Безумие за пределами разумного.

Дождь лил стеной, барабаня по готическим витражам общежития Невермора.Самая дальняя комната в Офелии-Холл была погружена в полумрак — только одна чёрная свеча горела на столе, отбрасывая длинные тени. Энид была прижата к холодной стене. Её розовая пижама с единорогами уже была порвана на плече. Уэнсдей стояла перед ней в одной чёрной рубашке и юбке, рукава закатаны. В правой руке — старый скальпель, который она когда-то «одолжила» у профессора по биологии. — Ты опять пахнешь ими, — прошептала Уэнсдей, почти ласково. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Бруно, Аякс, все эти жалкие мальчики, которые думают, что могут до тебя дотронуться. Энид сглотнула. Сердце колотилось как бешеное. Она знала, что Уэнсдей ревнует. Знала уже несколько месяцев, с тех пор как их «дружба» переросла в нечто тёмное и болезненное. — Уэнс… это ничего не значит. Мы просто болтали… Скальпель коснулся кожи чуть выше ключицы. Лёгкое давление — и острая боль вспыхнула. Капля крови скатилась вниз, впитываясь в ткань майки. Энид зашипела. Уэнсдей наклонилась ближе. Её тёмные глаза блестели безумием и желанием. — Ты моя, Энид. Моя волчица. Моя игрушка. Моя жертва. И сегодня я напомню тебе об этом так, чтобы ты не смогла сидеть неделю. Она резко схватила Энид за ярко-розовые волосы, запрокинула голову и впилась в губы. Поцелуй был жестоким: зубы прикусили нижнюю губу до крови, язык ворвался внутрь, как захватчик. Энид застонала в рот Уэнсдей, тело предательски отозвалось жаром между ног. Уэнсдей отстранилась, слизнула кровь с своих губ и толкнула Энид вниз. — На колени. Энид упала. Колени больно ударились о пол. Уэнсдей медленно вытащила ремень из петель чёрной юбки. Кожа свистнула в воздухе. Первый удар пришёлся по спине. Энид вскрикнула. — Считай. Вслух. — О-один… Второй. Третий. К пятому удару спина Энид горела огнём, слёзы текли по щекам, но трусики уже промокли. Уэнсдей заметила это, усмехнулась и наступила тяжёлым ботинком на ладонь Энид, прижимая её к полу. — Смотри, как ты течёшь. Жалкая. Моя жалкая сучка. Она рывком подняла Энид, швырнула лицом вниз на свою кровать с чёрными простынями. Быстро связала запястья верёвкой, которую держала под подушкой специально для таких ночей. Потом задрала остатки пижамы и сорвала трусики. — Раздвинь ноги шире. Энид послушно развела бёдра. Уэнсдей плюнула прямо на её киску и сразу ввела два пальца — грубо, без подготовки. Энид завыла в подушку. — Больно? Хорошо. Ты должна помнить, кто здесь может трогать тебя. Пальцы двигались жёстко, быстро, задевая нужную точку внутри. Уэнсдей наклонилась, укусила Энид за шею, оставляя сильный засос. Потом ещё один — на лопатке. Скальпель снова появился в руке. Она провела лезвием по пояснице Энид — тонкую, аккуратную линию. Кровь выступила сразу. Уэнсдей наклонилась и медленно провела языком по порезу, слизывая солоноватую жидкость. Энид дрожала всем телом, стонала, пыталась тереться о кровать. — Пожалуйста… Уэнс… — Пожалуйста – что? — Уэнсдей добавила третий палец, растягивая. — Попроси как следует. — Трахни меня… пожалуйста… Уэнсдей усмехнулась. Она вытащила пальцы, перевернула Энид на спину и села сверху, прижав коленями руки. Страпон — толстый, чёрный, с выраженной головкой и рельефом — уже был пристёгнут. Уэнсдей плюнула на него, приставила к мокрому входу и одним мощным толчком вошла до самого основания. Энид закричала. Больно, слишком глубоко. Уэнсдей не дала привыкнуть — сразу начала долбить жёстко, быстро, держа за горло. — Кричи. Пусть все услышат, чья ты шлюха. Каждый толчок сопровождался шлепками кожи, мокрыми звуками и грязными словами Уэнсдей, — Моя… только моя… я вырежу твоё имя на твоей матке, если понадобится… Энид кончила первой — резко, сильно, с судорогами. Но Уэнсдей не остановилась. Она продолжала трахать её через оргазм, усиливая давление на клитор пальцами. Второй оргазм пришёл почти сразу, третий — когда Уэнсдей наклонилась и укусила сосок до невыносимой боли. Только после четвёртого Уэнсдей позволила себе кончить — она сильно прижалась, задрожала и тихо, почти беззвучно простонала. Когда она наконец вытащила страпон, из Энид хлынула смесь соков. Уэнсдей собрала немного на пальцы и заставила Энид слизать. — Чисто. Завтра весь день будешь ходить с этим внутри.

