Попробуй меня понять

Лекция тянулась бесконечно. Магистр Вельтен, сухонький старичок в очках, похожих на два донышка от бутылок, монотонно бубнил о принципах наложения защитных контуров на четвёртый слой артефакта. Обычно я конспектировал жадно, впитывая каждое слово — артефакторика была моим хлебом, моим билетом в будущее, где я не грузчик и не сортировщик алхимического дерьма. Но сегодня слова плыли мимо, как осенние листья по луже. Я думал о Ролане. Точнее, о его глазах. Эти расширенные зрачки, чёрные, как безлунная ночь, в которой тонула серая радужка. Я видел такое раньше. На втором курсе, когда компания Ролана только начинала экспериментировать с веществами, один из его дружков пришёл на пару с такими же глазищами и потом полчаса смеялся над узором на обоях в коридоре. Его потом отчислили. Не за наркотики — за то, что он попытался «улучшить» учебный артефакт каким-то самодельным зельем и устроил пожар в лаборатории. Значит, Ролан под кайфом. Вот и объяснение его странного поведения. Утренний ступор в моей комнате, этот тёмный, нечитаемый взгляд, то, как он залип на мне, выходящем из душа — всё это действие какой-то дряни, которую он принял ночью или, может, прямо с утра. Я не разбирался в наркотиках. Не было ни денег, ни желания. Мой организм и так едва держался на дешёвой еде и трёх часах сна, куда мне ещё химией его добивать. Но я знал достаточно, чтобы понять: расширенные зрачки, заторможенность, странные перепады настроения — это не норма. Эта мысль меня успокоила. Объяснила необъяснимое. И позволила выкинуть Ролана из головы. У меня были дела поважнее. Например, обеденный перерыв. Мне нужно было забрать Аннабет из Башни Арканис, отвести домой на обед, а потом — в музыкальную школу. Да, в музыкальную. Аннабет училась вибромузыке. Я узнал об этом только сегодня утром из расписания, которое вручил мне Вэррон. Лекция закончилась. Я собрал конспекты, поднялся и направился к выходу из аудитории. И тут дорогу мне снова заступили. Маркус и его двое. Те же трое, что цеплялись ко мне перед лекцией. Но теперь Ролана рядом не было. Он ушёл сразу после пары, даже не взглянув в мою сторону. Его дружки, очевидно, решили, что без своего главного они вполне справятся. — Слышь, Керончик, — протянул Маркус, преграждая мне путь. — Ты так и не ответил. Где форму украл? Я остановился. Сердце забилось быстрее, но не от страха. От чего-то другого. От злости, которая вдруг поднялась во мне, как тесто в кадке, — медленно, но неотвратимо. — Свали с дороги, — сказал я тихо. — Ой, какие мы грозные! — Маркус картинно всплеснул руками. — Ребята, вы слышали? Наш Керончик научился разговаривать! Наверное, преподаватели его не только трахаться, но и говорить научили! Двое других заржали. А я вдруг подумал — нет, не подумал, осознал — одну простую вещь. Я больше не безродный одиночка в застиранной мантии. На мне форма с эмблемой рода Реальтус. Я — официальный служащий этого рода. И пусть род сейчас тянет на себе одна единственная женщина, леди Реальтус, но это только подчёркивает то, насколько она великолепна. Она одна держит фамилию, состояние, положение в обществе — и держит так, что никому в голову не приходит оспаривать статус Реальтусов. А теперь под её защитой нахожусь я. И это значит, что я не обязан терпеть. Маркус всё ещё ухмылялся, когда я поднял руку и коротким, почти ленивым движением пальцев сплёл простейшее целительское заклинание. Ничего сложного — я не боевой маг, я целитель. Но целители знают человеческое тело лучше, чем кто-либо. Знают, как работают мышцы, нервы, сухожилия. Знают, как заставить мышцы сократиться — или, наоборот, полностью расслабиться. Маркус осёкся. Его лицо вытянулось, глаза округлились. Он попытался сделать шаг — и не смог. Ноги подкосились, и он рухнул на пол, как марионетка, у которой разом перерезали все ниточки. Его мышцы просто перестали держать тело. Он был в сознании, он всё чувствовал, но не мог даже пошевелить пальцем. — Какого… — начал второй дружок и осёкся. Потому что я уже смотрел на него. И моя рука снова поднялась. Целительское заклинание другого рода — лёгкая стимуляция желудочного нерва. Ничего опасного. Просто его желудок вдруг решил, что содержимое ему больше не нужно. Второго скрутило пополам. Он издал булькающий звук и опрометью бросился