Попробуй меня понять

Субботнее утро началось с рисования. Я стоял у входа в художественную студию «Охра», сжимая в руке маленькую ладошку Аннабет, и рассматривал помещение через стеклянную дверь. Студия располагалась на первом этаже старого особняка, перестроенного под детские кружки. Высокие потолки, огромные окна, заливающие всё вокруг мягким утренним светом. Вдоль стен стояли мольберты, но сегодня они были отодвинуты — вместо них в центре зала расставили широкие столы, накрытые клеёнкой. На столах громоздились баночки с гуашью, коробки масляной пастели, стопки пористой бумаги с характерной зубчатой фактурой, тряпки, стаканчики с водой. Пахло краской, скипидаром и чем-то ещё, неуловимо напоминающим о детстве, которого у меня толком и не было. Аннабет потянула меня за рукав и быстро зажестикулировала: «Пойдём! Я покажу тебе моё место!» В классе уже собирались дети. Я насчитал десять человек — с большим разбросом по возрасту. Самым младшим было около восьми, как Аннабет, самым старшим — тринадцать-четырнадцать. Несколько родителей и нянь сидели на стульях вдоль стены, но большинство детей пришли одни. Аннабет уверенно протащила меня к своему месту — крайнему слева у окна, где уже лежали её материалы: набор гуаши, кисти, палочки масляной пастели, которую она пока не использовала, но явно мечтала попробовать. «Я пока рисую гуашью, — объяснила она, раскладывая баночки по цветам. — Но хочу научиться пастелью! Её можно размазывать пальцами, как масло! Смотри!» Она схватила одну из палочек — ярко-розовую, — и провела по тыльной стороне своей ладони. Остался жирный, сочный след, который она тут же растёрла пальцем, превратив в полупрозрачное розовое пятно. «Красиво, — согласился я. — Но пока, наверное, лучше гуашью. Она легче смывается». Аннабет вздохнула с видом человека, который вынужден мириться с несправедливостью мира, но кивнула. Тут к нам подошла преподавательница — немолодая женщина с седым пучком и руками, перепачканными краской до локтей. Она представилась мадам Изабеллой и, узнав, что я — гувернер Аннабет, неожиданно предложила: — У нас сегодня свободный урок. Дети рисуют кто что хочет, я только помогаю с техникой. У Аннабет есть запасные материалы — её матушка очень щедро закупилась в начале семестра. Хотите присоединиться? — Я? — я удивился. — Я не умею рисовать. — Никто не умеет, — мадам Изабелла улыбнулась. — На то и урок. Берите бумагу, садитесь рядом с Анной. Ей будет приятно. Я хотел отказаться, но Аннабет уже пододвинула ко мне стопку пористой бумаги и подвинула свои баночки с гуашью так, чтобы я мог дотянуться. Её глаза сияли. Отказывать этому ребёнку было решительно невозможно. Я сел рядом с ней, взял кисть и уставился на белый лист. Что рисовать? Я не держал кисть в руках с тех пор, как… да никогда не держал, если честно. В приюте не было уроков рисования. В академии — тем более. Аннабет уже вовсю работала. Она выбрала белую гуашь, добавила капельку синего и принялась выводить на бумаге что-то округлое, пушистое, с неровными краями. Котёнок. Она рисовала белого котёнка, сидящего на кривой, смешной луне. Луна получалась жёлто-оранжевой, похожей на блин, который забыли перевернуть. Котёнок — пузатым и ушастым. Но в этой детской неловкости было столько жизни, что я засмотрелся. Я тряхнул головой и начал рисовать сам. Просто небо. Розовые облака на фоне бледно-голубого. Я смешивал белила с капелькой красного, получая разные оттенки — от нежно-розового до густого, почти малинового на закате. Проводил кистью по пористой