***

Уэнсдей не шутила. Каждое утро она вставляла в Энид большую пробку на время занятий. Энид ходила на лекции, красная, дрожащая, чувствуя, как каждый шаг отзывается внутри. На уроках биологии Уэнсдей сидела сзади и иногда присылала сообщения: «Не смей кончать без меня.» Однажды во время обеда в столовой Уэнсдей утащила Энид в пустой класс. Прижала к парте, задрала юбку и вытрахала прямо там, зажимая рот рукой. Энид кончила, кусая пальцы Уэнсдей до крови.

***

Но были и моменты, когда жёсткость переходила в нечто почти нежное. После особенно тяжёлой ночи Уэнсдей сама обрабатывала порезы антисептиком, целовала каждый синяк и позволяла Энид свернуться калачиком у себя на груди. — Я не умею любить по-другому, — тихо сказала она однажды. — Но ты моя. Навсегда. Энид кивнула, целуя её в шею. — Я знаю. И я не хочу по-другому.

***

В полнолуние Уэнсдей подготовила всё для особенного "ритуала". Она привязала Энид к старому деревянному кресту в заброшенной башне Невермор. Руки и ноги широко разведены, тело полностью обнажено. На столе горели чёрные свечи, лежал ритуальный кинжал. — Сегодня я сделаю тебя своей по-настоящему, — сказала Уэнсдей. Она начала с порезов. Тонкие, симметричные линии на бёдрах, животе, груди. Кровь стекала красивыми ручейками. Уэнсдей собирала её языком, пила, мазала по своему телу. Потом взяла свечу и капала горячим воском на соски, на клитор. Энид кричала, выгибалась. Уэнсдей надела страпон, намазала его кровью Энид и вошла резко. Трахала медленно, глубоко, наслаждаясь каждым стоном. Потом быстрее, жёстче, держа за горло. Энид потеряла счёт оргазмам. Она уже хрипела, слёзы и слюни текли по лицу. Уэнсдей вытащила страпон, встала на колени и начала вылизывать кроваво-мокрую киску Энид. Язык проникал глубоко, зубы слегка покусывали клитор. Когда Энид кончила особенно сильно, она обмочилась прямо на лицо Уэнсдей. Та только рассмеялась – редкий, искренний смех, и продолжила пить всё, что текло. Потом она развязала Энид, положила на холодный пол и села сверху. Они тёрлись кисками, кровью и соками, целуясь жадно. Уэнсдей кончила, сжимая Энид за горло.

***

Через месяц Энид уже полностью сломалась и собралась заново — под Уэнсдей. Она сама просила боли. Сама становилась на колени. Сама подставляла шею под скальпель. Однажды Уэнсдей привязала её в комнате, вставила вибратор на максимум и ушла на весь день. Когда вернулась вечером, Энид была в полуобмороке: вся в поту, крови от порезов, которые сама себе нанесла в отчаянии, киска опухшая и текущая. Уэнсдей подошла, нежно поцеловала в разбитые губы. — Хорошая девочка. Она вытрахала её медленно, почти ласково, шепча на ухо, — Я люблю тебя. По-своему. Жёстко. Навсегда. Энид плакала от счастья и боли. — Я тоже… я твоя… навсегда.

***

*Ревность с Аяксом*

Аякс позвонил на следующий день после одной из их ночей. Энид ответила — по привычке. Уэнсдей была в комнате. Разговор длился меньше минуты, но Уэнсдей услышала достаточно. Когда Энид положила трубку, Уэнсдей уже стояла рядом со скальпелем в руке. — Он хочет встретиться? Чтобы «поговорить»? Энид отступила. — Уэнс, это просто… — Раздевайся. Сейчас. Уэнсдей заставила Энид встать на колени перед зеркалом. Пока она трахала её страпоном сзади, заставляла смотреть на своё отражение. — Смотри, как ты течёшь, когда я тебя имею. Скажи ему это в следующий раз. Скажи, что твоя киска принадлежит только мне. Энид кончила три раза подряд, а Уэнсдей каждый раз останавливаясь перед оргазмом, начинала заново. Потом взяла телефон Энид, записала короткое видео: Энид с размазанной тушью, с порезами на груди, с пальцами Уэнсдей глубоко внутри. — Отправить? Или оставить как напоминание? Энид умоляла не отправлять. Уэнсдей не отправила… но сохранила и поставила на заставку своего телефона.

