Уйти нельзя остаться (Stay not to leave is right)

      Всё, что бьётся внутри — страх не успеть.       Он гонит лошадь во весь опор, накрепко вцепившись в поводья. Встречный ветер пронизывает насквозь, нещадно проникая под тёплый плащ, капюшон и вовсе давно слетел с головы, выстуженными порывами треплет волосы, едва не вырывая из прядей извечную заколку. Мимо в безумной пляске мелькают деревья, а тропки настолько мелкие и незаметные, что ему честно кажется — он мчит сквозь лес, не разбирая дороги.       Ну и пусть — думать об этом некогда. Сердце колотится где-то в глотке, в голове, набатом, одна мысль — скорее. Скорее. Нужно торопиться.       Его не оставляет чувство, что вот-вот случится что-то непоправимое. Нужно поспешить, иначе…       Копыта разбивают комья земли, разносят брызги грязи. Вокруг не то совсем ранняя весна, не то очень поздняя осень, кое-где лежит снег, а земля раскисшая и мокрая. Лошадь то и дело поскальзывается в этой слякоти, заставляя сердце замирать ещё больше от испуга. Нет, нельзя, нельзя ждать, медлить. Нужно торопиться.       Его ждут. На него надеются. Только он один теперь может…       Останавливается всё же, буквально на мгновение, осматривается. В сумерках мало что можно разглядеть, над кромкой леса лишь понемногу начинает подниматься луна. Он и сам тяжело дышит, вымотавшись, взгляд лазуритовых глаз мечется нервно, почти беспомощно. Чутьё предательски молчит именно тогда, когда оно так нужно, чтобы использовать хоть какую-то магию, нужно успокоиться, сосредоточиться, но на это нет времени.       Где-то между деревьев виднеется рыжее зарево, злое, грозное. Ещё мгновение назад ледяной, ветер доносит до него жар, запах дыма, пороха и крови. Крики людей и звон металла. Он выругивается — пальцы окончательно заиндевели, в спешке он забыл перчатки, а руки дрожат от напряжения — и бросается туда, пригнувшись поближе к лошади.       Нет, пожалуйста. Он совсем не хочет этого видеть. Ещё меньше хочет только опоздать — а потому мчит спасать, даже зная, что, пусть и творение рук человеческих, но это всё его вина.       Но лошадь снова поскальзывается, на сей раз серьёзнее — падает с жалобным ржанием. Душу в мгновение от края и до края затапливает беспомощное отчаяние. Нет, нельзя! Своим ходом так быстро не добраться, он точно опоздает, и тогда… Мысли смешиваются, беспорядочные, полные безысходной тревоги, и он летит на землю с коротким криком, выпустив повод.       Зарево трещит далеко впереди. Ему кажется, он слышит полный боли крик, последний крик, удушающе-знакомый, давится криком собственным, глухим и острым, сгибаясь пополам от рвущей на части боли…       И просыпается наконец в холодном поту, в слепом ужасе уставившись на пустую постель подле себя.       Это кошмар. Всего лишь кошмар. Дурной сон и ничего более.       Норвегия садится на постели, потирая лицо руками, словно пытаясь избавиться от остатков сонного морока на глазах. Скулы холодят успевшие выступить слёзы. Да, просто кошмар… Но, сколько бы раз он ни повторял это Исландии, успокаивая его по ночам, самому легче не становилось.       Да и верилось уже слабо.       Спальня погружена в вязкий утренний сумрак, снаружи снова пасмурно, как и пару последних недель — от октября, впрочем, ничего иного ожидать и не приходится. Кетиль зябко ёжится, натягивая одеяло на плечи, и укутывается плотнее, недовольно шипя — камин почти прогорел, только уголья ещё тлеют тускнеющим янтарём, отдавая последние крохи тепла.       Надо бы заняться этим сразу, ещё до завтрака.       Который сейчас вообще час?..       Поспать подольше ему всё никак не удавалось — последние месяцы, даже будучи тем ещё соней, Сигурдсен едва ли не каждый день поднимался ранним утром, не в силах надолго остаться в кровати. Он оправдывал себя тем, что теперь у него всегда много работы: разгребать государственные бумаги, заниматься делами по замку, выполнять все самые нелепые поручения совета — всё это теперь досталось ему.       Правда в том, что из кровати Норвегию неизменно гнал холод, сколь жарко ни разжигай теперь камины в комнатах. До наступления осени справляться было легче, теперь же его бесконечно глодал этот тянущий, глубокий холод, а следом за ним — ноющая боль, смешанная с бесцельной тоской.       Не в первый раз уже, разумеется. За последнюю сотню с лишним лет, что они снова жили под одной крышей, это был далеко не первый раз, когда Дания покидал дом, оставляя Кетиля позади. Они много спорили, ругались из-за упрямого нежелания Хенрика позволить Сигурдсену участвовать в кампаниях — в стычке ли с тевтонцами из-за Готланда, в вечных сварах с Ганзой, в том числе и из-за многострадального Шлезвига, или во многих и многих других, куда бы ещё Хансен ни ввязывался на свою неугомонную голову.       Не то чтобы Норвегии так уж хотелось влезать в его головоломные затеи каждый раз, и уж тем более — быть частью извечных его ссор со Швецией… только ощущение, что он каждый раз остаётся позади, на вторых ролях, неизменно давило где-то в груди. Словно лишь дополнение к ним. К нему.       