Константа

Им исполнялось пять лет. К этому времени можно понять, каким вырастет дитя, говорят люди. Берта Коул смотрела на склоненные в вечерней молитве темные макушки, сцепленные между собой руки — но никогда между соседями по столу. Берта Коул была первой, кто увидел в них что-то жуткое. Теперь это ощущали и остальные младшие воспитанники, неосознанно отсевшие на расстоянии локтя на лавках по обе стороны. Женщина видела, как шевелились губы девочки в молитве, но не могла забыть, как впервые услышала сорвавшееся с них шипение. И как холодные мурашки забегали по спине, когда откуда-то сбоку от Тома — серьезного, хмурого, послушного, если только его не трогали остальные дети — раздалось вторящее. «Близнецы могут изобретать свой язык, миссис Коул», — устало выговорила ей миссис Фэрк, в холодных глазах которой плескалось желание отделаться от помощницы. Дети расцепили руки и принялись за ужин. Мэри склонилась к уху брата, что-то негромко прошептала. Он чуть наклонил голову к ней, на красивом личике не отразилось ничего. Разве может быть такое лицо у мальчика пяти лет? Вон, рядом сидит Билли, наворачивая бобы — вся щека измазана в буром соусе, что летел изо рта, пока он шептался с Эриком. Вот Дэнни, толкаясь локтями с соседом, с ором раздирает выдранную из хлебной корзины краюшку. Взгляд миссис Коул вновь коснулся темных, точно покорно склоненных макушек. Том отставил пустую тарелку и сложил руки на коленях, пока его сестра осторожно отломила кусочек хлеба и отправила в рот. Какими угодно росли эти дети — но только не нормальными.

***

Мэри плела веночек. Пальцы перестали быть сложнейшим в освоении инструментом и закладывали одуванчик за одуванчиком в плетение. Возможно, в прошлой жизни она вязала? Или делала что-то руками? Такими вопросами она задавалась исключительно от безделия. Знала — следом за мыслью не придет ни смутного воспоминания, ни подсказки. Единственный способ — опробовать на практике. Мэри успела узнать, что она может читать, скверно — писать, потому что обмакивать перьевую ручку в чернильницу и не оставлять кляксы на бумаге оказалось сложно и как-то не правильно, — знала, как полагается вести себя за столом, как вязать веночки, заправлять кровать и заплетать косы. Воспитательницы, помимо все больше напрягающейся рядом с ней — с ними — миссис Коул, испытывали облегчение, что было на одного ребенка меньше, которому надо подтирать сопли. Миссис Коул предпочла бы им двух неопрятных горлопанов. От детей Мэри успела крепко устать, придя к выводу, что своих у нее не было. Она не знала, как их успокаивать, не хотела с ними возиться, не понимала половину поводов для их раздражающего нытья. Она не сближалась ни с кем. Вероятно, заразившись ее маловыразительным лицом, Том тоже быстро оставил подобные замашки. Или быстрее остальных догадался, что этим ничего не добиться. Мэри наблюдала за взрослеющим Томом с затаенным интересом. Тот с удивительной прозорливостью осваивал маленькие манипуляции. Зачем нужно улыбаться и здороваться по