Константа

Декабрь, 1935 год.

Приют имени Святого Вула.

Спустя несколько дней Том окреп достаточно, чтобы спуститься с Мэри на завтрак. Все это время она ходила молчаливая, с отрешённым взглядом, и почти засыпала на уроках у добродушной миссис Холли, которая смотрела на неё с сочувствием. От таких взглядов хотелось провалиться под пол. Но Том оказался настойчив: знания в приюте были на вес золота, и Мэри каждый вечер пересказывала ему, что проходили на занятиях. Учёба её не вдохновляла — сложение, вычитание и таблицу умножения она знала давно, а дальше шли география и переписывание библейских отрывков. Иногда история Британии, но и там не было ничего интересного. В воскресенье пастор остановил её после службы, положил сухую ладонь на макушку и благословил. Мэри пробормотала в ответ нужные слова и тут же ускользнула прочь. Том когда-то подумывал записаться в церковный хор, но Мэри его отговорила: она не слишком верила в то, что слава богопослушных детей поможет, учитывая их репутацию в приюте. В то утро Том пришёл на завтрак одним из первых. Мэри шла чуть позади. Он держался уверенно, хотя ослабевшая походка выдавала, как тяжело дался ему подъём. Белая, только что выстиранная рубашка и серый пиджак висели на нём чуть свободно, но сидели аккуратно — он сам привёл их в порядок накануне вечером. Против обычного, Том, получив стакан молока и миску с кашей, прошел не на их старое место посреди сверстников, а к окну — обычно тот стол занимали ребята постарше. Мэри скользнула следом, занимая место напротив. Шепот прокатился по столовой, будто кто-то едва слышно пустил волну. Том едва заметно приподнял уголки губ, оглядывая входящих. Мэри тоже замечала: как сбился с шага болтающий Эрик, как чуть не налетел на пришибленного Билли Деннис, как вытянулись лица у Дженни и остальных девочек. Она спрятала улыбку за стаканом молока. И пусть то было разбавлено водой: все равно показалось сладким. Том перевел взгляд на миссис Коул, и Мэри склонила голову к плечу, наблюдая. У директрисы было сложное выражение лица: облегчение мешалось с напряжением, нервозностью. Влетевшая с Салли под руку Эми застыла, во все глаза вытаращившись на Тома. Мэри уставилась на нее пристально, впитывая выражение удивленного личика. — Я о чем-то не знаю? — Том приподнял темные брови, дуя на ложку овсянки. Мэри пожала плечиком, берясь за свою порцию. — Ни о чем таком, о чем тебе следует знать, — ответила она, следя, как Эми ссутулилась и пробралась к девочкам. Салли недоуменно посмотрела на Тома с Мэри, махнула нерешительно ладонью и убежала за подружкой. Брат хмыкнул, но переспрашивать не стал. На уроке миссис Холли обняла застывшего Тома. — Мальчик мой, мы так волновались! — защебетала учительница, беря его лицо в ладони, — Так осунулся, право, Мэри была вся не своя эти дни. Слава Господи, что ты поправился! Мэри сдерживала смех. Миссис Холли обожала Тома — а как можно не любить старательного, всегда подготовленного ученика, что ясными глазами ловил каждое слово, пресекал баловство остальных детишек и первый научился писать без клякс? — Том тоже скучал по вам, миссис Холли, — вредно выдала Мэри, потещаясь от покрасневших щек брата, — Я пересказала ему темы прошлых уроков, и он даже спрашивал, как можно досдать эссе… Убийственный взгляд прожег ее насквозь, но Мэри лишь рассмеялась, опускаясь за первую парту. — Ах, Том, ты всегда можешь ответить мне устно, — улыбнулась миссис Холли, встрепав волосы брата, что он тщательно зачесывал сегодняшним утром. Мэри выложила тетрадь и подтянула поближе перьевую ручку. Встрепанный, краснолицый Том опустился рядом. — Что ты устроила? — Прошипел он, пихая ее коленкой под партой. — Маленькая месть за твои капризы, — прошептала в ответ Мэри, и сложив ручки друг на друга, уставилась на миссис Холли.

