Что, если...?

Я сижу в комнате ожидания уже несколько часов. Несколько семейных пар расположились на большом расстоянии друг от друга. Женщины, зарывшись лицом в грудь своих партнёров, льют слёзы и молятся. Здесь, кроме всхлипов, царит абсолютная тишина - она даже раздражает. С тех пор как Ану и Мию привезли в больницу, где работает мама, прошла, казалось, вечность. Больница приняла двух моих самых близких людей и оставила меня в неведении. Абсолютно одного. Я ничего не могу здесь контролировать. Остаётся только ждать Грейс с новостями. Я уже несколько раз измерил комнату шагами, помолился — хоть и не верю в Бога, — но и сидеть на месте, осознавая собственную бесполезность, не в силах. Расслабиться тоже не получается. Чувство никчёмности, груз ответственности и ощущение полной беспомощности держат всё тело в напряжении — из‑за этого руки содрогаются мелкой дрожью. Как только веки опускаются под тяжестью усталости, перед глазами всплывают страшные образы: полумёртвое тело Анастейши, лежащее на твёрдом бетоне; кровь; глухой звук падения Мии, которая из‑за наркотика, подброшенного подонком Хайдом, потеряла сознание; снова кровь. Единственная отрада — отморозку досталась пуля в бедро от Аны: несмотря на своё состояние, она смогла сделать контрольный выстрел. Ана… В голове против моей воли с бешеной скоростью путаются воспоминания. Ана говорит мне, что больше не любит меня. Ана шепчет, что была со мной лишь из‑за денег. А потом, словно в замедленной съёмке, опускается на асфальт, непослушной рукой нажимая на курок. В тот момент я плохо соображал — смотрел лишь на неё, не понимая смысла и цели её действий. Но постепенно начал осознавать. Её, казалось бы, бессмысленные фразы: «Это для твоей семьи». Наш диалог: «Ты бросаешь меня? — Нет!.. Да». В тот миг душа покинула меня. Конечности не слушались. Я мечтал, чтобы всё это оказалось самым страшным сном, а не реальностью. Пожалуйста! Все отказывались от меня: биологическая мать, родной отец, возможно, даже не знавший о моём существовании, а теперь и Ана. Из саморефлексии меня вывел голос Грейс. Сначала я не обратил внимания, но когда она села рядом и потрясла меня за плечи, сосредоточился на ней. Она выглядела уставшей, а в глубине глаз читалось перенапряжение. В моих глазах она всегда была ангелом — особенно когда спасала людям жизни. В этот раз речь шла о родных людях, поэтому вместо привычной лёгкой истомы в её движениях ощущались скованность и страх. Сейчас её дочь и невестка находились за стенами операционных, где хирурги боролись за их жизни. А также за жизнь внука… Кроме меня и Аны, о ребёнке пока никто не знает. Конечно, мы бы всем рассказали. Но эта новость лишь усугубила семейную драму, из‑за которой, возможно, мы все здесь и оказались. Кто знал, как поступила бы Ана, если бы я отреагировал иначе? Но, во‑первых, время не отмотать. Во‑вторых, я не мог поступить по‑другому. Эта весть должна была прозвучать лет через пять — когда мы с Аной насладились бы друг другом, она построила карьеру, мы купили бы ей здание под её дело. И только тогда, возможно, задумались о пополнении. Но не сейчас. Не тогда, когда начнётся разбирательство с Хайдом, где Ана должна будет присутствовать и смотреть на него. Я бы в любом случае постарался договориться о раздельном слушании — и точно сделал бы это. Но теперь она носит под сердцем ребёнка. Моего ребёнка. И я ни за что не заставлю её снова пересказывать свои воспоминания, вновь чувствовать себя в опасности — ведь я обещал защиту и надёжность. Не стану подвергать стрессу ребёнка и свою жену. Их благополучие — теперь моя главная задача. Да, мы оставим ребёнка. Я очень боюсь отцовства. Но на собственном опыте сделаю всё от меня зависящее, чтобы у частички нашей с Аной любви было всё, что он пожелает. Точка. — Кристиан, ты меня слышишь? — напомнила о себе Грейс. Кажется, я слишком долго размышлял обо всём. — Тебе что‑то сказали? — с надеждой спросил я. Мне необходимо было узнать хоть что‑нибудь про Ану и сестру. — Ана всё ещё на операции, — аккуратно произнесла она, словно боясь моей реакции. — А Мию перевели в палату интенсивной терапии. Её можно увидеть, но лучше попозже — она сейчас спит. Я, безусловно, радовался, что моя любимая младшая сестрёнка идёт на поправку. Но на другой чаше весов — моя вторая семья: Ана и ребёнок. На душе стало чуточку светлее от новостей о состоянии Мии. — Что сказали врачи? — без особого энтузиазма поинтересовался я, стараясь поддержать беседу. Я знал, что Джек использовал какой‑то наркотический препарат, но