имени с воспитательницами. Когда стоит жаловаться со ссадиной на лбу и смотреть своими синими глазами вверх на директрису, стоически говоря «Я упал», посматривая при этом в сторону старших мальчишек. Когда стоит валить соперника на спину и кусаться и лягаться до последнего. А когда делать особые вещи. Он вырастет сильным волшебником, думала Мэри, глядя на сжатые от гнева и трясущиеся кулаки, сжимающие еще мгновение назад мокрое и дурно пахнущее одеяло. Такая глупая пакость была в порядке вещей среди приютских. Изорванные шорты, замену которым экономящий каждый пенс приют не выдаст быстро. Опрокинутый на постель ночной горшок. Подстава перед воспитательницами. Подрезанные подтяжки, наточенный о камни ножик у живота, накинутое на жертву одеяло и пинки в кругу озлобленных крыс — все это ждало Тома в будущем. Распоротые швы единственного платья, срезанные волосы, заталкивание в мужской дормиторий, — ждало лично ее. Она видела это по лицам Эммы и Дженни, кривившихся, когда глупая новенькая Марта хвалила чистый передничек Мэри. Это были заботы будущей ее. Мэри глядела поверх обрастающего соцветиями венка на Тома. Тот, сосредоточенно шевеля губами, чертил палкой на земле что-то. «Учит буквы» — по губам скользнула маленькая улыбка. Казалось, Том с колыбели задал себе цель превзойти ее или — на роду ему было написано? — быть во всем первым. Мэри не противилась. Даже объясняла прописные истины. Смотри, Том, видишь выправку сына того господина подле паперти? Сравни со спиной нашего Джори. Как думаешь, кого больше уважают? Почему я держу руки за столом иначе? Посмотри на миссис Фэрк. С кем приятнее оказаться за одним столом, с ней — или Билли, у которого боб изо рта долетает до соседа? Чистые вещи — чистая репутация. Люди смотрят на одежду. То, как ты ее носишь — составляет их первое мнение. Зачем учитывать мнение других людей? Потому что от улыбки благотворительницы зависит, сколько фунтов получит миссис Фэрк, и появится ли у нас новое одеяло или что-то получше рыбной требухи на столе. Важность такой отсутствующей у них вещи, как деньги, Тому пояснять не приходилось. Ту парочку пенсов, что очаровательным ангелкам выдала попахивающая духами и потом дама в богатом платье, Мэри аккуратно зашила в поясок панталон — выпросив у старших девочек иголку с нитками за обязательство постирать чулки. У пятилетних детей их скорее бы отобрали, чем дали потратить — и Мэри не ошиблась, найдя их вещи перепотрошенными. Мэри свернула плотную, сочащуюся одуванчиковым соком ленту стеблей в венок и скрепила узелком. Будь сорванных цветов больше, вышло бы совсем красиво, но на маленькую макушку сойдет. — Том! — позвала она, перекрикивая играющий с листвой ветер. Конечно, он не отвлекся: кривые буковки на земле были ему интересней. Пришлось подняться с нагретой солнцем земли и подойти, оправив платье. Яркий, точно короткое Вест-Индское лето, венок украсил темное чело золотой короной. Мэри спрятала смешинку туда же, где хранилось ее любопытство. Том тряхнул головой и надулся.