***

На некоторое время наступило затишье. Расселение, как неожиданно чутко уловила миссис Коул, помогло снизить накал между ними и остальными воспитанниками приюта. Мальчишки ощутимо расслабились, носились мелкими компаниями в свободные часы, нарывались на наказания и «наряды» по отдраиванию полов и стекол, но держались в стороне от Тома. Ей же стало нечего делить с девочками: Мэри, отсидев уроки, забирала нуждающиеся в уходе вещи в комнату и зашивала уже там, сдавая на руки напрямую миссис Олсон, отчитываясь за нитки. Штопала она теперь гораздо быстрее своих сверстниц, и суровая воспитательница отдала ей настоящие алюминиевые пяльца. Том каким-то образом ускользнул от обычных приютских обязанностей для мальчишек и взял на себя заботу о библиотеке — если, конечно, два шкафа с потрёпанными книгами вообще можно было назвать библиотекой. Мэри подозревала, что тут дело было не в прилежности или любви к порядку, а скорее в том, что миссис Коул просто предпочитала видеть Тома пореже. Теперь на их столе поселилась большая стеклянная банка с желтоватым клеем, аккуратная стопка книг с вырванными страницами и куча спичек, кисточек и деревянных палочек, которые Том держал в идеальном порядке. А то, что книги возвращались в шкаф с задержкой — пока они вдвоём не прочтут их — директрису, кажется, совершенно не волновало. При разборке шкафа обнаружились две сломанные полки, несколько старых пледов и плоские подушки с едким, затхлым запахом. Подушки Мэри без сожаления отнесла на чердак: даже после стирки кисловатый дух остался. А вот пледы — одинаковые, плотные — удалось отстирать. Осмелев, Мэри разрезала каждый пополам и сшила по две половины вместе, удлинив. Так у них появились шторы — и в комнате стало чуточку теплее, уютнее. Один из пледов, самый старый, весь в прорехах от моли, оказался темно-зеленым в коричнево-чёрную клетку. Цвет ей почему-то понравился. Приложив его к школьному пиджаку, она прищурилась: сочетание вышло неплохим. Плед она убрала под свой матрас — выбрасывать рука не поднялась. Ключа от комнаты им так и не выдали, зато середина декабря принесла неожиданную щедрость. К ним заглянул электрик — лысый, ловкий, в очках на резинке — старый знакомый мистера Кортни. В комнате как обычно чуть пахло керосином, лампа коптила стену, а они, свернувшись под одеялами, читали в полумраке. Электрик только присвистнул. Через пару часов в косяке уже красовалась дырка под провод, а на стене над дверью — увесистый плафон, по виду — как будто его сняли с уличного фонаря. Выглядел он уродливо, зато свет давал яркий. Выключателя, конечно, не было — провод протянули от коридора, и лампа включалась вместе с общей сетью: в семь утра, когда воспитательницы стучали по дверям и поднимали детей, и выключалась в десять вечера, под отбой. После нескольких вечеров под нестерпимо ярким светом, который бил Тому в глаза и раздражал Мэри, они молча пришли к решению: с этим надо что-то делать. Том вырезал из картона аккуратную рамку, натянул на неё кусок белого хлопка от старой рубашки, которую Мэри не отдала миссис Олсон, и они смастерили самодельный рассеиватель. Картонка легла в уголки плафона — и свет стал мягким, чуть теплым, не таким резким. Том, правда, продолжал бурчать, что света всё равно недостаточно — ни книг почитать, ни задания доделать. Так появилась идея с перестановкой: стол перекочевал к самой двери, а её койка — к стене у окна, прямо напротив кровати Тома. Бок теперь приятно согревала тёплая стена. Мэри предложила поменяться местами — брат всё ещё