Да и, к чему было лукавить, он просто скучал по Хансену.       Отчего-то на сей раз было даже тревожнее обычного. Без бесшабашного, шумного Дании их крыло замка было намного более тихим, и казалось ему пустым и заброшенным — Норвегия мог сколько угодно ворчать на весь беспорядок и общий хаос, бывший неизменным спутником Хенрика, да только с тем хаосом он давным-давно свыкся и сросся. А теперь снова остался один — конечно, рядом всегда был Халльдор, любимый младший брат… но всё тягостное безмолвие комнат даже им двоим вместе разогнать было не под силу.       Подниматься с постели совсем не хочется, даже если нужно. Спасаясь от холода, Кетиль торопливо приводит себя в порядок, одевается, умывается и рассеянно припоминает, какие были планы на сегодня. Ещё до завтрака надо бы заняться бытовыми делами — велеть вновь разжечь камин в своей спальне и проверить остальные в крыле, пока они все здесь не околели от холода… Но первым делом, пожалуй, нужно проведать Исландию — тот снова схватил простуду на промозглом осеннем ветру, так что почти всю последнюю неделю провёл в постели.       Потом уже, словно неизбежное зло — государственные дела, оставленные ему Данией. От совета он более-менее отделался накануне, нужно разве что перебрать оставшиеся с вечера бумаги. А ещё…       — Братик! — стоит Норвегии только выйти за дверь, погружённому в монотонные повседневные размышления, как Исландия сам с разбега налетает на него в коридоре, радостно улыбаясь. Кетиль не сдерживает ответной мягкой улыбки, легонько приобняв младшего и увлекая за собой — дальше по коридорам, к лестнице вниз, они идут вместе.       — Уже проснулся?.. Ты снова рано, Ис, — вздыхает он тихо, ласково взъерошив его снежно-пепельные волосы. — Как себя чувствуешь?       — Не спится… И мне уже гораздо лучше, честно, благодаря твоим лекарствам, — закивав, серьёзно заявляет Халльдор, глядя на старшего брата чуть искоса. — Так что можно я с тобой сегодня поеду?       — Куда это? — удивлённо переспрашивает Сигурдсен, всё с той же мягкой усмешкой проследив его взглядом — Халльдор то и дело перебегает с места на место, непоседливо вертясь вокруг старшего. Исландия хмыкает.       — А… куда ты собирался? — эхом отзывается он с хитрой улыбкой, склонив голову на бок. Сигурдсен только смеётся в ответ, качая головой.       — Пока за пределами замка у меня дел нет, золотце, — поясняет он, разводя руками в картинном разочаровании и вздыхая. — Так что как минимум до полудня я просижу за работой, со всякими скучными государственными бумажками… Точно хочешь остаться со мной?       Халльдор размышляет, даже притихает, примерно с десяток шагов, и наконец кивает, чуть нахмурившись и пожав плечами.       — Ага. Снаружи и одному всё равно гораздо хуже, холодно и гадко, — он красноречиво кривится. — Так что я с тобой. Ты будешь работать, а я… А я тогда порисую. Идёт?       — Идёт, — легко выдыхает Кетиль, и шутливо кланяется брату. — Поделитесь со мной после своим шедевром, мастер?       Исландия хихикает, прикрыв рот ладошкой.       Внизу, в людской, они быстро разбираются с утренними делами — прежде Норвегия распоряжается о завтраке, после раздаёт приказы по хозяйству, справляясь о возникших проблемах и срочных вопросах… пока Исландия ходит за ним следом хвостиком, сверкает то тут, то там любопытными аметистовыми глазёнками. Сигурдсен только слабо улыбается, изредка на него поглядывая.       Столовой на нижнем этаже они привычно уже решают предпочесть верхнюю, пусть меньше по размеру, но уютнее и теплее, и проходят полупустыми галереями — Исландия привычно уносится вперёд, заглядывая во все давно знакомые ниши и пробегая кончиками пальцев по старым пыльноватым гобеленам, а Норвегия устало-отрешённо скользит взглядом по окнам. Снаружи расстилаются довольно безрадостные пейзажи — тяжёлые свинцовые тучи низко нависают над горизонтом, пока лишь предвещая грядущие снежные бури, ещё обнажённая земля кажется уязвимой, темнеет где-то внизу, но ветра с севера дуют уже вполне зимние.       Взгляд неизбежно цепляется, кратко озаряясь — именно с этого угла галереи прекрасно виден и сад, давным-давно укрытый к холодам, и его собственный в саду уголок. На губах тенью мелькает слабая улыбка, пока одна простая мысль тянет за собой целую цепочку воспоминаний.       Этот ещё совсем недавно буйно цветущий островок зелени, словно кусочек Эдема под стенами Копенгагенского замка, за несколько месяцев успел стать его главной отрадой и убежищем. Самые тёплые дни лета, всё своё свободное время, Кетиль по итогу провёл именно там, вместе с младшим братом спасаясь от выстуженной сырости каменных стен… и от укутывавшей его самого удушливой тоски. Они ловили такое непривычно щедрое северное солнце, глотали напоенный цветочным запахом воздух — и тяжесть с сердца пусть неохотно, но отступала.       Хотя хлопот, особенно в первые недели, было множество, разумеется, но все треволнения, кажется, окупились с лихвой — что и говорить, подарок Хенрика, сюрприз поистине роскошный, удался на славу.       