Константа

Март, 1936 год. Приют имени Святого Вула.

Весна, как всегда, принесла в приют оживление. Воздух стал мягче, пахло землёй и талым снегом, дни потянулись, будто лениво расправляя плечи. Люди, уставшие от сырой лондонской зимы, вдруг вспоминали о доброте, и двери приюта вновь и вновь открывались для потенциальных опекунов. Мэри в этот раз решила постараться. В её глазах каждая новая пара была шансом, возможностью, ходом, который может сыграть. Но, в отличие от остальных воспитанников, она смотрела на взрослых не с мольбой, а с скрытым расчётом. Хорошими опекунами, по её мнению, была бы немолодая пара где-нибудь за пределами Лондона. В идеале — в мелком городке, поближе к Шотландии. Чтобы в случае войны никто не ушёл на фронт, и чтобы бомбы не летели на крышу дома. Однажды она почти убедила двух фермеров, изобразив прелестную и работящую девочку, но те, узнав про её брата, переглянулись и со вздохом отказались: «Мы-то за одним ехали». Том молча наблюдал за ней, не комментируя ни успехи, ни неудачи. А вот когда требовалась улыбка и приличное поведение для особенно обеспеченных джентльменов и их придирчивых дам, он цапал ее за руку и вытаскивал ее вперед. Среди всей этой суеты они неожиданно нашли того, кто поначалу понравился им обоим — профессора Крауза из Йоркшира. Мистер Крауз был суховатым джентльменом, с военной выправкой и чопорной вежливостью. Говорил с немецким акцентом, носил пенсне, занимался медициной и, как оказалось, антропологией. Том завел с ним разговор о книгах, поражая начитанностью для своих лет. А Мэри преподнесла заранее вышитый платок с строгим орнаментом. — Это, признаться, моя первая встреча с близнецами, — сказал профессор, переводя пытливый взгляд с Тома на Мэри. — Один мой коллега в Мюнхенском университете был невероятно увлечён этим феноменом. Считал, что близнецы — это зеркало эволюции. Что-то вроде… живых эталонов. Мэри едва заметно дёрнулась. В голове пронеслось сразу несколько неприятных, полузабытых образов. Она нахмурилась, пытаясь понять, что же скрывала ее память. И слова — «Германия», «близнецы», «эталон» — прозвучали как из старого, черно-белого фильма. И этот энтузиазм, с которым профессор Крауз сравнивал их черты лица, движения, рост… Она ощутила себя крылом распятой булавками бабочки. Это отпугнуло ее от профессора, который казался вполне себе милым человеком, и она поспешила увести сердито шипящего Тома. — Чем он-то тебе не угодил? Глаза Мэри заметались вокруг. Не отвечать же «плохое предчувствие»? И взгляд зацепился за крест над входом. — Он немец, католик, — прошептала она, и, увидев как Том вздернул бровь, пояснила: — Нас не отпустят: приют Вула при протестантской церкви, а мистер Крауз иностранец и не женат. Том расслабил плечи и повернул к лестнице. — Ну и плевать тогда, — фыркнул он, — Он хотел написать кому-то о нас. — Что? — Мэри замерла на ступеньке. — Откуда ты знаешь? — На лице написано было, — отмахнулся Том, продолжая подниматься. Мэри задумчиво посмотрела ему вслед. Она уловила энтузиазм немца, но даже и не подумала о письме. Откуда взялся этот вывод? Может, мистер Крауз машинально провел пальцами, как пером? Но мог ли Том это заметить?