не представлял, сколько и какой вред он нанёс организму Мии. — Всё очень непросто… — Набрав в грудь больше воздуха, Грейс ещё раз посмотрела мне в глаза, будто желая понять, готов ли я к информации, которую она собирается выдать. Я с притворной уверенностью кивнул. — Он накачал её кодеином — наркотическим анальгетиком. В медицине его используют как обезболивающее и противокашлевое средство центрального действия, обычно в сочетании с другими веществами. У Мии передозировка, из‑за которой произошла атония кишечника. — Слава богу, операция прошла хорошо. Её жизни ничего не угрожает, — добавила Грейс. Я не разбирался во всех этих врачебных термина Newton, но если мама говорит, что беспокоиться не о чем, то в этот раз я ей поверю. После нескольких вопросов от матери — ел ли я, хочется ли мне спать, не устал ли я — к нам подошёл лечащий врач Мии. Встав, Грейс сосредоточила всё своё внимание на нём. — С Мией всё в порядке? — взволнованно прошептала мама. — Мы решили перепроверить показатели вашей дочери и ещё раз провести обследование, — ответил врач. Все врачи, кроме мамы, никогда не вызывали у меня доверия, поэтому я просто слушал, опустив голову. — Зачем? — голос мамы содрогнулся. — Дело в том, что хирургические вмешательства в брюшную полость могут привести к развитию спаечной болезни. Это состояние, при котором между внутренними органами образуются перемычки или тяжи из соединительной ткани. Спаечная болезнь развивается после 60–90 % всех операций на органах брюшной полости. Думаю, объяснять вам последствия этой болезни не нужно, — с сочувствием произнёс достаточно молодой мужчина, обращаясь к Грейс. Она резко опустилась рядом со мной и устремила взгляд в стену. Её губы нервно что‑то выговаривали, а глаза наполнились слезами. Она будто хотела что‑то сказать, но подбородок била крупная дрожь. Прислушавшись к их разговору и увидев реакцию мамы, я понял: мне необходимо знать, какие последствия может повлечь за собой операция сестры. На кишечник. Из‑за наркотиков. Из‑за чёртового Джека Хайда. — Вы не могли бы объяснить мне? — спросил я со всем раздражением, на которое был способен. Учитывая, что все мои эмоции были выкачаны, это скорее прозвучало как гневное бормотание. — Ещё рано говорить о точном диагнозе, но если мы что‑то найдём, то это может быть: частичная или полная непроходимость кишечника, перитонит — воспаление брюшины, сепсис — заражение крови и… — он неуверенно посмотрел на меня через оправу очков, но всё‑таки договорил, — бесплодие или повышенный риск внематочной беременности. Всё тело будто окаменело, напряглось, стало неуправляемым. Я не мог даже вдохнуть. Моя любимая сестра… Благодаря ей я впервые заговорил. Она вернула в меня жизнь. Возможность защищать, дарить нежность и любовь. Я любил её больше жизни. А теперь она может лишиться будущего - того, о котором мечтала. Я слишком расслабился. Нельзя позволять страху сковать тело и рассудок. Нужно взять себя в руки, чёрт возьми! Нужно думать о лучшем. И если Господь Бог всё же существует, то он услышит мои молитвы. — Когда мы узнаем точно? - мой голос всё ещё дрожал, но я запретил себе слабость. Не сейчас, когда из‑за неверной мысли вся моя жизнь могла оборваться в миг. — Мы начнём тестирования, как только Мия проснётся. Но физическое и моральное состояние пациентки также важны, - мужчина в халате чуть помедлил и поправил оправу. — Я имею в виду, что вашей сестре может понадобиться помощь специалиста. После всех событий нам всем не помешает консультация доктора Флинна. А возможно, и полноценное лечение. Это зависит и от состояния Аны. Мне стало страшно. Почему её оперируют так долго? Почему нас держат в неведении? Есть ли шанс, что… Нет! Даже думать об этом не могу. От одной мысли из глаз брызжут слёзы. А мне необходимо держаться. Ради семьи. Ради Мии. Ради Аны и ребёнка. В итоге медработник оставил нас в той же звенящей тишине. Мама по‑прежнему упрямо смотрела перед собой, словно не замечая ничего вокруг. Мне казалось, что в этот момент любые слова были бы лишними — пустыми и беспомощными. Я обнял её за плечи одной рукой и уткнулся лицом в шею. Молча. Просто чтобы она почувствовала: я рядом. Что она может поделиться со мной своими переживаниями, разделить их — и ей не придётся нести этот груз в одиночку. Слишком многое было поставлено на кон. Это казалось несправедливым. Ужасным. Но страшнее всего было то, что о Ане по‑прежнему не было никаких новостей. Наконец нам разрешили навестить Мию, но все мои мысли были о моей жене, о которой до сих пор не было вестей.