***

— Н-не выходит, — хныкала Салли, комкая в тазу мокрый передник. Белую грубую ткань уродовала зеленая полоса, яркий след догонялок, в которых та участвовала, предпочтя игры поведению «достойной воспитанницы приюта Святого Вула». — Не реви, — бросила Мэри, застирывая чулки: в шесть лет их отделили от мальчиков отдельными дормиториями — и теперь они считались достаточно взрослыми, чтобы самим следить за чистотой своих вещей. Полагавшим, что возиться с холодной водой по локоть в тазу не нужно, доставалось по пальцам указкой. Тем больнее было возиться в воде и щелоке со ссадинами. Руки Мэри были целыми. Чего не сказать о пыхтящих соседках. Взгляд Дженни, костлявой девчонки с мышиной косой, вообще полыхал злобой. Стоило наладить отношения с соседками, но Мэри оттягивала момент вползания в иерархию приютских озлобленных детишек. Хныканье не прекращалось. Мэри тяжело вздохнула и заглянула в таз соседки. — Сожми ткань и потри посильнее, — буркнула она негромко, глядя как глупышка просто бултыхает туда–сюда несчастный передник, — Пятно свежее, отойдет. Салли, в целом, ей нравилась. Тихий ребенок, не чавкающий за столом, не требующий тонну внимания и почему-то ходящий за ней хвостиком. Поговорить с ней было, конечно, не о чем — но порой Мэри зачитывала ей вслух затасканные сотней пальцев книжки. Слушательница из Салли была благодарная — она могла застыть столбиком, широко распахнув бесцветные глаза, в которых точно проносились зачитываемые Мэри сцены. Еще бы не разводила сырость по любому поводу… — С-спасибо, — прошептала Салли, шмыгнув конопатым носом. Мэри отжала свои мокрые чулки и со вздохом вывалила в таз пару панталон.