***

Утро было ещё сонным, воздух в столовой — тёплым, пахло овсянкой, подсушенным хлебом. За окнами пасмурное небо чуть светлело, и всё казалось будто в масляной пленке на воде. Том сидел, поджав ноги на стуле, в привычной позе, точно палку от метлы проглотил. Одной рукой он удерживал раскрытую книгу, другой катал в пальцах крошечный комочек хлеба. Ловко — скатал, расплющил, скатал снова. Он читал, не отрываясь, закончив с завтраком и дожидаясь Мэри. Мэри сидела напротив, обхватив кружку ладонями. Чай был уже почти холодный, но она делала маленькие глотки, растягивая последнее тепло. Гребень, подаренный Томом, аккуратно собирал волосы на затылке. Вокруг неё кто-то ел, шумел ложками, шептался, но она слушала — не детей, а взрослых. В последнее время она завела привычку таскать старые газеты и подслушивать пересуды воспитательниц: как ни отрицай, жить и расти ей придется в этом мире, и делать это с головой в песке не хотелось. У дальнего окна заканчивали завтрак миссис Олсон, миссис Коул и мистер Кортни. Газета ходила по рукам — сворачивалась и разворачивалась с аккуратностью к пачкающей пальцы типографской краске. Миссис Олсон читала вслух, не спеша: — «Его Величество король Георг с королевой отправляются в турне по северу Англии. Йорк, Ланкашир, затем Манчестер…» — она подняла взгляд. — Это ведь первый визит с двадцать седьмого года? — Так и есть, — подтвердила миссис Коул, подливая молока в чай. — Людям это сейчас нужно. Простой визит, конечно, ничего не решит, но… это жест поддержки. — А жесты нынче кое-чего стоят, — заметил мистер Кортни, складывая салфетку. — Особенно в Ланкашире, где фабрики то закрываются, то открываются — как повезёт. — Пишут, будут навещать больницы и мемориалы, — продолжила Олсон, приглаживая край страницы. — В такие моменты я вспоминаю: как бы ни было трудно, у нас всё же есть порядок. — А вот и Индия, — вставила миссис Коул, мазнув взглядом по заголовку. — Черчилля на них нет. — После голода в двадцать шестом? И хорошо, что нет, — сухо ответил Кортни, — Хотя, если честно, мне всё больше кажется, что им пора дать самим развиваться. Мы же тоже не вечные няньки. — О, — сказала вдруг миссис Олсон, прищурившись, — «Скачки Гранд Националь. Победитель — Морнинг Глори. А занял второе место — Брэкенфелл, жокей и владелец Том Ре...»… Миссис Олсон вдруг притихла и положила газету на центр стола. Взрослые тут же склонились ближе. Мэри, не отрываясь, наблюдала за их лицами — и не пропустила, как миссис Коул бросила взгляд на Тома. Он, сидя спиной к воспитателям, не заметил этого — всё ещё читал, лениво катая в пальцах комочек хлеба. — Похож даже… — негромко сказала Олсон, не называя, на кого именно. Мистер Кортни только хмыкнул, а миссис Коул сухо отрезала: — Однофамильцев всегда хватало. Завтрак окончен. Мэри почувствовала, как под ложечкой кольнуло — интерес, почти физически ощутимый. Том Ре-? Однофамилец? А вдруг?.. Она быстро встала. — Ты, я смотрю, доела? — лениво поинтересовался Том, оторвавшись от книги. — Иди первым, — отмахнулась она, уже скользя между столами. — Миссис Холли спрашивает опоздавших, — напомнил он, но без особого нажима. — С устным счётом я как-нибудь уж справлюсь, — парировала Мэри и подошла к столу воспитателей. Те уже собирались расходиться: звякала посуда, зазывали малышей, шуршали юбки. Мэри шагнула ближе к мистеру Кортни. — Простите, сэр… можно взять газету? — она подняла голову и робко улыбнулась. От того повеяло какой-то неуверенностью. — Мала ты еще такое читать, — хмыкнул мистер Кортни, — Лучше возьми сборник сказок — газеты тебе будут скучны. Мэри прикусила губу. Она должна была убедиться. Не могла отпустить мысль — вдруг это и правда был не просто однофамилец? В голове лихорадочно метались отговорки. Она глядела в добродушные глаза, пытаясь придумать хотя бы одну причину. Что же.. там речь шла о Гранд Националь? Лошади! Девочка принялась теребить край передника. — Но там же… про скачки! — вдруг воскликнула она и подалась вперёд. — Я лошадок очень люблю… Там, наверное, даже фотографии есть? Сзади мимо прошла миссис Коул, одёргивая кого-то из малышей. Миссис Олсон цокнула языком, глядя на беспорядок за столами. Кортни вздохнул. Он уже собрал газету, но теперь с развернул её и принялся разбирать листы. — Держи уж, — вытащив нужный, с крупными фотографиями и таблицей результатов, дворник протянул ей. — Спасибо! — искренне сказала Мэри, довольно улыбнувшись. И убежала из столовой, прижимая тот к груди. Нужно было найти тихое место, а перед миссис Холли она извинится позднее.

***

ГРАНД НАЦИОНАЛ НА ИППОДРОМЕ ЭЙНТРИ — ПОБЕДА ИРЛАНДСКОГО «УТРЕННЕГО СВЕТА» Ипподром Эйнтри, Ливерпуль, суббота — 13 Марта. Под серым, дождливым небом сегодня прошёл 94-й розыгрыш Гранд Нэшнл… почти 30 000 зрителей. Grand National 1936 года стал настоящим испытанием для бегунов, и только шестеро … ...прошел трассу за 9 минут 24 секунды — достойное время, учитывая... Второе место, вызвав тихое восхищение среди искушенных наблюдателей, занял Брэкенфелл, скакун эсквайра Тома Реддла из Литтл-Хенглтона, Йорка. Гнедой жеребец продемонстрировал завидную выносливость и тактическую сдержанность в середине дистанции, но был обойден на последнем фёрлонге. Господин Реддл, впервые участвовавший в Гранд Нэшнл, выступал в качестве жокея на своем скакуне, ранее не был замечен в высших рядах Эйнтри. Третьим финишировал Косоног, …» Мэри сидела на своей кровати, раз за разом перечитывая сухие строчки текста и разглядывая фотографию. Никаких красок не было в черно-белых чернилах, но как можно было не узнать этот намек на ямку на подбородке? Эти высокие скулы, что проглядывали из-под пока по-детски пухлых щек Тома? Глубокие светлые глаза, — наверняка синие, — с падающим уголком, что она видела каждое утро в зеркале. Ровный прямой нос, четко очерченная верхняя губа с глубоким фильтрумом, так легко кривящаяся в недовольстве. Эсквайр Том Реддл, пока не обретший приставку "старший". Мэри держала в руках фотографию отца. Шанс, что она искала.