бумаге, чувствуя, как она цепляется за зубчатую фактуру. Это было неожиданно приятно. Руки делали что-то простое, ритмичное, а голова отдыхала. Аннабет покосилась на мой рисунок и показала большой палец. Я фыркнул. «Это просто облака». «Красивые облака. Как настоящие». Я промолчал, но внутри что-то тихо потеплело. Наверное, так себя чувствуют нормальные люди, когда их хвалят за что-то, сделанное не ради выживания, а просто так. Урок пролетел незаметно. Когда мадам Изабелла объявила, что время вышло, я с удивлением обнаружил, что прошло полтора часа. Дети зашумели, собирая работы. Няни и родители засуетились. Я помог Аннабет сложить материалы, а потом осторожно, чтобы не смазать, взял оба наших рисунка и направился к сушильному столу у окна. — Я сам, — сказал я, запуская лёгкое целительское заклинание. Магия потекла с пальцев — не грубо, не жарко, а мягко, обволакивая бумагу. Вода испарялась постепенно, не коробя лист. Через минуту оба рисунка были сухими и готовыми к транспортировке. Аннабет тут же прижала своего котёнка к груди и жестами показала, что повесит его в своей комнате. Я свернул своё небо в трубочку. Выбрасывать было жалко. Может, оставлю в своей комнате. Или выброшу через неделю, когда перестанет казаться важным. Мы вышли из студии и направились домой. До особняка было минут двадцать пешком — достаточно, чтобы Аннабет успела рассказать мне о том, как она будет учиться рисовать пастелью, и о том, какого котёнка она хочет. Я слушал вполглаза, поглядывая по сторонам. Город в субботу был оживлённым, но не суетливым. Солнце поднялось уже высоко, заливая улицы тёплым светом. Я почти расслабился. А потом я увидел их. Джойс и её компания вывернули из-за угла в тот самый момент, когда мы проходили мимо перекрёстка у фонтана. Их было четверо: Джойс, та самая Лоретта, чей дом я покинул в багажнике, высокая брюнетка из ритуалисток и ещё одна девица, которую я раньше не видел. Завидев меня, Джойс остановилась как вкопанная. На её лице промелькнула целая гамма эмоций — от удивления до узнавания, от узнавания до злорадной, нехорошей улыбки. — Керон! — пропела она, перегораживая путь. — Какая встреча! И с малышкой Реальтус! Я остановился. Аннабет, почувствовав неладное, прижалась к моему боку. — Отойди, Джойс, — сказал я ровно. — А то что? — она скрестила руки на груди. — Опять будешь грозить судом? Знаешь, я тут подумала… — она сделала шаг вперёд. — Твоя хозяйка сейчас в отъезде. Ты здесь один. С ребёнком. А что, если мы прямо сейчас нападём на вас обоих? Скинем в море? Море близко. В этом районе даже стражу не сразу дозовёшься. Лоретта хихикнула. Брюнетка осклабилась. Четвёртая девица молча поигрывала каким-то амулетом на цепочке — явно магическим, явно не декоративным. — Интересно, — продолжала Джойс, наклоняя голову набок, — с каким позором леди Реальтус тебя уволит, когда узнает, что ты не смог защитить её дочь? Это же такой стресс для хрупкого, глухого, бедного ребёночка… Я больше не слушал. Я оценивал обстановку. Четверо против одного. Аннабет — со мной. Бежать? Улица пустая, прохожих мало, кричать — они не успеют. Море? До моря далеко, но если у них есть сообщники поблизости, могут перехватить. Значит, бежать. Но не в сторону моря, а домой. До особняка минут десять быстрым шагом, если бежать — пять. Я опустился на корточки и быстро показал Аннабет: «Садись мне на спину. Держись крепко. Руками за шею, ногами за талию». Она не стала спрашивать. Просто кивнула и забралась мне на закорки, обхватив за шею так, что я чуть не