***

Порой она задавалась вопросом, испытывал ли Том к ней толику привязанности. Лежать в кровати было до зубовного скрежета скучно, а надежды, что Салли принесет ей хоть сколько-то интересную книжку, не было. Девочка любила сказки, и когда Мэри оказалась прикована в постели, выбор чтения сократился до вкусов настоящей шестилетки. Нога ныла и болела, но больше не было той ошеломляющей, ужасной боли, от которой она подняла крик на весь приют. «Она сама упала», — говорили девочки, опустившие глаза при виде растерянной глупой Марты. Том погладил ее по волосам, когда воспитательница ввела его в комнату. На его лице отразилось замешательство, — и он поглядывал на рослую Марту, пока та не вышла из дормитория. В тот же миг прохладная ладошка покинула ее лоб. — Зачем? — спросил он, уставившись на нее спокойными синими глазами. Мэри приоткрыла рот для ответа, но слова «Неужели, ты думаешь это была я?» так и не сорвались с ее губ. Вместо этого она качнула головой. В его мире, должно быть, упасть с лестницы было ее планом. — Дженни меня столкнула, — выдохнула Мэри, стараясь не кусать губы. Нога болела, но не так, как когда доктор накладывал ей шину. Такое она могла потерпеть, но, ей-богу, было больно. Ей редко было плохо — их по какой-то счастливой случайности миновали тяжелые простуды, изматывающие отравления, но сегодня… ей было очень плохо. Возможно, она хотела, чтобы прохладная ладонь вернулась на ее лоб. Или чтоб он уселся на соседнюю койку и поговорил с ней хоть о чем-то, но вместо этого Том задумчиво глядел, точно решал математическую задачку. Следом прищур глаз коснулся ее ноги, а затем лицо исказилось от возмущения. Мэри непонимающе уставилась в ответ. — И ты? — Упала. — Дура! — Звонкий голос ударил почти криком, хоть его перекошенное личико было буквально в локте от ее кровати. Он смотрел, не мигая, с мгновение, а потом развернулся и вышел. Мэри смотрела на его прямую спину, расправленные костлявые плечики, от хлопка двери на миг вжала голову в плечи. И впрямь. Дура.

***

Ночами становилось хуже. Нога болела, Мэри старалась не шевелиться в кровати, успокаивая себя, что темные времена остались позади. Это не перелом, она скоро окажется на ногах, обеих и целых. То, что держало их в порядке в холодные декабрьские ночи, не могло отвернуться от нее сейчас, теплым даже для Лондона октябрем. Но все-таки отвернулось. Шорохи она услышала еще из коридора, и когда дверь скрипнула, Мэри вцепилась похолодевшими пальцами в одеяло. В проем скользнули три тени в белых ночнушках. Мерзкие, смеющиеся лица Дженни и ее подружек склонились над ней. В плечи вцепились сильные пальцы, а рот заткнула потная ладошка Эммы. Мэри дернула головой, вонзила зубы в ладонь, и пихнула что есть силы вторую. Сил не хватало, но во рту стало солоно, а в комнате раздался визг. — Она кусается! Ненормальная! — Тише! В лунном свете блеснуло что-то серебристое. Девочки на кроватях всполошились, но застыли испуганными столбиками, цепляясь за одеяла. Конечно, ведь Дженни была старше — ей было восемь лет, и вокруг нее были две подружки, одна из которых трясла прокушенной рукой. Дженни зашла в изголовье кровати, а потом резко схватила ее за волосы. Боль прошила затылок, Мэри пришлось запрокинуть голову, пока в запястья вцепилась другая мерзавка. Мэри облизнула красные от крови губы, уговаривая себя, что бояться детей не стоит. — Кажется, наша умница Мэри совсем себя запустила, — злобно выпалила Дженни, поднося к ее лицу что-то серебристое, — Не пора ль тебя укоротить? Хихиканье сбоку и крепкая хватка на запястьях заставляли вертеться в кровати ужом, девочки держали крепко, Эмма навалилась на живот. Ее локоть больно упирался под ребра, потревоженная нога стреляла, но терялась в ворохе ощущений. Ее зажали. Рука Дженни натянула волосы, вырывая и натягивая. Перед лицом щелкнули ножницы. — Пожалеешь, — выпалила Мэри, прежде чем раздался второй щелчок. Натяжение на затылке опало, тут же сменившись новой хваткой. Мэри закусила губу до крови, чтобы не взвопить, было больно, но не будет же она орать на потеху малолетним дурам. Темные, густые волосы, ложащиеся мягкими волнами, ей нравились. Ее косички хвалили воспитательницы, не то, что ценила Мэри, но видимо ценила Дженни. А, может, ее расстроило, что она так и не нашла подаренных им денег — кто знает, но волосы были личной заслугой, маленькой, тайной гордостью Мэри. Такие же шелковые, как волосы Тома, ее коса к шести годам отросла до пояса, и даже близнец порой в задумчивости крутил их кисточку между пальцами. С каждым металлическим щелчком затылок становился все легче, а дыхание тяжелее, перед глазами все смазалось от пелены. Темные пряди опадали, свивались на подушке темными змейками. С мерзким хохотком Дженни отпустила ее затылок, и кинула большую прядь ей прямо на грудь. Если бы та действительно была змеей — подняла бы голову и зашипела. Но то была лишь прядь отрезанных волос. Ее волос. — Знай свое место, сучка ненормальная, — прошептала Дженни, всовывая за пояс ножницы, — А вы — никому ни слова. А то обритыми ходить будете! С ее запястий и живота пропала тяжесть, Мэри тяжело дышала, грудь вздымалась от волны гнева, от воздуха, прорвавшегося вглубь. Она ни за что не выйдет так на завтрак. Она ни за что не покажется так Тому. Она ни за что не позволит никому себя так унизить. Мэри уперла руку в кровать и медленно села, глядя в торжествующее лицо девочки. Должно быть, ее лицо выражало что-то поистине ужасное, потому что на миг крысиная мордочка дернулась, теряя надменный вид. —...что б вы сдохли, мерзкими и лысыми! — Ярости в ее шипении хватило бы на десяток маленьких Дженни. Что-то темное, горячее рванулось изнутри, прорываясь сквозь разведенные шипением губы. Под носом стало вдруг горячо и мокро, а потолок поменялся с полом местами. А потом стало темно.