покашливал, — но он только фыркнул и заявил, что так его не видно, когда дверь вдруг распахивается. Пусть к ним никто и не заходил. Со столом вышло не идеально: он вписался боком в узкий простенок между стеной и дверным косяком, но, чтобы открыть дверь, приходилось плотно задвигать стул, мешая Тому сидеть. Мэри махнула рукой и подстроилась — выходила из комнаты в его «нерабочие» часы, на приемы пищи они все равно шли вместе, а помывка была вместе с бывшими соседями по дормиториям. Том с важным видом составлял себе расписание, и если честно, соблюдал его с такой серьёзностью, что у неё не поднималась рука спорить. Шатающуюся ножку стола он подпер карманной Библией. Если бы миссис Коул увидела, заперла бы в комнате наказаний. Но она к ним не заходила — ни разу с того вечера, как приходил доктор Стивенс. В очередное воскресенье перед походом на службу она поняла, что Том, потеряв шарф ещё в ноябре, теперь бесцеремонно забирал её. Отобрать у только что оправившегося брата она не смогла, у Марты лишнего не оказалось, и пришлось пожертвовать старым шерстяным чулком. Распустив шов, она обмотала его вокруг шеи, спрятала концы под ворот пальто. Тепло — и сойдёт. И тут её будто кольнуло — идея появилась внезапно. Пальцы зачесались, как всегда, когда приходила мысль, что можно смастерить. Том, заметив блеск в её глазах и тихую, самодовольную улыбку, подозрительно покосился, но она только качнула головой. Пусть это будет сюрпризом. Приближалось Рождество, в приют мистер Кортни притащил большую ель. В этом году их ровесников оставили за столами в столовой, выдали высушенные брусочки дерева и ножики — вырезать игрушки. Мэри глядела на склоненную макушку брата, тот что-то тихо уточнял у мистера Кортни, и послушно плела бумажную гирлянду. Девочки постарше клеили из белых листиков бумажных ангелов. В следующие несколько дней Мэри пыталась найти время, когда близнеца не будет рядом, чтобы взяться за свою маленькую идею. Неожиданно, это оказалось весьма легко: Том нарушал свое расписание, после обеда и уроков не корпя над книгами, а где-то пропадая. Тем лучше было для нее: расстелив на кровати тот самый зеленый плед, Мэри выбрала место с самым красивым узором и меньшим количеством дырок, и выпросила у миссис Олсон ножницы для кройки под честное обещание вернуть не позже ужина. Сделав большой отрез, она получила добротный кусок шерсти длиной в сорок дюймов и шириной в две детские ладони. Из отрезов удалось отыскать четыре нетронутых куска, а из оставшегося — надергать зеленых, коричневых и черных ниток для штопки дырочек. Мэри старалась — подбирала так, чтоб плетение казалось целым, и радовалась, что синтетика не настолько проникла в их жизнь, чтобы поношенные вещи покрывались свалявшимися комочками. Несколько вечеров она провела, заштопывая прорехи, и чуть не нарвалась на отповедь миссис Олсон, когда задержала выданные ей на починку штаны. Том возвращался к ужину, ничего не объясняя, и она чуть не попалась, когда брат покосился на ворох разбросанных ниток. Он сгреб их и сунул в второй ящик стола, «закрепленный» за ней: — Убирай за собой, Мэри, — отчитал он, смахивая пушок в ладонь и выбрасывая в ведро, — Ты не одна тут живешь. В этот момент она цапнула его за ладонь. Один из пальцев был перебинтован, на другом багровел порез. — Что случилось? — спросила она, но Том уже выдернул руку, пряча ее за спину. — Не твоё дело, — отмахнулся он, отодвигая стул и подтягивая к себе книгу. Мэри хмыкнула. Пока он был здоров, привычно бурчал и читал — все было в порядке.