***

Библиотека Невермор была почти пустой в поздний вечер. Только несколько учеников в дальних рядах. Уэнсдей выбрала самый тёмный стеллаж у окна. Энид стояла лицом к полкам, юбка задрана, трусики в кармане у Уэнсдей. Внутри неё была большая силиконовая пробка, которую Уэнсдей вставила перед выходом. — Не двигайся, — прошептала Уэнсдей, прижимаясь сзади. Она медленно вытащила пробку и заменила её страпоном. Прямо там, между книжных полок. Энид вцепилась в дерево, закусывая губу, чтобы не стонать. Уэнсдей двигалась медленно, глубоко, одной рукой зажимая Энид рот, второй — теребя клитор. — Представь, если кто-то сейчас подойдёт. Увидит, как ты стоишь раком и принимаешь мой член. Энид кончила стоя, ноги дрожали так сильно, что Уэнсдей пришлось держать её. Когда она вытащила страпон, по бёдрам Энид потекли соки. Уэнсдей заставила её встать на колени и вылизать страпон чисто.

***

Это была одна из самых жёстких ночей. У Энид начались месячные — обильные, болезненные. Уэнсдей вместо того чтобы оставить её в покое, зажгла свечи и разложила Энид на чёрной клеёнке. — Кровь — это святое, — прошептала она. Скальпель скользил по животу, оставляя тонкие линии, смешиваясь с менструальной кровью. Уэнсдей собирала всё языком: от клитора до входа, глубоко проникая, выпивая смешанную кровь и соки. Энид кричала от боли и удовольствия одновременно. Уэнсдей надела чёрные перчатки, вошла в Энид двумя пальцами, потом добавила еще два — медленно, осторожно, но глубоко. Кровь текла по запястью Уэнсдей. Она трахала Энид, одновременно разрезая кожу на бёдрах и слизывая свежие порезы. Энид кончала снова и снова, тело дрожало в судорогах. Когда она уже не могла кричать, Уэнсдей легла сверху, они тёрлись друг о друга, размазывая кровь по телам. Уэнсдей кончила, прикусив Энид за шею до крови.

***

Утро после кровавой ночи. Энид проснулась от боли во всём теле. Порезы ныли, между ног пульсировала пустота. Уэнсдей уже не спала. Она принесла тёплую воду, антисептик и мягкую ткань. — Лежи. Она тщательно обработала каждый порез, поцеловала каждый синяк. Потом легла между ног Энид и начала нежно вылизывать опухшую киску — медленно, ласково, без зубов. Энид стонала тихо, держа Уэнсдей за волосы. Когда Энид кончила — мягко, почти слезливо — Уэнсдей забралась выше, села ей на лицо. Энид лизала долго, пока Уэнсдей не кончила ей в рот. Потом они лежали обнявшись. Уэнсдей гладила Энид по волосам. — Ты хорошо держалась вчера. Моя сильная волчица.

***

Последняя ночь перед каникулами. Уэнсдей решила сломать Энид окончательно. Энид на коленях, руки связаны за спиной. Уэнсдей с страпоном и скальпелем. Сначала — глубоко в горло. Уэнсдей держала за волосы и трахала в рот, пока Энид не начала захлёбываться слюнями. Потом перевернула, вошла в киску и в попку пальцами одновременно. — Будешь носить мою метку внутри. Она резала, трахала, душила. Энид кончала так сильно, что теряла сознание на секунды. Уэнсдей приводила её в чувство пощёчинами и новыми толчками. В конце Уэнсдей развязала её, легла рядом и позволила Энид самой сесть сверху. Они двигались медленно, глядя в глаза. — Я люблю тебя, — прошептала Уэнсдей. Впервые сказала это вслух. Энид заплакала и кончила, сжимаясь вокруг страпона.

***

Невермор шептался. Кто-то видел следы. Кто-то слышал крики. Но никто не вмешивался. Уэнсдей и Энид стали легендой. Чёрная и розовая. Смерть и жизнь. Хозяйка и её добровольная жертва. По ночам в их комнате всё так же горела чёрная свеча. Порезы заживали, оставляя тонкие шрамы. Новые появлялись. Энид носила длинные рукава, чтобы скрывать метки. Но улыбалась. Потому что теперь она точно знала: она принадлежит Уэнсдей. Целиком. Кровью, телом и душой. И это было самое прекрасное безумие в её жизни.