***

— М-миссис Коул, там! ...Дженни и Эмма!.. — голос Салли прерывался срывающимися выдохами, спутанные косички торчали во все стороны, -…там... с Кэти... они все... Конопатый нос шмыгнул. Дженни и Эмма — третий девичий дормиторий. Что еще могло застать ее на заре, когда всем детям полагалось умыться и собраться для утренней молитвы на завтраке. Не стоило и удивляться, что босоногая растрепанная воспитанница в ночном платье глотала согласные, пытаясь отдышаться. — В каком виде ты разгуливаешь по коридорам, Салли? — Произнесла миссис Коул, откладывая перьевую ручку и захлопывая домовую книгу. — П-простите, миссис Коул… но там… девочки... лысые! Помощница директрисы сдержала желание потереть переносицу. Вот за что воевать этим детям, где у каждой по одному переднику, шерстяной и льняной юбке, да паре чулок? Хуже только мальчишки, способные устроить драку из-за красивого камня. Миссис Коул поднялась из-за стола, кивком указывая Салли следовать за ней. В третьем женском дормитории стояли плач и вой, слышные аж из коридора. — Заразные! — Это все ненормальная! — Не подходите к нам! — Ведьма! — Тишина! — бросила миссис Коул, решительно распахнув дверь. Дети разбежались по углам — одни жались к окнам, не подпуская вторых к себе поближе. Дженни кричала, Эмма и Кэти плакали, закрывая головы руками. Она прищурилась, рассматривая зареванную троицу. Воспитанницы прикрывали головы — лысые, точно коленки. На лысине Эммы даже цвели веснушки. Красная от рева Дженни держала в руках свою тонкую косичку, потрясая ею в воздухе. — Что здесь произошло? — Эта ведьма нас прокляла! — закричала Дженни, топая ногой и указывая на кровать у стены — ну конечно — Мэри. Точно глаз бури, Реддл все еще спала — или делала вид, подумалось миссис Коул. — Ведьм не существует, Дженни, — отрезала она, подходя ближе и беря девочку за подбородок. Цепко держа покрасневшее лицо, она повертела голову из стороны в сторону, а потом осторожно коснулась лишенного загара затылка. Гладкий, точно волосы никогда там и не росли. Это было странно. Миссис Коул склонилась над подушкой Кэти, брезгливо приподнимая одну из рыжих прядок. Кончики волос чуть круглели, точно сами выпали из головы. Ни на одной голой девичьей макушке не было следов порезов. Ненормально. — Это Мэри сделала! — прошептала Эмма, бросая полный опасения взгляд на кровать Реддл. — Сучка сказа… Шлепок раздался быстрее, чем миссис Коул поняла, что занесла ладонь. И без того красная от рева щека заалела. — Следи за языком, Дженни, — бросила женщина, разворачиваясь к жавшимся у окна воспитанницам и выразительно поднимая брови: — Это сделала Мэри? Девочки переглянулись, растерянно, испуганно. Как и всегда — взгляды в пол, руки мнут подолы ночнушек, тихий шепоток из уха в ухо. — Мы уснули, мэм, а когда проснулись… они уже были такими, — вперед выступила одна, когда молчание затянулось. — Мэри не может ходить, мэм, — жалобно шмыгнула носом Салли, про которую миссис Коул успела забыть. Три внезапно облысевшие девочки и Мэри, в жизни не бравшая бритву в руки, не способная подняться с кровати. Миссис Коул сделала пару шагов к постели у стены, дернув плечом от пробежавших по позвоночнику мурашек. Просто детская ссора. Что она, стриженых налысо соплюх не навидалась за эти восемь лет? Стриженных, шепнуло что-то изнутри. Не внезапно облысевших. Мэри и впрямь спала. Личико нездорово бледнело, под тонким носом застыла бурая корка, уплывающая в угол приоткрытого рта, на подушке разметались темные волосы. На белой наволочке виднелись подсохшие бурые пятнышки. Рука миссис Коул на мгновение замерла в воздухе… прежде чем коснулась маленького плеча. — Мэри, — позвала миссис Коул, и потрясла за плечо. Веки с синеватыми кругами под ними остались закрытыми, и ей пришлось похлопать девочку по щекам. Темные ресницы дрогнули, грудь сделала шумный вдох. Вечно пустое лицо Мэри неуловимо потемнело, а затем та распахнула глаза. Резкий взгляд уперся в миссис Коул. Обычно дети просыпались постепенно, сонно шарили глазами вокруг… Зарывались лицом в подушку или чмокали губами. И потому миссис Коул, совершенно не готовая к прямому взгляду, невольно вздрогнула. Это подняло волну гнева, почему она, взрослая женщина, смеет опасаться этой маленькой негодницы? — Что здесь произошло, Мэри? — строго спросила миссис Коул, разогнувшись. Мэри не спешила отвечать. Уперевшись ладонями о кровать, она медленно села, расправила одеяло и сложила руки на коленках, одна поверх другой. Изящно, точно проявляя манеры, которые не могла иметь. С лица пропало всякое выражение, синие глаза блеснули отражающими свет стеклами. Кукла, — подумалось миссис Коул с некой оторопью. К белым щекам медленно возвращалась краска, в раскрытых глаза отражались проемы окон, темные волосы обрамляли круглое лицо. Волнистая прядь пересекала лоб, как трещина на фарфоровой эмали. Едва шевелилась от дыхания, пока Мэри не заметила ее и не сдула вбок. Что-то произошло в этот миг, потому что взгляд Мэри совершенно остекленел, а маленькие руки взметнулись, зарываясь в волосы. Уголки бледных губ криво дернулись, и сзади раздался вскрик. Миссис Коул резко повернулась на звук. Из прически вылетела шпилька, заскакала, дребезжа по плитам. Дженни стояла, разинув рот, Эмма прижала ладонь к губам, а Кэти глупо выпучила глаза. Когда миссис Коул обернулась, лицо Мэри уже стало по-детски растерянным. Обычным. Чистые синие глаза широко распахнулись, бровки трогательно приподнялись, нижняя губа чуть подрагивала. — Господь, Кэти, Эмма, что с вами? — Воскликнула Мэри, прижимая ладони к груди, — Дженни, тебе не стоило гладить ту кошку… говорили же девочки, заболеешь… — мягкий взгляд переместился на замерших у окна соседок, -..лысянкой.