***

На Рождество им выдали по булочке с повидлом, а в качестве подарков притащили большой мешок игрушек и сумку с книгами. Все это, разумеется, было общим, и все равно девочки чуть не подрались за куклу. Старшие воспитанники смотрели на детей с легкими усмешками — двенадцатилетние и четырнадцатилетние ребята считали себя взрослыми. Конечно, Том подождал некоторое время и закопался в книгах. Мэри присела рядом, и решительно отложила книгу в потрепанной обложке, где выбитые буквы обозначили «Ж.Верн». — Таинственный остров? — Прочитал название Том. Мэри провела пальцами по твердому переплету и открыла, вдохнув запах желтоватых страниц. Первые строчки заставили память всколыхнуть имя капитана Немо… — Хорошая книга, — проговорила она, осторожно перелистнув страницы. — У нас только «Вокруг света за 80 дней» есть, — заметил брат, припомнив содержание книжного шкафа, — Такая же безрассудная трата денег ради самоутверждения? — О нет, — Мэри улыбнулась, захлопывая книгу и протягивая Тому, — Про то, как не имея ничего, умный человек может выжить в любых условиях, не потеряв себя. — Там есть Пятница? — хмыкнул брат, забирая книгу. — Нет, только пара мужчин и собака, — разулыбалась Мэри, поднимаясь из-за стола. Они, как обычно, не обменивались подарками на Рождество и не поздравляли друг друга. Том ещё в шесть лет решил, что весь этот праздник — просто повод собрать родственников, похвастаться, как кто вырос и что добился. А они и так всё про друг друга знали. Похожее у него было и с днём рождения: просто отметка на ленте жизни. Стал старше — значит, на шаг ближе к самостоятельности. Мэри тоже относилась к празднику философски. В приюте именинника выставляли у общего стола, пели глупую песенку, а потом всё возвращалось в привычное русло. Она считала, что день рождения стоит праздновать, когда есть кому по-настоящему радоваться твоему появлению. Похоже, Том думал примерно так же. Но в этом году она решила нарушить их негласную традицию. Просто потому что могла. И потому что на этот раз подарок был настоящий, сделанный ею — не фантик, не чужая безделушка, как бывало у приютских детей, а вещь с толком. Оставалось только закончить: она уже обметала и подшила шерсть, оставалась вышивка. Как назло, Том вернулся к своей рутине, и рукодельничать в комнате Мэри не могла. Пришлось выдумывать: в предпоследний день декабря она спрятала пяльцы и заготовку под передник и задержалась после занятий у миссис Холли. — Ты что-то хотела, Мэри? — спросила та, когда Том, бросив подозрительный взгляд, вышел с остальными из класса. — Миссис Холли… я готовлю брату подарок на день рождения, — она достала сложенную ткань, пяльца, и вытащила из кармана передника светло-зеленые нитки. — Ты такая рукодельница, — всплеснула руками миссис Холли, рассматривая ее поделку, а потом хитро уставилась на Мэри: — У меня как раз осталось немного упаковочной бумаги. Мэри хлопнула глазами. Откуда она узнала? Учительница лишь слегка улыбнулась и вернулась к проверке тетрадей. Мэри села за парту, натянула ткань в пяльцах, заправила нитку в иглу. После всех узоров и лепестков, инициалы вышивались легко — чётко, уверенно. На зеленой клетчатой шерсти проступили буквы: «Т.М. Реддл». Её, конечно, подмывало вышить что-нибудь вроде «собственность вредного зануды», но тогда Том точно не стал бы это носить. Когда варежки были сшиты и вывернуты, а вышивка готова, она немного задержалась, любуясь: клетка легла почти симметрично, шов с заштопанным участком почти не заметен, только на ощупь нитки были чуть жёстче. Ещё бы постирать — но и так всё было впритык по времени. Мэри протянула обе ладони вверх, вертя перед глазами. Варежки были ей великоваты — она специально делала с запасом, чуть на вырост. Со стороны миссис Холли раздалось шуршание: та поднялась из-за стола, протягивая рулончик красной упаковочной бумаги. Мэри развернула лист прямо на парте, придавив уголки чернильницей и пяльцами, аккуратно уложила подарок, отрезала подходящий кусок. До неё этой бумагой пользовался кто-то небрежный: в рулоне зиял вырезанный неуклюжий квадрат. Миссис Холли помогла придержать уголки, пока Мэри завязывала сверток бечевкой. Придется припоздать на обед, чтобы успеть спрятать его в комнате. Поблагодарив учительницу, Мэри прошмыгнула по опустевшему коридору на второй этаж. Она только успела припрятать подарок в шкафу, за стопками своих вещей, как дверь дёрнулась и остановилась, упершись в заранее выставленный стул. — Ты опять не задвинула его. — Проворчал Том. Мэри быстро схлопнула дверцы шкафа и вернула скрипнувшую мебель на место. Том вошел в комнату, оглядел ту внимательным придирчивым взглядом, и, не найдя ничего, кроме забытых на столе пяльцев, уставился на нее: — Ты пропустила обед. — Была не голодна, — соврала она, — Мы заговорились с миссис Холли о стихах. — Зря, сегодня обед был вполне ничего, — скинув пяльцы во второй ящик стола, Том прошелся пальцами по корешкам книг, которые стоило подклеить, а потом глянул на подоконник, где лежал Таинственный Остров. Меж страниц виднелся сложенный вдвое листок: его Том использовал вместо закладки. — Собираешься куда-то или я могу сесть поработать? — осведомился брат, не отрывая задумчивого взгляда от книжки. Мэри глянула в окно, прикидывая время. Раз обед уже прошел, а сегодня четверг… она распахнула створки шкафа, доставая полотенце. День девочек для помывки, как раз к трем часа младшая группа. — Буду через час, — предупредила брата, и выскользнула за дверь.