задохнулся. Я выпрямился, поправил её ноги, и краем глаза заметил, как Джойс делает шаг вперёд. — Эй, ты куда… Я сорвался с места. Бег по городу с препятствиями — это то, чему я научился не в академии. Работая на сортировке, я часто опаздывал на утренние смены и навострился носиться по улицам так, что курьеры завидовали. Я знал, где скользкий булыжник, а где хорошее сцепление. Знал, как перемахнуть через ограду клумбы, не теряя скорости. Знал, как проскочить под вывеской, не задев головой. И сейчас, с восьмилетней девочкой на спине, я вспомнил всё. Я петлял по переулкам, перепрыгивал через низкие заборчики, скользил за угол. Аннабет держалась мёртвой хваткой — её руки сжимали мою шею, а колени впивались в бока. Я слышал за спиной крики — Джойс и её компания пытались преследовать, но у них не было ни моей скорости, ни моего опыта. К тому же они были в юбках и на каблуках, что тоже не способствовало. Через пять минут я влетел в ворота особняка Реальтусов, едва не сбив стражника. — Закрыть ворота! — выкрикнул я на бегу. — Живо! Никого не впускать! Стражник, к его чести, не стал задавать вопросов. Тяжёлые створки с лязгом сошлись за моей спиной. Я остановился только у крыльца, тяжело дыша. Аннабет сползла с моей спины, и я обернулся — погони не было. То ли отстали, то ли побоялись приближаться к поместью. «Ты как?» — спросил я жестами. «Нормально, — ответила Аннабет. Её глаза горели. — Это было страшно, но ты бегаешь как ветер!» Я выдохнул и потрепал её по голове. Ролан ждал нас в гостиной. Он уже переоделся в уличную одежду, готовый к поездке в питомник, но, увидев меня — взмыленного, тяжело дышащего, — сразу подобрался. — Что случилось? Я рассказал. В двух словах, без эмоций, просто факты. Джойс. Угрозы. Ребёнок. Погоня. По мере моего рассказа лицо Ролана менялось. Сначала стало белым, потом каменно-серым, а под конец — очень, очень тихим и очень, очень опасным. Такой тишины я у него ещё не видел. — Я понял, — сказал он. — Мы едем на машине. Со мной поедет Грегор. Грегор был начальником охраны поместья — огромный, молчаливый мужчина, прослуживший роду Реальтус больше двадцати лет. Когда он садился в машину, рессоры проседали. — Анна, — Ролан присел перед сестрой на корточки. — Ты в порядке? Она кивнула и показала: «Кер бежал очень быстро. Джойс — плохая». «Очень плохая, — согласился Ролан. — Но мы не дадим тебя в обиду. Поехали за котёнком». Питомник «Серебряная лапа» находился на Выставочной улице — в дорогом районе, где даже воздух пах деньгами. Здание питомника напоминало скорее маленький дворец, чем приют для животных. Белые колонны, витражные окна, медная табличка с выгравированным названием. Внутри нас встретила хозяйка питомника — элегантная женщина лет пятидесяти, которую Далила Фарн описала как «настоящую кошачью аристократку». Она окинула нас внимательным взглядом, задержалась на эмблеме Реальтусов и сразу стала очень, очень любезной. — Господа Реальтус! Какая честь! Для нас огромное удовольствие принимать вас. Вы, полагаю, за котёнком для юной госпожи? — Именно, — сказал Ролан. — Выбор за ней. Нас провели в главный зал питомника. И вот тут я понял, почему Далила назвала это место «кошачьим раем». Зал был огромным, залитым светом, с мягкими коврами, деревьями для лазанья, игрушками и лежанками. Коты и кошки всех мыслимых расцветок бродили по залу, играли, спали, умывались. Персидские — пушистые, как облака, с приплюснутыми носами. Сиамские — элегантные, голубоглазые, с тёмными мордочками. Бенгальские — с пятнистой