к ближайшей урне. Третий дружок, самый мелкий и безвольный из троицы, просто попятился. Его глаза метались между мной, лежащим на полу Маркусом и блюющим у стены приятелем. Он явно не понимал, что изменилось. Почему тот, кого они травили полтора года, вдруг перестал быть жертвой. — Ты… ты чего творишь? — выдавил он, отступая. Я ничего не ответил. Просто перешагнул через распластанного на полу Маркуса и пошёл к выходу. В коридоре было тихо — несколько студентов, ставших свидетелями сцены, смотрели на меня с тем же непониманием, что и дружки Ролана. И только один человек не выглядел удивлённым. Ролан стоял у колонны в конце коридора. Он не ушёл. Он ждал. И смотрел на меня — тем же странным, ступорным взглядом, что и утром. Его зрачки по-прежнему были расширены, а лицо оставалось бледным, почти серым. Он не двинулся, не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел, как я прохожу мимо. Я не остановился. Не заговорил. Мне было некогда разбираться в наркотических приходах Ролана Реальтуса. Меня ждала его сестра. Башня Арканис встретила меня прохладой и запахом старых книг. Аннабет уже ждала в холле — сидела на скамейке, болтая ногами, и что-то рисовала пальцем в воздухе. Увидев меня, она спрыгнула и подбежала, широко улыбаясь. «Как прошло?» — спросил я жестами. «Скучно! — ответила она, сморщив нос. — Но магинесса сказала, что у меня хороший контроль. Кер, я хочу кушать!» Я кивнул и взял её за руку. По дороге к особняку Аннабет трещала без умолку — её пальцы порхали в воздухе, рассказывая о том, как они сегодня «держали огонёк» на ладони и у неё огонёк получился ровный-ровный, не то что у некоторых. Я слушал и чувствовал, как напряжение, скопившееся после стычки в академии, понемногу отпускает. Когда мы подошли к воротам особняка, я вспомнил про обед. По расписанию, Аннабет должна была обедать дома. Но Вэррон сегодня утром упомянул, что повар заболел, и госпожа перед отъездом не успела найти замену. Холодный обед, оставленный с вечера, Аннабет не любила — я это понял по её кислому выражению лица, когда она заглянула в столовую. И тут мне в голову пришла идея. Недалеко от музыкальной школы, куда нам нужно было к двум часам, находилось детское кафе «Чайная Роза». Я видел его вывеску, когда ходил по этому району в поисках подработки. Говорили, что там дорого, но теперь у меня были деньги. Точнее, аванс, который Вэррон вручил мне утром — «на текущие расходы госпожи Аннабет». «Хочешь пообедать в кафе?» — спросил я. Глаза Аннабет загорелись. «В кафе?! С тобой?! Да! Да!» До «Чайной Розы» мы дошли за пятнадцать минут. Это было маленькое заведение, спрятанное в тихом переулке. Никакой вычурной вывески, никаких кричащих цветов — только аккуратная деревянная табличка с нарисованной розой и надпись «Детское кафе. Алкоголь не подаём. Чай — двадцать сортов». Внутри пахло корицей, ванилью и свежей выпечкой. Светлые стены, мягкие диванчики, небольшие столики с белыми скатертями. И тишина — никакой пьяной компании, никаких громких разговоров. Только несколько пар: мамы с детьми, няня с двумя мальчиками, пожилая пара с внучкой. Нас усадили у окна. Я открыл меню и на мгновение забыл, как дышать. Цены здесь были… впечатляющие. Омлет с зеленью и сыром стоил дороже, чем шашлык в обычном ресторане. Десерты — отдельная песня. Пирожное «Трюфель» по цене моего недельного пайка в академической столовой. Но я посмотрел на Аннабет — она сидела, поджав под себя ноги, и с любопытством разглядывала зал. Она выглядела такой счастливой просто от того, что она здесь, что я мысленно махнул рукой. Аванс есть, проживание и форма бесплатные. За полгода я оплачу учёбу. Можно один раз поесть как человек. Я заказал себе тот самый омлет и травяной чай. Аннабет, поколебавшись между тремя блюдами, выбрала суп-пюре из тыквы и морковный пирог. И отдельно — какао с маршмэллоу. Когда принесли заказ, я понял, что не помню, когда в последний раз ел вкусную и качественную еду. Омлет был воздушным, как облако, с нежной корочкой сыра и ароматом свежей зелени. Чай пах так, будто его заваривали из трав, собранных на райских лугах. Я ел медленно, стараясь растянуть удовольствие, и чувствовал, как внутри что-то расслабляется. Что-то, что было сжато в тугой узел последние несколько лет. Аннабет уплетала суп и параллельно