***

Декабрь, 31-е, 1935 год. Приют имени Святого Вула.

— Вставай, — утро дня рождения встретило ее требовательным голосом Тома. Было ещё темно. Мэри свернулась у тёплой стены, укутанная в одеяло, уткнувшись в подушку так глубоко, словно хотела провалиться в неё совсем. Уходить из этого уютного, тёплого кокона не хотелось совершенно. Жить с повзрослевшим братом в одной комнате было… одновременно удобно и утомительно. Никто не визжал, не шебуршал, не ссорился, не подкладывал пауков в обувь (будто это могло её напугать). Вещи можно было не прятать, а ночью — не гаркать на шепот, призывая соседок к тишине. Том был педантичен, всегда заправлял кровать, убирал стол от клея и бумажного мусора, не раскидывал носки, сам занимался своей одеждой и обувью. Удивительно удобный сосед по комнате… если бы не его строгие привычки. Он собирался заранее. Всегда. Следил, чтобы она не забывала заправить покрывало «с уголком», складывала одежду на постирку на пятую, а не четвёртую полку, нитки убирала во второй ящик, не трогала его вещи, не переставляла книги. Было легче, когда он был младенцем и ползал по их общей колыбели, ей-богу. Мэри до сих пор помнила, как на третий день его болезни — с кашлем, с лихорадкой — он упрекнул её, что она всё ещё не разложила свои вещи в шкаф. Тогда она взяла стакан воды и вылила ему на голову, не проронив ни слова. Том вылупился, растерянно моргнув синими глазами, а Мэри уже поднималась с кровати, зло натягивая свитер. Она хлопнула дверью, отправившись сначала на завтрак, потом — на урок. Смилостивилась только к обеду. Когда вернулась, в комнате было удивительно чисто: обе кровати аккуратно заправлены, их вещи — разложены по полкам. На столе — ровная горка вещей из шкафа и то, что не пригодится в хозяйстве. Том молча дулся, по нос уткнувшись в книгу, но перемирие было установлено. — Мэри, я не хочу давиться полухолодной кашей, — Том склонился над ее кроватью, вырывая из дремы, и уцепился в одеяло. Потянул на себя, и Мэри сонно завопила, почувствовав, как холодный воздух защекотал плечи. Она села, буравя Тома сердитым взглядом, но тот лишь отпустил конец одеяла и сказал: — Переодевайся, — и ей пришлось выползать из теплой постели. Расчесывая ночную косу, Мэри зашипела и ощупала волосы — еще один зубец дешевенькой расчески не справился с густотой, вырвавшись и оставшись в колтуне. То еще «доброе утро». И все же на завтрак они явились в числе первых. Миссис Олсон выставила их перед столом вместе со взрослой девушкой, которую Мэри помнила еще семилетней, и громко объявила о дне рождения. Воспитанники без энтузиазма затянули песенку, воспитатели похлопали — искренней улыбка, была, пожалуй, только у Марты и мистера Кортни. И их наконец отпустили завтракать. Иногда 31-го декабря Мэри думала, не должен ли этот день быть особенным? Ей казалось, что у дня рождения был свой запах, быть может, в той жизни у нее была семья и родители, старавшиеся ради нее в этот день? Восемь лет, уже девять, она прожила в этом мире, так и не поняв, кто она такая и кем была в прошлом. Отрывочно помнила многое, и одновременно ничего. К примеру, названия столиц она вспомнила, едва прочитав, как и годы Первой мировой войны, а вот года воцарения монарха или важные даты Британии ей ни о чем не говорили. День тянулся, такой же хмурый, как и обычно, но Мэри, поддавшись какому-то импульсу, выскользнула наружу. Ей захотелось собрать еловых лап и поставить в комнате, чтобы хвойный дух, пропитавший столовую, принес чуть-чуть хорошего настроения и к ним. У сарая она