шерстью, похожие на миниатюрных леопардов. Сфинксы — лысые, тёплые, сморщенные, как печёные яблоки. Мейн-куны — здоровенные, с кисточками на ушах и важными мордами. Аннабет замерла на пороге, прижав ладони к щекам. Её глаза стали огромными, как два блюдца. «Можно?» — показала она мне. «Конечно. Выбирай». Она шагнула в зал и медленно пошла между кошачьими домиками, протягивая руки к каждому, кто подходил. Коты тёрлись о её ноги, заглядывали в глаза, мурчали. Я наблюдал за ней и думал о том, что в этом мире, полном грязи и жестокости, есть места, похожие на «Серебряную лапу». И это давало надежду. Аннабет провела в зале почти час. Она перегладила, наверное, всех котят, поговорила с каждым на своём языке — не словами, не жестами, а прикосновениями. Хозяйка питомника с улыбкой рассказывала о каждой породе, а я переводил Анне на язык жестов. И наконец она выбрала. Это была кошечка персикового окраса — нежного, как рассветное небо, с огромными изумрудными глазами и умильно округлой мордашкой. Пушистая, мягкая, с белыми носочками на лапах и хвостом, похожим на метёлку. Она сидела на лежанке и смотрела на Аннабет с таким видом, будто ждала именно её. «Вот эта», — показала Аннабет. Кошечка спрыгнула с лежанки и подошла к ней. Села у ног и замурчала. Аннабет опустилась на колени и погладила её. Кошка зажмурилась, подставила голову под ладонь. Я не специалист по фамильярам, но связь между ними была очевидна. Может, не магическая — пока, — но глубокая, настоящая. — Отличный выбор, — сказала хозяйка. — Это Нимфея, персидская шиншилла. Четыре месяца. Отец — чемпион выставки, мать — призёр. Характер спокойный, ласковый, для ребёнка подходит идеально. Я перевёл Аннабет. Она засияла. Потом я увидел цену. Я ожидал, что котёнок из такого питомника будет стоить дорого. Но цифра, написанная на табличке, заставила меня моргнуть. Дважды. Это была сумма, на которую я раньше жил два месяца. Если не три. Я покосился на Ролана. Тот, заметив мой взгляд, только пожал плечами. — Мать сказала — любой. Анна выбрала. Значит, этот. И он отсчитал деньги, не торгуясь, как будто покупал буханку хлеба. Аристократы. Никогда их не пойму. Мы возвращались домой уже в сумерках. Аннабет сидела на заднем сиденье, прижимая к груди переноску, в которой тихо мурчала Нимфея. Грегор дремал на переднем пассажирском. Ролан вёл машину, и я заметил, что его лицо немного расслабилось — впервые за день. До особняка оставалось минут пять, когда я увидел шевеление на дороге. — Стой, — сказал я. Ролан нажал на тормоз. Машина замерла. Я вышел, Грегор — за мной. На обочине, в грязи и пыли, лежало что-то белое. Сначала я подумал, что это тряпка. Потом «тряпка» пошевелилась и издала слабый, сиплый звук. Я подошёл ближе. Это был кот. Подросток. Белый, но такого грязного оттенка, что казался серым. Тощий до прозрачности, с выпирающими рёбрами и свалявшейся шерстью. На боку — потёки крови. Один глаз заплыл, и, кажется, под ним было пусто. Второй — жёлтый, мутный от боли — смотрел на меня без надежды. Я присел на корточки и потянулся магией. Диагностика заняла секунды. Множественные ушибы. Трещина в ребре. Воспалённые раны. Обезвоживание. Истощение. Глаз… глаз был потерян. Но он был жив. — Живой, — сказал я вслух. Я осторожно поднял кота на руки. Он не сопротивлялся — просто обмяк, ткнулся носом в мой локоть и закрыл единственный глаз. Я начал плести заклинание — мягко, как учили. Обезболивающее. Антисептик. Регенерация тканей там, где это было возможно. — Кер? — позвал Ролан, выходя из машины. — Что