Чем ближе становилась знаменательная дата, тем больше Дания переживал, не находя себе места вполне буквально и то и дело где-то пропадая — Норвегия тогда только качал головой, списывая всё на рабочие дела, и не вмешивался. В ночь же на само семнадцатое мая, в очередной раз наведавшись куда-то всё к тем же кладовым, Хенрик настоял на том, чтобы грядущую ночь Кетиль непременно спал вместе с ним.       «Хочу поздравить тебя самым первым, едва ты проснёшься», — заявил тогда Дания, обезоруживающе-искренне улыбаясь на его удивление, и Норвегия разве что пожал плечами. Не сказать, чтобы он был внезапно против, но звучало это странно.       Впрочем, по итогу пробуждение всё же, надо отдать Хенрику должное, вышло действительно приятным… Сигурдсен чуть вздрагивает, словно наяву ощутив тёплую тяжесть ладоней на плечах, и на краткое мгновение прикрывает глаза.       Он помнит то утро слишком хорошо.              «Из глубин сна он выплывает постепенно — мягкое тёплое одеяло приятно обнимает тело, льющееся в окно солнце расцвечивает алые и тёмно-бордовые складки балдахина, счастливо избегая его глаз… и мягкие поцелуи медленно гаснут на скулах и висках. Кетиль жмурится, едва-едва приоткрыв веки, и улыбается чуть, завозившись в одеяле — находит его рядом, проводит слепо по плечам и груди. Хансен только тихо смеётся в ответ и придвигается ближе, укрывая их обоих. Сигурдсен чувствует ненавязчивую, осторожную тяжесть в ногах.       — Доброе утро, сокровище, — шепчет Дания нежно, снова целуя его в уголок губ. Норвегия отфыркивается в ответ, чуть повернувшись, и превращает лёгкий, невинный поцелуй в довольно откровенный.       — Доброе, — всё ещё хрипловатым со сна голосом отзывается он полушёпотом, медленно моргая. — Который час?..       — Пока рано. Можем ещё немного поваляться в своё удовольствие, — Хенрик усмехается, пожимая плечами. — Я взял на себя смелость тебя разбудить, — целует снова, скользнув к шее, но вновь быстро отрывается, с улыбкой глядя в глаза. — С днём рождения, любовь моя.       — М-м, спасибо, — с ответной довольной улыбкой отзывается Кетиль, склонив голову. — Ну, рассказывай, что ты задумал на сегодня, м? Не зря же носился, как безумный, все последние дни…       — Узнаешь, — уклончиво тянет Хансен с лукавой усмешкой. — Всё будет позже, сокровище. Сейчас утро, наслаждайся отдыхом… Как и говорил, я всё устроил, весь день сегодня наш. Никто зря не потревожит, обещаю.       — Вот как? — с наигранным неверием хмыкает Сигурдсен, рассеянно проводя пальцами по его скуле. — Что ж, пока звучит здорово.       — О, а будет только лучше, — Дания ухмыляется, пробегая ладонями по его телу, и вдруг ныряет под одеяло, встретив его взгляд напоследок — и Норвегия прекрасно понимает, зачем, по глазам видит, и закусывает губы в предвкушении, всё ещё довольно улыбаясь. Первое касание лёгкое, едва срывает с губ слабый, наполненный вздох — Кетиль чувствует его руки на бёдрах, послушно разводит ноги шире, расставляя их по бокам от Хенрика, чувствует последовавший горячий поцелуй на внутренней стороне бедра, тихо смеётся… И словно захлёбывается воздухом в следующую секунду, зажмурившись, зарывается глубже в одеяло, тихо простонав — а Хенрик не даёт даже вздохнуть, понемногу наращивает темп, запуская поглубже, то и дело утыкается носом в поросший светлыми волосами лобок.       — Да-ан, хорош… Ну хватит, слышишь?.. — Сигурдсен теряется в ощущениях быстро, слишком быстро, толком и проснуться не успел, а теперь так легко плавится под его лаской. — И совсем не обязательно было… М-м-м! — сминает одеяло в пальцах, едва дыша, и толкает его вниз, раскрывая явно увлечённого Хансена. Тот замирает, не отрываясь, и вскидывает на него взгляд, а льдисто-голубые глаза от собравшихся слёз влажно поблёскивают.       Завораживающее зрелище.       Настолько, что первое побуждение — остановить — мгновенно истаивает без следа. Норвегия только смотрит и запускает пальцы в и без того спутанные золотистые вихры, покусывая губы в истоме, чуть тянет пряди. Дания выпускает полностью, обхватив ладонью, осыпает мягкими, скользящими поцелуями основание и сам ствол, и глаз не отводит, явно вполне довольный собой.       — Что-то не так, Нор?.. — уточняет ласково, а голос заметно ниже от возбуждения, он почти урчит, и, пожалуй, только от этого в бёдрах селится ломкая дрожь. Кетиль отрицательно качает головой, медитативно путая его волосы.       — Хочу тебя видеть, — полушёпотом выдыхает он. Хенрик усмехается, снова проводя по длине губами, поигрывает головкой в пальцах.       — Как тебе будет угодно, сокровище, — урчит довольно и тихо, чуть прикрыв глаза. — Любуйся, сколько хочешь…       И вновь вбирает почти полностью, втягивая щёки. Из горла Норвегии новый стон рвётся пополам со смешком.       — Ах-ха, Дан… Ты просто невыносим, — выдыхает истомлено, сорвано, скулы запоздало заливает краска, и он словно в отместку кладёт ладонь на затылок, толкая пока слабо, пытаясь направить. Дания вновь вскидывает взгляд, теперь лишь на мгновение — а в глазах горит теперь какой-то совсем нездешний огонь, и он снова смыкает веки, заметно расслабляясь. Сигурдсена как пламенем обжигает — знак одобрения слишком явный, и он прижимает его голову вниз, подхватив движение бёдрами, снова и снова…       С разрядкой по телу волнами прокатывает колкая, будоражащая волна, и Норвегия полуосознанно толкается глубже напоследок, сжав пальцы на волосах. Чувствует на мелко дрожащих бёдрах его крепкие ладони, не позволяющие их свести, выгибается весь и закрывает рот тыльной стороной ладони, кусая костяшки, пытаясь хоть так приглушить рвущийся из горла громкий, довольный стон.       Дания отстраняется не сразу, как слабнет хватка тонких пальцев, торопливо сглатывает, и после тяжело силится отдышаться, надсадно закашлявшись. В блаженно затуманенных глазах Кетиля проступает сожаление.       — П-прости, — шепчет, тоже переводя дыхание, и отпускает его волосы совсем, проведя по прядям ладонью в извиняющемся жесте. Хенрик приближается к его лицу, качая головой, и только стирает с губ пальцами ускользнувшие капли.       — Сдурел за это извиняться?.. — отфыркивается он с плохо скрытой досадой и самую малость хмурится. — Не вздумай, понял меня? В постели я от тебя этого и слышать не хочу, — заявляет, пожалуй, преувеличенно серьёзно, а во взгляде светится восхищение пополам с обожанием, и на покрасневших губах всё ещё остались редкие жемчужные капли… Сигурдсена ведёт до головокружения, и он притягивает его ближе, приникая к губам и сразу скользнув внутрь языком. Целует глубоко, медленно, старательно, и Хансен быстро сдаётся под напором, позволяя вести.       — Хорошо, — выдыхает Норвегия тихо, легко кивнув, и дразняще чуть облизывается, когда они наконец отрываются. Хенрик касается ещё на мгновение его губ, вернув кивок, и скользит поцелуями ниже, по шее к вороту ночной рубашки, заласкивает нежно, бережно. Кетиль вновь пугающе просто плавится под его губами, тихо скулит и постанывает, но честно старается вести себя тише. Дания только тихо хмыкает.       — Но во всём остальном твой… восхитительный голос я, наоборот, хотел бы слышать почаще, сокровище, — шепчет горячо, зацеловывая ключицы и едва-едва прикусывая. Сигурдсен дрожаще усмехается, крепко, судорожно обнимая его плечи.       — Ну, сегодня, думаю, у тебя ещё будет достаточно возможности, — он довольно запрокидывает голову на подушки, подставляясь новым поцелуям едва ли осознанно… а Хенрик не может отвести от него взгляда.       — Пожалуй, — отзывается с довольной улыбкой, откровенно любуясь, перемещается снова ниже, устраиваясь между ног. — Но мне тебя всегда так мало, знаешь? Бесконечно мало, Нор…       И закидывает его ноги себе на плечи. Хансен мягко касается губами низа живота, задирая его ночную рубашку к груди, и, проделывая весь путь наверх, любовно зацеловывает едва ли не каждый дюйм кожи. Задерживает одну ладонь пониже, вновь обласкивает так и не опавший до конца, всё ещё чувствительный после разрядки член, срывает с губ рваный и громкий, с голосом, возмущённый вздох.       — Дан, — наконец окликает его Норвегия почти жалобно, поднимает на него глаза, подёрнутые влажной пеленой, и сглатывает, тяжело дыша. — Оставь до вечера… Мы же не можем с тобой весь день в постели провести. Даже если никому не понадобимся, есть ещё Ис и… Нас в любом случае ждут.       — Ладно, насчёт Иса согласен, — неожиданно сговорчиво отзывается Дания, приподнявшись на локтях и задумчиво качнув головой. — Но вот на всяких там «и», на обоих сразу, мне лично глубоко плевать… А тебе разве нет?       — Хенрик, — тянет Кетиль укоризненно, хмурится, но полуосознанно всё ещё подаётся новым поцелуям и касаниям. Пальцы на ногах поджимаются сами собой, он утопает в волнами накатывавшем блаженстве, и Хенрик прекрасно это видит.       — Ещё немного, сокровище? Совсем чуть-чуть, — горячий шёпот его стелется по коже, пока он мягко касается губами груди. — И не пытайся убедить меня, что тебе не хорошо со мной сейчас. Всё равно не поверю.       — Очень, — только и вздыхает Сигурдсен и находит в одеяле его ладонь, переплетая пальцы, слабо улыбается. — Очень, очень хорошо… Но, в самом деле, Дан, нельзя же просто… Ох, боже.       — Можно, — с усмешкой беззлобно пререкается Дания и продолжает сосредоточенно покрывать поцелуями его тело. — Просто наслаждайся.       Норвегия судорожно вздыхает в ответ, дрожаще и глубоко… и позволяет себе раствориться наконец, ещё чуть-чуть — в подушках, в ласках Дании и в этом волшебном утре.       Прерывает их дробный стук в дверь спальни, когда оба уже совершенно теряют счёт времени, заставляет разом вздрогнуть и вернуться в реальность. Хансен отстраняется медленно и явно неохотно — садится на постели, тяжело дыша, и хмурится почти болезненно.       — Чёрт, уже? — шелестит в складках балдахина его полный досады шёпот, а с губ срывается вздох и тихий стон. Кетиль чуть приоткрывает глаза, едва-едва разгоняя блаженное марево в голове, судорожно вздыхает, чувствуя скользнувшие напоследок по шее губы Хенрика, как его тепло ускользает из рук, и стонет уже разочарованно, безвольно раскинув руки на враз возмутительно опустевшей кровати. Теперь он, пожалуй, совсем не желал прекращать — был готов хоть весь день в постели провести, всё-всё ему позволить, но только не оставлять друг друга… вот так.       — Вот не говори мне, что… — Норвегия обрывается и взбудораженно усмехается, понемногу переводя напрочь сбившееся дыхание. Обычно Дания в такие моменты просто прогонял или напрочь игнорировал визитёров, но на сей раз, кажется, это было что-то вроде условного сигнала.       Во всяком случае, намерения остаться в кровати ещё на пару часов у него больше не наблюдалось.       — Ага. Пойдём, — явно взволнованно отзывается Хенрик, поймав всё ещё разомлевшее выражение его глаз, и с искренним сожалением качает головой. — Мне бы очень хотелось ещё продолжить, сокровище, но…       — А мы что, куда-то торопимся? — Сигурдсен непонимающе хмыкает, лениво переворачиваясь на бок. Взгляд падает на пах Хансена, заметно топорщившийся, и он совершенно бесстыдно облизывается, прикусив губу и потянувшись к нему. — В таком виде, Дан, я боюсь, просто нельзя выходить к людям. Ничего же не случится, если мы задержимся ещё, и…       — Не надо, правда, — он едва ощутимо, нехотя придерживает его за плечо, заглядывая в глаза. — Нор, если мы сейчас продолжим, если ты станешь… То я точно так просто тебя не отпущу, — он тяжело сглатывает и с видимым усилием заставляет себя встряхнуться, поднимаясь первым с постели. — Идём. Сперва заглянем к тебе, и ты… Ты всё поймёшь наконец, я обещаю.       — Вот ведь… Обычно из нас двоих я призываю тебя к порядку, заставляя прерваться… на самом приятном, — невзначай замечает Кетиль ворчливо, недовольно хмурясь. — С чего бы вдруг такая перемена? И при чём тут мои комнаты?..       — Есть кое-что, что мне не терпится тебе показать, — глаза блестят воодушевлённо, но всё ещё словно бы заговорщицки, и по губам скользит рассеянная улыбка. — Твою одежду на сегодня, кстати, уже подготовили. Всё у меня в гостиной.       — Серьёзно? Дан, признавайся уже, в чём подвох? Что ты задумал? — Хенрик только пожимает плечами, словно бы пытаясь не выдать больше, чем он уже сказал, и Кетиль падает обратно на подушки с разочарованным стоном. — Ладно, хорошо. Идём… Раз уж ты так настаиваешь.       Коридор тоже непривычно тих и пуст для такого часа, словно бы в ожидании чего-то — только две горничные, кратко им поклонившись, быстро удаляются к лестнице. Сперва он даже и не понимает, почему Дания так упорствует в том, чтобы прежде заглянуть в его, Норвегии, покои — и пока они идут вместе к дверям, Хенрик старательно пытается выглядеть как можно более беспечным и ни капли не взволнованным, но почти не преуспевает, даже, скорее, именно этим себя и выдаёт.       Кетиль читает его невольные жесты и выражения лица как открытую книгу, и нервозность эта передаётся и ему.       У самой двери Сигурдсен оглядывается через плечо — Хенрик стоит чуть поодаль, буквально в шаге, и наблюдает… пожалуй, даже слишком внимательно. Он вскидывает брови вопросительно, мол, ну что не так, но Дания только слабо улыбается, всё ещё взволнованно, и подгоняет его кивком. Норвегия отфыркивается и толкает дверь своих комнат, чувствуя, как безотчётно дрожит ладонь, не понимая, что на него нашло в очередной раз…       И так и замирает на пороге, ошеломлённо распахнув глаза. Вся его гостиная, буквально от пола до потолка, утопает в цветах — в больших и маленьких горшках, в кашпо и в вазонах, гирляндами свисают с карнизов и стелются по полу, на столе и на окнах.       — Ради всего, Хенрик, что только… — выдыхает еле слышно, и не успевает обернуться, как со спины его обхватывают сильные руки, и губы запечатлевают горячий поцелуй на задней части шеи.       — Ещё раз с днём рождения, сокровище моё. Надеюсь, с выбором я не ошибся.       — Ты сумасшедший, — выдыхает Кетиль с нескрываемым восхищением и оборачивается к нему в объятиях, качая головой. — Боюсь даже представить себе, сколько это всё стоило… Признайся честно, Хенрик, мы разорены?       — Не думай об этом, Нор, — отмахивается Хансен, с удовольствием наблюдая за его реакцией. — Просто хотел порадовать тебя.       — И тебе, чёрт побери, это удалось, — лазуритовые глаза сверкают искренним восхищением. — Это просто… Спасибо. Я и представить не мог, что… Хотя, — тянет Сигурдсен задумчиво, нервно усмехаясь. — Теперь, если подумать, всё становится на свои места. Твои постоянные отлучки в последние дни, тот скандал из-за складов, вся эта атмосфера таинственности, что ты развёл в замке, и наконец письмо Голландии… — он мягко смеётся, качая головой. — Лгать ты точно не умеешь, Дан.       — Во всяком случае, мне удалось сохранить сам сюрприз в относительной тайне и удивить тебя, так что… — Хенрик смеётся вместе с ним, взлохмачивая волосы на затылке, и чуть подаётся к нему, поцеловав в висок. — Большего и не надо.       