столкнулась с мистером Кортни. — А, Мэри, — улыбнулся тот щеточкой усов, — Ну как тебе день рождения? — Простите, сэр? — она непонимающе уставилась на дворника. Тот, посмотрев на ее макушку, вдруг неловко покачал головой. — Не бери в голову, это я так, — он перемялся с ноги на голову, — День Рождения же раз в году! Что-то хотела? — Можно ли срубить несколько еловых лап? Мистер Кортни не стал задавать лишних вопросов, а Мэри — гадать над странным поведением пожилого джентльмена. На заднем дворе приюта как раз росла большая, старая ёлка. Секатора ей не дали, но дворник пошел с ней и срубил несколько веток. Она уложила их на сгиб руки и, поблагодарив, поспешила обратно. С неба начал падать снег — крупные, мягкие хлопья ложились на плечи её пальто и зелёные лапки. Она даже сумела донести до двери комнаты веточки с тающими снежинками. Мэри пихнула носком ноги дверь, но та заела, ударившись о стул. — Ты опять не задвинул стул, Том, — весело крикнула она. — Минуту. Она покорно остановилась на пороге, и стоило ножкам скрипнуть по плитам, скользнула в приоткрытую дверь. Том стоял в центре комнаты, смотрел на неё. Стол был пуст, в руках у него ничего не было. Мэри скользнула взглядом к подоконнику — книжка лежала закрытая. — Чем ты занимался? — Зачем тебе еловые ветки? Они заговорили одновременно — и оба рассмеялись. — Для рождественского венка уже поздновато, — выдал брат, усаживаясь на край кровати. — Я хочу поставить их в воду, — ответила Мэри, укладывая ветки на стол. — Хвоя хорошо пахнет. Она повесила пальто сушиться на спинку кровати, взяла ножик — тот самый, что недавно появился у Тома, — и аккуратно зачистила концы веток, чтобы дольше простояли. Брат наблюдал за ней, болтая ногой в воздухе. — А в котором часу мы родились? — спросил он вдруг. — Под ночь, часу в одиннадцатом. Иначе бы нам написали первое января. Почему спрашиваешь? — Просто интересно, — пожал плечами. Мэри расставила ветки в старую жестяную кружку, которую так и не вернули на кухню, и поставила на подоконник. Снег на лапах стаял, потянуло прохладным, свежим ароматом леса. Она улыбнулась, опершись ладонями о край окна. За стеклом снег валил всё гуще. Комната, длинная и узкая, вдруг показалась ей почти уютной. До вечера они занимались своими делами: Мэри вышила милый цветок на воротнике своей рубашки, Том делал вид, что подклеивает, а не читает какую-то книгу Дюма. Иногда, когда брат думал, что она не видит, бросал на нее непонятные взгляды. Мэри тоже на него косилась. Она решила дождаться вечера, чтобы вручить подарок, и чуть волновалась, гадая, как он отреагирует. Сморщит ли свой породистый нос, вопрошая, сколько монет она потратила, или наоборот, улыбнется? Будет ли носить вообще? Наверное, будет — с ее шарфом он скорее смирился, а по ее «позорному чулку» вообще проехался. К ужину они спустились в молчаливом согласии. Вечер пролетел незаметно, и когда в комнате погасла лампа, знаменуя о наступлении десяти часов, Мэри отложила пяльца на подоконник. Том неожиданно подался вперед: — Давай зажжем лампу? — предложил он. — Ты разве не собираешься спать? — потянулась Мэри, сдерживая зевок. — У меня другие планы, — загадочно улыбнулся Том. Стул скрипнул, раздался щелчок спички. Фитиль пшикнул, и комната наполнилась тёплым, мягким светом. Том поставил лампу на подоконник — рядом с еловыми ветками. Свет лёг на стены и мебель золотистыми пятнами. Мэри села на кровати, наблюдая за братом. Он стоял немного неуверенно, не сводя с нее взгляда — как будто собирался что-то сказать, но не