за нарисованной улыбкой

От лица шута

      Принцесса упала в его объятия.       Персиваль инстинктивно подхватил ее, стараясь самому не потерять равновесия, иначе они оба оказались бы на холодной земле.       — Принцесса? — Спросил он, убирая пряди волос с ее лица и пытаясь привести ее в чувства. — Офелия? — Он попробовал еще раз, но безуспешно.       Самое большее, что ему удалось от нее добиться, — это бессвязные и бессмысленные слова. Ее глаза отказывались открываться, как будто она спала, а ее мысли витали где-то далеко от него, далеко от лабиринта.       Он никак не мог оставить ее там. Если бы он так поступил, она замерзла бы до смерти еще до наступления утра. Оставался только один выход.       Тихо выругавшись, Персиваль поднял ее на руки.       Ему пришлось нести ее обратно в ее покои.       И на этот раз он понял, что выбирает что-то другое, а не выживание.       К счастью, девушка была легкой, что облегчало ее переноску. И все же он двигался с предельной осторожностью, обострив чувства, прислушиваясь к шагам, приглушенным голосам, скрежету доспехов, которые означали бы его верную смерть.       Как только он вышел из лабиринта, ее пальцы вцепились в его рубашку. Колокольчики на его воротнике зазвенели, слишком громко в ночной тишине.       Персиваль замер, озираясь в поисках стражников или слуг, притаившихся поблизости.       — Моя милая принцесса, — настойчиво прошептал он, крепче сжимая ее в объятиях и прижимая к себе, чтобы заглушить звук. — Нам нужно быть тихими.       Она прижалась к нему, бормоча что-то бессвязное, прижавшись щекой к его груди, к его сердцу, которое колотилось, как барабан.       Спящая, она выглядела такой нежной и невинной, что это резко контрастировало с яростью, которую он видел в ее глазах всего несколько мгновений назад. Во сне она выглядела более умиротворенной, чем когда-либо наяву.       На полпути к ее комнате он понял, что несет ее как невесту.       И что он не имел на это права.       Скоро точно так же другой мужчина — нет, принц, достойный ее положения, — будет нести ее. Одетый в шелк, золото и с мечом на бедре, а не в дешевую ткань и звенящие колокольчики. Придворные будут аплодировать, отец благословит ее. Он будет свободен прикасаться к ней без участи угодить в петлю.       Персиваль отогнал эти мысли, прежде чем они успели укорениться, напомнив себе, зачем он здесь. Напомнив себе о рисках.       Он снова двинулся в путь, придерживаясь темных углов в коридорах, делая все, что в его силах, чтобы не попасться на глаза ночному патрулю, дежурящему возле ее крыла. Это было почти невозможно, но в ту ночь удача была на его стороне. Охранники дремали под своими доспехами, что позволило ему проскользнуть незамеченным.       К тому времени, как он добрался до ее покоев, его сердце колотилось так громко, что, он был уверен, его было слышно в коридоре.       У него были слишком заняты руки, чтобы как следует открыть дверь, поэтому он осторожно толкнул ее ногой и проскользнул внутрь.       Шут положил ее на кровать, осторожно, чтобы не разбудить.       — Мммм… Персиваль…       Звук собственного имени заставил его застыть на месте, когда он пытался ускользнуть в ночь, выбравшись из ее окна.       Он мгновенно обернулся.       — Диадема… — Прошептала она. — Свадьба…       Его разноцветные глаза расширились, дыхание перехватило.       Ее голос был едва слышен, но этого было достаточно, чтобы он отчетливо понял ее.       Достаточно, чтобы подтвердить то, чего он и так опасался.       Она искала это.       Ранее, у фонтана, она упоминала об испытаниях. Это, должно быть, означало, что она должна была найти диадему до свадьбы, чтобы надеть ее к алтарю.       Осознания этого послужило напоминанием о том, что у него осталось мало времени.       Ему нужно было действовать быстро — найти диадему и убраться к чертовой матери, иначе будет слишком поздно.       Озорная мысль закралась ему в голову.       Дремлющая лиса пробудился ото сна. Казалось, она заснула в тот момент, когда он впервые прошел по лабиринту.       Стоило ей подняться из гнезда, свитого годами воровства и лжи, как он уже знал: у него есть план. Рискованный и смертоносный — грозящий прежде всего его собственному сердцу, — но все же план.       Он мог бы использовать ее гнев, ее привязанность к лабиринту, ее неоспоримую привязанность к нему — он мог бы использовать ее для выполнения своей миссии. Если действовать достаточно осторожно, он сумеет обмануть ее, и она никогда даже не узнает об этом.       Ему просто нужно было завоевать ее доверие еще больше. Заставить ее поверить в него больше, чем в своих родных. Что было бы нетрудно, учитывая, что она и так питала к ним сильную неприязнь.       Персиваль подошел ближе к кровати, наблюдая за расслабленным лицом девушки, надеясь, что она скажет что-нибудь еще. Что-нибудь полезное. Что-нибудь, что он мог бы использовать.       Но ее губы оставались сжатыми, глаза закрытыми, а дыхание ровным.       Шут тихо выругался и повернулся к окну, уже прикидывая, как ему сбежать, когда до него снова донесся ее голос, такой мягкий, что он едва не пожалел о плане, который был готов осуществить.       — Персиваль… Останься.       Его рука крепче вцепилась в каменный подоконник, внутреннее смятение снова привело его в замешательство.       Она дура.       Она не знала, о чем просила его.       Остаться означало умереть.       Остаться означало тугую петлю на шее, треск веревки, когда пол уходит из-под ног.       Остаться означало потерять из виду истинную цель.       Остаться означало выбрать что-то иное, чем выживание, а он давным-давно поклялся, что никогда больше не совершит такой ошибки.       И все же на какой-то краткий миг, на одно биение сердца, мысль о том, чтобы остаться, искушала его.       Мысль о том, чтобы стать ее стражем — рыцарем в сияющих доспехах, оберегающим ее сон.       Но иллюзия быстро рассеялась, потому что никаким рыцарем он не был.       Он был вором, переодетым в шута.       Но в глубине души он был еще и грязным лжецом — лжецом прежде всего собственному сердцу.       А значит, не было в нем места, которое она могла бы занять; не было плодородной почвы, чтобы ей укорениться.       Его сердце было слишком гнилым, нечистым и недостойным ее.       Позволить ей коснуться его — значило бы погубить ее, запятнать навечно.       Он закрыл глаза.       — Я не могу, — прошептал он, хотя она уже не могла его слышать.       И с этими словами шут исчез во тьме, унося с собой тяжесть предательства, которому еще только предстояло свершиться.