцпол, творилось нечто невообразимое. Световые пушки резали темноту, а из колонок на полную мощность разрывал стены какой-то дикий корейский поп-хит. — Брялочек! Ну давай, ну еще разок! Смотри, как я умею! — Лампочка, одетая в ярко-желтый свитшот со светящимися диодами и забавные кроссовки с крылышками, вовсю прыгала в центре круга. Её пышные светлые волосы взлетали в такт музыке, а на лице блуждала абсолютно счастливая, отрешенная улыбка. — Лампочка, прекрати этот позор! — Брялок стояла рядом, скрестив руки на груди. Её капюшон был натянут едва ли не до носа, лицо выражало крайнюю степень ярости, а щеки горели густым румянцем. — На нас все смотрят! Ты танцуешь как парализованный блендер! Пошли отсюда в комнату, пока я кого-нибудь не прибила! — Ну Брялок, ну это же весело! — Лампочка подскочила к подруге, бесцеремонно схватила её за руки и потащила в самый центр толпы. — Рыцари тоже должны отдыхать! Давай, делай как я! Оп-оп, ручками вот так! — Отпусти меня! Я тебе сейчас эти ручки вырву! — Брялок попыталась вырваться, но Лампочка держала на удивление крепко. В итоге, споткнувшись о чью-то ногу, Брялок была вынуждена сделать пару нелепых прыжков, чтобы удержать равновесие. — Во-о-о-о! Видишь! У тебя получается! — восторженно закричала Лампочка, начиная кружиться вокруг злой, как черт, Брялок. — Я ненавижу этот университет. Я ненавижу эту вечеринку. И тебя я тоже ненавижу! — проорала Брялок, хотя сама уже не могла скрыть, что от этой суматохи её собственная злость начинает сменяться нервным смехом. Она дернула плечом, сделала пару резких, почти агрессивных движений в такт тяжелым басам, заставив стоящих рядом первокурсников испуганно расступиться. — Всё! Мой лимит социализации исчерпан! Вернемся в 302-ю комнату. Прошло около получаса. На столе стояли две абсолютно пустые бутылки. Курасан сидел, откинувшись на спинку стула, его глаза были расфокусированы, а на лице блуждала глупейшая ухмылка. Он смотрел в стену и вел с ней очень серьезный, аргументированный спор. — Нет, ну ты пойми... — икая, внушал Курасан куску обоев, отклеившемуся у плинтуса. — Деканат... они вообще не правы. Почему... почему комендант отбирает чайники? Чайник — это... это базовая потребность человека! Ты согласна со мной, стена? Вот и я говорю... Замазыч сидел на полу рядом с ним и послушно кивал, занося каждое слово в блокнот: — Так, Курасан, помедленнее, я записываю. «Чайник как экзистенциальный манифест первокурсника». Это очень глубоко. Продолжай. А вот Кнайфу было совсем не до философии. Он выиграл. Курасан сдался на девятом стакане, а Кнайф осилил десятый, просто чтобы доказать свое абсолютное превосходство. Но победа оказалась пирровой. Комната вокруг Кнайфа вращалась с бешеной скоростью, превращаясь в карусель из синих и зеленых огней. Желудок скрутило спазмом, в голове набатом била кровь. Ощущение вседозволенности мгновенно сменилось дикой, удушающей тошнотой и слабостью. Ноги стали ватными, словно налитыми свинцом. — Мне... надо... выйти... — прохрипел Кнайф. — Куда ты, о победитель? — пробормотал Курасан, пытаясь помахать ему рукой, но промахнулся и упал лицом на собственную кровать, мгновенно захрапев. Кнайф, держась за стены, кое-как выполз в коридор. Шум из актового зала долетал сюда глухими ударами. В коридоре было относительно пусто — все тусовались либо внизу, либо в комнатах. Кнайф сделал три шага, но пол под его ногами внезапно ушел куда-то вбок. Колени подогнулись, и он буквально сполз по стене, тяжело дыша и утыкаясь лбом в холодный линолеум. В глазах все плыло. Кажется, он отключился на пару минут, потому что когда он снова открыл глаза, мир сузился до размеров грязного пятна на полу. — Какая жалкая картина, — раздался сверху холодный, бархатный, до боли знакомый голос. Кнайф с трудом поднял отяжелевшую голову. Прямо перед ним стоял И Краткий. Всё такой же безупречный, в расстегнутом черном пальто поверх белой рубашки. Малиновые волосы слегка растрепались от ветра — видимо, он только что вернулся с улицы. В руке Краткий держал тонкую кожаную папку с документами. Краткий смотрел на распластанного у его ног Кнайфа с тем же выражением лица, с каким смотрят на кучу мусора, которую дворник забыл убрать. — У-убирайся... пижон... — попытался огрызнуться Кнайф, но вместо язвительного ответа из его рта вырвался лишь невнятный шепот. Он попытался опереться на руки, чтобы встать, но пальцы скользили, и он снова ткнулся плечом в стену. Краткий медленно присел на корточки, оказавшись на одном уровне с лицом Кнайфа. Запах алкоголя и дешевого пунша ударил ему в нос, и Краткий поморщился, но взгляд его малиновых глаз вдруг изменился. В нем появилось нечто иное — сытое, хищное удовлетворение. Он увидел перед собой существо, которое было полностью, абсолютно беспомощно. Существо, которое не могло не то что ответить на удар, но даже поднять голову. — Напился до скотского состояния в первую же неделю? — тихо, почти ласково спросил Краткий, протягивая руку и грубо хватая Кнайфа за подбородок, заставляя смотреть на себя. Пальцы старшекурсника были холодными и стальными. — И где же твоя спесь, рокер? Где твои зубки, которыми ты вчера пытался щелкать на балконе? — Пу-усти... — Кнайф попытался дернуть головой, но сил не было вообще. В глазах темнело, алкогольный яд окончательно парализовал волю. Краткий усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Он отпустил подбородок Кнайфа, отчего тот бессильно стукнулся затылком о стену, и поднялся во весь рост. — Замазыч! — негромко, но властно позвал Краткий. Дверь 302-й комнаты тут же приоткрылась, и оттуда высунулась бледная физиономия старосты этажа. Увидев Краткого, Замазыч едва не выронил свой блокнот. — Д-да, Краткий! Добрый вечер! Мы тут... мы ничего, мы просто... — Заткнись, — спокойно оборвал его Краткий. — Твой сожитель не рассчитал силы. Я донесу его до вашей комнаты, пока комендант не увидел этот позор и не отчислил его к чертям собачьим прямо сегодня. Открой дверь шире. — Оу... да, конечно! Спасибо тебе огромное, Краткий, ты такой сознательный! — засуетился Замазыч, распахивая дверь настежь. — А то мы с Курасаном... мы бы не смогли... Краткий ничего не ответил. Он наклонился, бесцеремонно подхватил обмякшее тело Кнайфа под мышки и легко, словно тот ничего не весил, потащил его внутрь комнаты. Кнайф что-то мычал, его сознание окончательно уплывало в темноту, но последнее, что он запомнил перед полным беспамятством — это крепкая, удушающая хватка малинововолосого парня и щелчок закрывающейся изнутри двери.