решался. Покусывал губу, нахмурился, подбирая слова. Повисло молчание. — Хотелось бы сейчас сидеть у камина… — прошептала Мэри, прерывая тишину, — С кружкой горячего шоколада. — Было бы неплохо, — кивнул Том. Он наблюдал, как она поднялась и направилась к шкафу. Вдруг насторожился: — Что тебе там нужно? — Кое-что, — хихикнула Мэри, отворяя створку. Зашуршала бумага, и она попросила: — Закрой глаза. Лицо Тома вытянулось. Он моргнул, перевёл взгляд со шкафа на неё — и вдруг усмехнулся. Подошёл ближе, открыл вторую створку: — Нет, это ты спрячь то, что хочешь достать, за спину, и закрой глаза. — Не подглядывай. — Это ты не подглядывай. Они оба поняли: каждый что-то прятал. Спрятав подарок за спиной, улизнула на свою кровать. Фитиль тихонько посверкивал, по их лицам гуляли мягкие, теплые отблески. Мэри приоткрыла глаза — Том тоже держал руки за спиной. Она невольно улыбнулась, и они потянулись одновременно, словно по команде, вынимая свои свёртки. На ладони Тома оказался маленький аккуратный подарок в знакомой красной бумаге. Мэри поймала его взгляд — озорные синие глаза светились весельем — и рассмеялась: — Миссис Холли? — Миссис Холли, — с тем же выражением ответил Том. Он нетерпеливо вложил ей свёрток в ладонь и в тот же миг забрал её. Зашуршала бумага. Мэри проворно стянула бечевку в сторону, не став развязывать, в отличие от брата. Когда обертка развернулась, тихо выдохнула: на ладони лежал деревянный гладкий гребень. С длинными зубцами, слегка разными, но аккуратно отполированными. Одна сторона — ровная, гладкая на ощупь, другая — с вырезанным узором. Странное солнышко: от круга расходились глубокие полоски, одна тянулась прямо в зубец. Лёгкий, немного неровный, её первый гребень. Мэри подняла взгляд. Том смотрел на неё с затаённым волнением, почти не дыша. На пальцах ещё виднелись следы подживших ссадин — и Мэри вдруг поняла: он сделал это сам. — Это звездочка? — Ласково спросила она, распуская ленту на косе. — Подсолнух, — признался Том, чуть поджав губы, — Ты же от них без ума. Мэри не смогла сдержать улыбку. Провела гребнем по волнистым от косы волосам: тот легко скользнул вниз, ни разу не зацепившись. Потом подобрала пряди с висков, и закрепила гребнем, плотно загнав зубцами вдоль затылка. — Спасибо, — разглядев себя в отражении темного окна, прошептала она. И, соскользнув на самый край кровати, нетерпеливо уставилась на Тома. Он, будто вспомнив о своем подарке, расправился с узлом бечевки и зашуршал бумагой. Развернул ту на коленях, разглядывая темно-зеленый клетчатый шарф, торчащие уголки варежек. Мэри наблюдала за его лицом: любопытство, лёгкое удивление — и тот самый миг, когда он замер, прежде чем коснуться. Потом вытянул шарф, провёл пальцами по шерсти, моргнул, замечая варежки, и на секунду задумался. А потом — обмотал шарф дважды вокруг шеи, так, как делал это всегда, и задержался взглядом на вышивке. Подушечки пальцев скользнули по буквам, и губы сами собой растянулись в довольной улыбке. — Нравится? — нетерпеливо прошептала Мэри. Том кивнул, нагибаясь за варежками. Натянул их, согнул пальцы, разогнул, залюбовался. И тогда посмотрел на Мэри — взгляд яркий, хитрый. — Ты украла ткань? — спросил он как бы между прочим. — Ты купил гребень? — не моргнув, поддразнила Мэри. Том хмыкнул, забросил один кончик шарфа за спину и оперся на руки, так и не сняв варежки. Они переглянулись. В комнате по-прежнему потрескивала лампа, а за окном кружился снег. Мэри и Том засмеялись одновременно. Им не нужно было говорить друг другу «С Днём Рождения».