рассказывала мне о вибромузыке. Оказывается, это была специальная музыка для глухих и слабослышащих. Звук превращался в вибрации, которые передавались через пол, через специальные пластины, через воздух. Можно было чувствовать ритм всем телом. Она «слушала» музыку ладонями, ступнями, даже спиной, прислоняясь к специальной дека. И это, говорила она, прекраснее всего на свете. «Ты любишь музыку?» — спросила она меня. Я задумался. Музыка. Когда я в последний раз слушал музыку — не в таверне, где она смешивалась с пьяными криками, а просто, для души? Я не помнил. «Наверное, да, — ответил я жестами. — Но я давно не слушал. Расскажешь мне про вибромузыку?» Её лицо осветилось такой радостью, что у меня защемило в груди. Она начала объяснять — как работают пластины, как разные ноты отдаются в разных частях тела, как можно «сыграть» мелодию на специальной перчатке, и вибрации передадутся в пол. Я слушал, задавал вопросы, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что мы общаемся очень легко и просто. Без напряжения, без неловкости. Будто мы знали друг друга всю жизнь. Наверное, я был бы счастлив, будь у меня такая сестра. Эта мысль застала меня врасплох. Я замер с чашкой чая в руке и уставился в окно. Сестра. Семья. У меня никогда не было семьи — только дальние родственники, которые сплавили меня в казённый приют при первой возможности. Я вырос один, привык быть один, смирился с тем, что всегда буду один. И вот теперь эта маленькая глухонемая девочка с ясными глазами сидит напротив меня, макает пирог в какао и показывает жестами, что вибрация от низких нот похожа на то, как мурлычет кошка. Я отпил чай. Чай остыл. После обеда мы отправились в музыкальную школу. Это было небольшое здание с модернизированными залами — полы там были не каменные, а специальные, с вмонтированными вибрационными пластинами. Аннабет сдала мне свой ранец и убежала в класс, где её уже ждала преподавательница — молодая женщина с короткой стрижкой и очень живой мимикой. Она говорила с учениками и голосом, и жестами одновременно, и делала это так быстро, что я едва успевал улавливать. Я оставил Аннабет на музыке и быстрым шагом направился в академию. До пары по конструированию артефактов оставалось полчаса. Если повезёт, успею. В академии было тихо — обеденный перерыв ещё не закончился, и коридоры опустели. Я шёл к аудитории 108, где проходили практикумы по конструированию, и краем глаза высматривал Ролана или его компанию. Но никого из них не было. Аудитория 108 встретила меня запахом канифоли, разогретого металла и магического флюса. Пара по конструированию артефактов была моей любимой. Здесь не нужно было зубрить теорию или отвечать у доски. Здесь нужно было работать руками — паять, резать, накладывать чары, собирать артефакт слой за слоем. Это было единственное место в академии, где я чувствовал себя по-настоящему уверенно. Я занял своё рабочее место — второй стол в левом ряду, у окна. Разложил инструменты, проверил паяльник. Студенты понемногу заполняли аудиторию. Пришли те, кто был на лекции. Пришли те, кого я не видел с утра. Не пришли дружки Ролана — Маркус, наверное, всё ещё приходил в себя после моего заклинания, а его приятель, должно быть, отмывался от последствий моего второго воздействия. Но что интереснее — не пришёл и сам Ролан. Его рабочее место — в правом ряду, третье от двери — пустовало. Я смотрел на пустой стул, на нетронутые инструменты, на аккуратно сложенную мантию на спинке стула, и чувствовал странное беспокойство. Ролан не пропускал пары по конструированию. Никогда. Даже на втором курсе, когда он уже катился по наклонной, когда от него разило алкоголем за три метра, он всё равно приходил на практикумы. Артефакторика была единственным, что у нас с ним было общего. Единственным, в чём мы оба были хороши. И вот теперь его нет. Магистр Торвальд, преподаватель конструирования, вошёл в аудиторию и окинул взглядом студентов. Его глаза задержались на мне — точнее, на моей форме с эмблемой Реальтусов. Он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто кивнул и начал объяснять задание на сегодня. Я достал заготовку, зажёг паяльник и попытался сосредоточиться на работе. Но мысли всё равно возвращались к пустому стулу в правом ряду. Где Ролан? Что с ним? И почему меня это вообще волнует?