там? — Кот, — сказал я, не оборачиваясь. — Раненый. Бездомный. Я его подлечу и… Я не договорил. Ролан подошёл ближе и остановился у меня за спиной. Кот на моих руках открыл глаз и посмотрел на него. А потом — я не понял, как это произошло, — потянулся к Ролану и коснулся лапой его руки. И мир моргнул. Магия хлынула потоком — горячим, золотым, слепящим. Я почувствовал её кожей, волосами, кончиками пальцев. Воздух вокруг нас сгустился, завибрировал, и на мгновение мне показалось, что я слышу колокольный звон. Кот на моих руках выгнулся дугой, и от него пошло свечение — мягкое, молочное, как лунный свет. Ролан замер, уставившись на свою руку, к которой прикоснулся кот. На тыльной стороне его ладони проступил знак — светящийся, белый, похожий на стилизованную кошачью лапу или, может, на лунный серп. Я не успел разглядеть. Через несколько секунд свечение погасло. Кот на моих руках обмяк и замурчал — громко, хрипловато, как несмазанный мотор. Я перевёл взгляд на Ролана. Он стоял столбом, глядя на меня — и на кота — с таким выражением лица, какого я у него никогда не видел. Озадаченность. Шок. И что-то ещё, глубокое и непонятное. — Это что, — сказал он, — только что было? — Запечатление, — сказал я. — Связь фамильяра. Ты, Ролан Реальтус, только что обзавёлся фамильяром. Он перевёл взгляд на кота. Кот перевёл единственный глаз на него. Между ними повисла пауза — долгая, неловкая, полная взаимного недоверия. — Это дворовой заморыщ, — сказал Ролан. — С выбитым глазом, — согласился я. — С грязной шерстью. — И трещиной в ребре. Ролан открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я наследник рода Реальтус. — Ага. — Мой фамильяр — дворовой кот с выбитым глазом? — Уже подлеченный, — уточнил я. — Я снял боль и запустил регенерацию. Глаз, к сожалению, не восстановить. Но ребро срастётся, шерсть отмоется. Будет вполне презентабельный фамильяр. С характером. Кот, будто подтверждая мои слова, издал гортанное «мр-р-ря» и снова ткнулся носом в локоть Ролана. Тот вздрогнул, но руку не отдёрнул. Я смотрел на эту сцену и думал о том, что жизнь — удивительная штука. Мы поехали в элитный питомник, чтобы купить породистую кошку для Аннабет, а вернулись с персидской красавицей и бездомным заморышем, который только что связал себя с наследником рода магическими узами. Из машины высунулась Аннабет — она почувствовала магическую вспышку и теперь смотрела на нас круглыми глазами. Я повернулся к ней и показал: «У твоего брата теперь тоже есть кот». Она захлопала в ладоши и засмеялась — тем самым редким, похожим на колокольчик смехом, который глухие дети издают неосознанно. Нимфея в переноске замурчала громче. Дворовой кот на моих руках мурчал в ответ. Ролан стоял посреди дороги, прижимая к груди руку с меткой фамильяра, и смотрел на всё это с таким лицом, будто мир только что перевернулся с ног на голову. — Как я его назову? — спросил он наконец. — Это тебе решать, — сказал я. — Он твой фамильяр. Не я его выбирал. Кот приоткрыл единственный глаз, посмотрел на Ролана и снова зажмурился. Кажется, его всё устраивало. Мы вернулись в машину. Грегор, который молча наблюдал за всей сценой, хмыкнул и захлопнул дверцу. Аннабет на заднем сиденье держала переноску с Нимфеей и одновременно тянула руки к новому коту, который устроился у меня на коленях. Ролан завёл мотор и какое-то время сидел, глядя на руку с меткой. — Заморыш, — повторил он тихо, но в его голосе не было отвращения. Скорее задумчивость. — Как хочешь, — сказал я. — Но он твой. И мы поехали домой.