***

— Лысянка, серьезно? — Буркнул Том в день, когда она смогла спуститься к завтраку. Протянул раскрытую ладонь. Безмолвное приглашение шептаться вместо утренней молитвы. Ни она, ни Том не были набожными — сложно верить в бога, когда можешь поднимать в воздух предметы силой мысли. Том еще не знал об этом, но ему хватило ума понять, что существуй бог — их жизнь не была бы столь ничтожной. Раскрытая нетерпеливо ладонь дрогнула, точно Том собрался ее убрать. Синие глаза требовательно сощурились, проникая в душу, в них мелькнуло штормовое предупреждение. Еще чуть-чуть — и разразится буря. — Девочки берегут внешность, — пожала плечом Мэри, осторожно вкладывая свою руку. Обижаться на Тома имело столько же смысла, сколько обижаться на платяной шкаф. Близнец стиснул ее пальцы почти до боли, но она лишь поковырялась в каше и забрала из корзины свежий ломоть хлеба. Соскучился, что ли? — Разумеется. Равно как небо голубое, море синее, а миссис Коул тебя боится, — перечислил столь же очевидные факты Том, попытавшись закатить глаза. На лице шестилетнего ребенка пренебрежительный жест смотрелся до невозможности смешно, и Мэри пришлось прикусить щеку изнутри. — Нас, — поправила она, украдкой бросая взгляд на стол воспитательниц. Дряхлеющая миссис Фэрк наливала себе молока в чашку, крышечка молочника тихо дребезжала под скрип зубов миссис Коул. На них воспитательницы не смотрели, точно они были невидимы — взгляды женщин скользили по макушкам справа и слева, но перескакивали, минуя их. Том относился к этому, как к должному. — Ты мне ничего не сказала, — обвинительно заявил он, дуя на ложку пресноватой каши. Его тон звучал почти обиженно, но Мэри не давала себе обмануться: синие глаза напротив горели пытливой жаждой. Мэри сунула в рот корочку хлеба, задумавшись. Острое разочарование, а теперь живое любопытство и крепкая хватка на ладони. Неужели близнец был удручен ее попаданием в ловушку глупых девочек? Она покачала головой, поражаясь, как быстро он уронил и вернул ее на пьедестал. Ему бы с гоготом носиться вместе с Билли и Эриком, пугать девочек червяками, а он посверкивает глазами и ждет от нее признания в очень-коварном-плане-по-укрощению-соседок. Хотя соседки укротились — Дженни с компанией заперли в отдельной комнате, боясь, что «болезнь» передастся и дальше. Три одинокие фигурки в платочках она замечала мельком — раз в день глупая Марта выводила их во двор, подышать свежим воздухом. С остальными было проще: девочки бросали на нее опасливые взгляды и не пакостили.

***

Мысли про червяков вернулись к Мэри наступившим летом, когда на ее белый передник приземлилось что-то длинное и извивающееся. Цветы рассыпались по траве вместе с начатым венком. Пальцы дернулись вперед разума, хватая прохладное гладкое тельце. Мэри уставилась на зашипевшую змею. — Тише, — сказала ей Мэри, и та закрыла пасть, — Я тебя не обижу. Она задрала голову, поднимая глаза вверх, и столкнулась с их отражением. В синеве плескалось торжество и любопытство. Летний ветер трепал отросшие темные волосы, лоб прикрывала чуть вьющаяся прядь. Губы Тома подергивались, точно он старался сдержать улыбку — или нетерпеливо ждал, закричит она или нет. Мэри кричать не собиралась. — Ты знаешь, что так говорят змеи? — с губ Тома слетало шипение, обращающееся для нее в слова. —…говорящие… — пощекотал раздвоенным языком воздух ужик, —…еда….нету…. — Он голодный, — Мэри погладила гладкую чешую, наблюдая, как змейка сворачивается вокруг ее запястья, — Что они едят? — Лягушек, мышей, птенцов, — отозвался Том, чуть наклонив голову, будто раздумывая, сколько времени займет, прежде чем змейка укусит Мэри. Но змея не собиралась кусаться. Она успокоилась, обвивая её запястье прохладными гибкими кольцами. Мэри почувствовала это — чужое присутствие, взгляд, пропитанный подозрением. Том заметил чуть позже, но обернулся первым, буравя взглядом кусты. — Ты с ума сошла?! — раздался голос откуда-то сбоку. Мэри повернула голову, не спеша. В траве стоял Билли — худощавый, с курносым носом, слегка обгоревшими на солнце щеками и крепко сжатым ртом. В руках у него была плетеная корзинка, прикрытая тряпицей. Оттуда торчали белые ушки — предмет зависти всех приютских ребятишек их возраста, отловленный, взращенный и ласковый кролик, которого Билли долго прятал и подкармливал, так что даже воспитательницы сжалились и согласились его оставить. — Что ты делаешь? — Билли указал на змею. Том уже отвернулся. Билли его не интересовал. Но Мэри видела, как на мгновение в уголках его губ мелькнула улыбка — не та, которой он почти торжествующе светился, глядя на нее и змейку. Его губы свернулись лишь на уголках, знаменуя, что Том был чем-то крайне доволен. — Разговариваю, — спокойно сказала Мэри. — С кем? — Билли сдвинул белесые брови. Он слышал их шипение, и это было… жутко. — Со змеёй, — в голосе Тома скользнула насмешка. Он обернулся, прищурившись. — А что, Билли? Боишься? — Не боюсь! — тут же огрызнулся Билли, но его взгляд всё же метнулся к змее на запястье Мэри. Та вильнула хвостом, сжав кольца, и что-то зашипела. — Чужак… опас-сность?.. — Нет, — негромко просвистела ей Мэри на том же шипящем языке, не сводя глаз с Билли. — Вы— ненормальные! — выдохнул он, попятившись. — Вы… чудовища! Слово застыло в воздухе. Том слегка склонил голову. Синие глаза вновь оторвались от обвившей запястье Мэри змейки, немигающе уставившись на Билли. — Повтори, — как-то мягко выдохнул Том. Будь он старше, Мэри бы даже сказала «вкрадчиво», но сложно быть вкрадчивым, когда речь вылетает свистяще из-за отсутствия молочного зуба. Билли крепче сжал корзинку. Испугался. Но не сбежал. Солнце блеснуло на белых ушках, торчащих из корзинки прежде, а сейчас испуганно прижавшихся. — Я видел, что ты сделал с кроликом! — бросил Билли, и теперь его голос дрожал от злости. — Ты сломал ему лапу! Взгляд Тома потемнел. Мэри застыла, бессознательно поглаживая змейку большим пальцем. Билли перестал ее интересовать, она повернула лицо к Тому. Выражение того было малочитаемым, лишь малость любопытным: и этот наклон головы она хорошо знала. Прямая спина, несмотря на мелкий рост, делала Тома выше. — Что ты сказал? — голос близнеца оставался всё таким же мягким, но Мэри краем глаза уловила, как сбледнул Билли. Летний воздух стал душным, а солнце — слишком ярким, колючим. Том стоял против света, так, что ребенку пришлось щуриться. — Ты… — Билли стиснул зубы, чуть тряхнул корзинку. — Я знаю! Ты специально его пугал, он запутался в сетке! Это ты! — Глупость, — протянул Том и сделал шаг вперёд. Билли тут же отступил. — Ты лжешь! — Том наклонил голову, но выражение его лица осталось странно… пустым. Мэри не двигалась. Она понимала, что Том играет — это был его метод, чтобы подавить сверстников, занять неприкасаемую нишу в иерархии. Но в этом было что-то слишком настоящее. — Я знаю, что ты сделал! — Билли отступил ещё на шаг, прижимая к себе корзинку, и в его голосе больше не было злости. Только паника. На передник вдруг приземлилось гибкое тельце — змея сползла с руки Мэри и приподняла голову, пробуя языком воздух меж оскаленной пасти. — …опас-сен… пугаетс-ся… беги… — прошипела она. Мэри дрогнула уголками в улыбке: вставшая на своих колечках змея как никогда напоминала гордо расправившего плечи Тома. Билли сделал еще один шаг назад, взгляд его заметался меж Томом, Мэри и змейкой, и… рванул с места, сломя голову. Его спина мелькнула между деревьями, с хрустом затрещали кусты, и в тишине остались только шипение змеи, дыхание Тома да шелест листвы над головой. Мэри перевела взгляд на него. — Ты сломал лапу кролику? — негромко уточнила она, тянясь и поглаживая по треугольной тупоносой головке змею. Том моргнул и улыбнулся — шире, чем обычно. — Нет, — сказал он, подходя к ней и подбирая с белого передничка змею. Поднял ее к небу, игнорируя раздраженное шипение, любуясь, как хвост опоясывает худое запястье: — Но теперь он будет уверен, что да.

***