Он остаётся у двери, пока Кетиль проходит вглубь комнаты, к цветам, и касается нежных соцветий кончиками пальцев. Запах в покоях стоит просто головокружительный, пьянящий, и от всего буйства красок сложно отвести взгляд.       — Живые, подумать только… Всё это привёз Абель?       — Ага, всё он, — отзывается Дания преувеличенно небрежно. — Я просто запомнил твои глаза, когда мы гуляли в оранжереях, у них с Беллой в гостях, ну и подумал, что неплохо было бы обзавестись… Парочкой.       — Парочкой десятков? — отфыркивается Норвегия с иронией, но, поймав тень обиды во взгляде, качает головой, снова подходя к нему и легко целуя. — Перестань, я шучу. Они все чудесны, а уж запах… Просто я не могу и придумать, что теперь с ними делать. В зимний сад даже четверть всего этого великолепия не влезет…       — Об этом я тоже уже подумал, — несколько смущённо замечает Хенрик и нервно смеётся на наигранный ответный шок в глазах Кетиля. — И не смотри на меня так, сокровище — да, возможно, я слегка увлёкся, но!.. Идём, я всё покажу.       — Ого! — но он едва успевает договорить, как в комнату вбегает восторженный Исландия — а в коридоре, поодаль от двери, мелькают и Швеция с Финляндией. — Это что, чудо?! Откуда столько цветов?       — Это подарок от Дана на мой день рождения, — поясняет Норвегия, присев к младшему и приобняв его за плечи. В аметистовых глазах Халльдора светится всё то же неподдельное восхищение.       — Ничего себе… — он озирается кругом. — А куда вы всё это денете?       — Собственно, об этом я как раз хотел рассказать, — замечает Хенрик поспешно, взъерошив волосы младшего. — Идёмте, Нор, я покажу. Придётся выйти наружу, но…       — Может, всё же после завтрака, м? Ты как, голоден, Халли? — ненавязчиво возражает Норвегия, чуть склонив голову, и поводит плечами, встречая досадливый взгляд Хенрика. — Вообще, изначальный уговор был, что мы с тобой идём завтракать, разве нет?       — Что ж, ладно, как скажете, вторая часть подарка подождёт, — кивает Дания покорно и подхватывает радостно закивавшего Исландию на руки. Норвегия вместе с ними направляется к дверям… и они сталкиваются нос к носу с подошедшими Бервальдом и Тимо. Финляндия, кажется, тоже немало поражён всем этим цветочным великолепием, даже той малой его частью, видной снаружи, и только Оксеншерна снова мрачнее тучи, лицо его едва заметно исказилось от сложного сплетения чувств — боль, неприязнь, отчаяние…       Они встречаются взглядами, лишь на мгновение, Сигурдсен словно тускнеет вдруг, лёгкая довольная леность почти без остатка вытесняется тревогой — он отчего-то честно боится гнева, раздражения, чего угодно.       Швеция, едва заметно вздрогнув, просто склоняет голову в кратком поклоне.       — С днём рождения, — и уходит по коридору, не оборачиваясь».              Тревога просачивается и в реальность, заставляя похолодеть кожу, сладко-дурманящую дымку воспоминания вдребезги разбивает короткое и острое осознание. То был, пожалуй, первый раз с той самой ночи, когда Норвегия вообще слышал голос Бервальда.       И едва ли не единственный за последующий месяц с лишним.       — Нор?.. — окликает Халльдор растерянно и тянет за рукав, взволнованно заглядывая в лицо замершего на месте старшего брата. — Нор, ты идёшь? Я и правда есть уже хочу.       Ему вторит вполне красноречиво урчание в животе. Кетиль крупно вздрагивает, нервно дёрнув плечами.       — Да-да, Ис, извини, я… Задумался. Идём. — отзывается Сигурдсен преувеличенно-спокойно, чуть ему улыбнувшись.       Как они садятся завтракать он едва ли запоминает, а сразу после наконец принимается за откладываемые документы. Работать уходит в библиотеку, всё так же в сопровождении верного хвостика в лице Исландии — тащить все кипы государственных бумаг к себе совсем не хочется, а комнаты Дании расхолаживают даже в его отсутствие. Норвегия просто не может там находиться один — то и дело в мыслях всплывали фривольные образы о ещё более фривольных делах. Не важно даже, за столом ли, на софе в гостиной, или же вовсе в спальне… От них кружилась голова, и пламя носилось в крови вперемешку всё с той же тоской.       Так разлука становилась ещё невыносимее, уж лучше и вовсе туда не ходить.       Так что в библиотеке он старательно собирается с мыслями, пока Халльдор и в самом деле рисует что-то, устроившись с другого конца стола — выводит угольным карандашом по бумаге, высунув кончик языка от усердия. Сигурдсен невольно отвлекается и на него — сознание, будто пытаясь спастись, цепляется за что угодно, только бы не работать, — и раз за разом он заставляет себя вновь углубиться в бумаги, бесконечность отчётов, докладов и прочей государственной макулатуры.       По счастью, стопка документов, отложенная накануне на утро, всё же уменьшается, медленно, но верно — правда, когда Кетиль откладывает последний, ему уже честно хочется воткнуться головой в стол. Халльдор, давным-давно закончив рисунок и, видимо, не найдя новых идей, всё это время просто бродил между книжных полок, от скуки рассматривая корешки фолиантов.       — Так, хватит, — заключает Норвегия, оглядывая всё сделанное, вполне довольный собой. Он откидывается на спинку стула, потирая переносицу, и находит взглядом удивлённо вскинувшего бровки брата.       — Закончил? — интересуется Исландия внимательно, чуть склоняя голову, и озаряется на его устало-утвердительный кивок, восклицая с радостным возмущением. — Ну наконец-то!..       Норвегия не удерживается от улыбки.       — Наконец-то, действительно, — замечает он, поднимаясь на ноги и потягиваясь, понемногу приходя в себя от канцелярской комы. — Шедевр свой мне показать не хочешь?       Халльдор кивает, разулыбавшись, и бежит к столу.       — Вот, — протягивает брату лист бумаги, и Кетиль тихо хмыкает, рассматривая рисунок. Вот это, очевидно, он, Норвегия, любимый старший брат, Халльдор никогда не забывает про локон-фьорды и заколку-крест в волосах, самые главные детали. Дания тоже вполне узнаваем — достаточно лишь его нечёсаной шевелюры, выглядящей так, словно его молния ударила, и неизменного красного в одежде. Швеция, подобно им, на рисунках неизменно обзаводится индиговым плащом и жирно обведёнными бровями галочкой — похоже, у Исландии не выходит придумать другой способ, как передать фирменный тяжёлый взгляд Оксеншерны.       Только чем больше Сигурдсен смотрит, тем неуютнее ему становится. Себя самого Халльдор привычно изобразил рядом с ним, он как бы прячется за братом. Хенрик и Бервальд же вновь что-то не поделили — оба с клинками наголо, чуть в стороне от них и от нарисованного в противоположном углу рисунка Тимо.       И меч в руке Хансена обагрён кровью.       — А что, Дан со Шве ругаются? — спрашивает Кетиль осторожно. Халльдор шмыгает носом, пожимая плечами.       — Они же всегда ругаются, — просто, как о непреложной истине, отзывается он, глядя на рисунок, и вдруг кривится. — Мне точно такое и снится теперь, постоянно…       — Это… это и есть твои кошмары? — Норвегия вздрагивает и запинается невольно, заглядывая в лицо брата. Халльдор кивает, пряча взгляд, и Сигурдсен встревоженно хмурится. — Почему сразу не рассказал?       — А ты и не спрашивал, — бурчит Исландия, пожав плечами. В выражении аметистовых глазах, по счастью, нет обиды, лишь безадресная досада.       — И что, каждый раз об одном и том же? — Кетиль кивает на рисунок, снова и снова пробегая взглядом по простым, но отчего-то таким пугающим фигурам. — Они каждый раз?..       — Ага, ещё с той грозы весной, — недолго поразмыслив, отзывается Халльдор просто. — Ну, помнишь? Тебе тогда стало плохо за ужином, и со мной сидел Фин… Вот с той ночи кошмары все об одном, они без конца дерутся.       Норвегия, внутренне похолодев, обнимает его за плечи, Ему почти стыдно за себя, что они обсуждают это только сейчас.       — Халли, помнишь, я говорил?.. Это правда очень важно, — произносит он серьёзно и взволнованно, участливо заглядывая в лицо младшего. — Я не сержусь, но в следующий раз, прошу, расскажи мне сразу, если что-то… настолько не так, ладно?       — Ладно, — кивает Халльдор, снова тихо шмыгнув носом, и вдруг вскидывает на него тревожно блестящие аметистовые глаза. — А как думаешь, Дан скоро вернётся?       — Скоро ли… Не знаю, золотце, правда, — честно задумавшись, отзывается Кетиль и сам вздыхает устало, пожимая плечами. — Сразу, как они возьмут Стокгольм и коронуют Кристиана, наверное, так. Это самое последнее условие, ничего не поделаешь.       — Но Шве же признал короля! Почему тогда он не поехал? Так вышло бы быстрее, наверное, — Исландия чуть пожимает плечами и морщит нос, признавая словно бы с неохотой. — Без Дана тоскливо.       — Почему не поехал Шве?.. — эхом отзывается Сигурдсен. Его, признаться, и самого это беспокоило — как и то, с каким упорством все и каждый в замке теперь настаивали на том, чтобы как можно сильнее отстранить Бервальда от дел. О том, чтобы присоединиться к осаде на стороне атакующих, явно не могло быть и речи.       Выходит, король Кристиан боится его предательства?       Или же сам Хенрик?       И этот окровавленный клинок из мыслей никак не шёл. Носоглотку вдруг из ниоткуда заполняет густой, удушливый запах крови — это он точно хотел бы позабыть. Странно, Халльдор ведь был тогда у себя, играл кажется, или снова носился где-то снаружи, он просто не мог этого видеть.       Откуда тогда узнал… Это разве так привычно?       — …Нор? — в тишине библиотеки Халльдор вновь встревоженно машет ладошкой перед глазами старшего, привлекая его внимание и возвращая в реальность. Кетиль крупно вздрагивает — прежде, чем вообще это осознаёт, он вновь обнаруживает себя отрешённо уставившимся в пустоту, по уши во всё тех же мрачных мыслях.       — А, что ты говоришь?.. — на то, чтобы включиться, Норвегии требуется несколько долгих мгновений. Во взгляде Исландии — просто вся возможная укоризна. — Какую тренировку?       — Ну как же, тренировка по фехтованию! Ты обещал, за завтраком, помнишь? — Халльдор нетерпеливо подскакивает на месте и тянет его за рукав платья. — Мы же позанимаемся сегодня, правда? Ну, раз уж я совсем-совсем поправился.       — Да-да… Прости, Халли, я снова…       — Забыл? Ты сегодня весь день такой, — по счастью, Исландия быстро оставляет эту тему, снова потянув его за руку. — Ну же, идём в зал!..              В высокие окна фехтовального зала льётся тусклый, серебряный свет — всё то же, пока небо затянуто тучами, иного ждать и не приходилось. Сколько ещё дней пройдёт, прежде чем солнце снова толком покажется, и сказать сложно.       К стойке с оружием, тренировочным и настоящим, Халльдор подбегает едва ли не вприпрыжку, опережая брата, и нетерпеливо на него оглядывается, ожидая указаний. Кетиль посмеивается тихо его энтузиазму, подходя следом и вытягивая узкий аккуратный меч с затупленным для тренировок клинком.       — Ну, чего ждёшь? Бери свой, — кивает Исландии, и тот быстро отыскивает уже полюбившуюся рапиру, точно так же не заточенную. — Готов? Начинаем прямо сейчас.       И, едва ли давая младшему опомниться, легко атакует. Халльдор юрко отскакивает, реакции ему всегда было не занимать, но не парирует.       — Эй, так нечестно! — восклицает он, поймав отблеск смешливых искорок в глазах старшего. — Ты напал без предупреждения!       — А по-твоему, в бою будут предупреждать? — отзывается Кетиль просто, качая головой. — Даже Дан, даже с тобой, так церемониться не станет. Не забывай, что у него совершенно другой стиль, — новый выпад Норвегии, текучий, словно вода, ожидаемо цели не достигает — Исландия быстро загорается азартом, вновь отпрыгивая, и сам наносит следующий удар, а потом ещё и ещё — парировать их Сигурдсену, разумеется, ничего не стоит, но во взгляде отражается одобрение. — Да, примерно вот так. Только ещё быстрее.       — И почему вы с ним учите по-разному?.. — отзывается Халльдор с явной досадой и, кажется, с искренним недоумением. Норвегия чуть пожимает плечами.       — Некоторых вещей ему просто не понять. Когда бьёшься с противником заведомо больше и сильнее тебя, полагаться только на силу натиска не выйдет… Мы с тобой неизбежно должны быть умнее. Хитрее, — он делает новый выпад, не позволяя Халльдору отвлечься, и останавливает клинок буквально в дюйме от его плеча. — И-и… ты ранен. Помнишь, что я говорил про стойку? Держись боком, не забывайся.       — Хорошо-хорошо, — ворчит тот, вполне успешно отражает ещё один удар, но невнимательно пропускает следующий, и недовольно отфыркивается, вновь отпрыгивая и досадливо хмурясь. — Но зачем тогда он тоже со мной занимался, если то, как сражается он, мне не подходит?..       — Нужно не только уметь драться самому, но и представлять себе, как может действовать противник, — Кетиль опускает клинок на мгновение, с сочувствием глядя на младшего, даёт ему перевести дух и подходит на шаг ближе. — Если предугадаешь следующее действие противника по тому, как он двигается, то сможешь и без особых проблем отразить атаку, и выгадать удачный момент для собственной, — он чуть улыбается, пожимая плечами и легко склоняясь к нему. — И не дуйся. Ко мне это тоже вполне применимо.       — Ладно, — Исландия щурится, внимательно кивая, и снова бросается в бой, всё с тем же азартом старательно пытаясь проводить свои атаки и парируя удары Норвегии.       Они кружат по залу, словно в причудливом танце, от души подшучивая друг над другом, и у Сигурдсена наконец выходит хоть немного отвлечься. Он привычно поправляет брата на ходу, подсказывая и давая советы, на что Халльдор только отфыркивается, но на самом деле внимательно прислушивается, хоть и ворчит то и дело или возмущённо восклицает, когда подозревает вдруг, что брат излишне его щадит — даже если Кетиль честно пытается не подавать в том виду.       В какой-то момент двери зала тихо скрипнули, прерывая их полусерьёзный поединок, и на пороге неожиданно появляется Швеция — задумчивый и уже обыкновенно хмурый, как и все последние месяцы, он тоже явно не ожидал их увидеть.       — Вы здесь?.. — он будто бы отступает на шаг назад, переводя взгляд с младшего на старшего и обратно. Они оба тоже замирают невольно, глядя на него.       — Привет, Шве, — чуть махнул ему ладошкой Исландия, немного запыхавшись. — А мы с Нором решили потренироваться. Хочу к приезду Дана ещё подучиться и ему похвастаться, как я уже могу сражаться!       Норвегия молчит, лишь кивает в знак приветствия и напряжённо перехватывает клинок из одной руки в другую — спокойная, счастливая даже оживлённость его улетучивается вновь в мгновение ока, и Швеция эту перемену легко считывает, сам мрачнея оттого ещё больше.       — Вот как? Похвально, — Бервальд слабо улыбается, качнув головой, и словно бы с опаской проходит в зал, держась куда скованнее, чем обычно. — Не возражаете, если и я немного позанимаюсь?       Они встречаются глазами почти случайно, но задерживают внимание дольше, чем нужно. Кетиль нервно сглатывает, неуютно поводя плечами — взгляд, вроде бы самый простой, но пронизывает до костей так, что хочется спрятаться.       Он был бы счастлив как и прежде просто его не заметить.       — А ты что же… — тянет Сигурдсен рассеянно, разводя руками, отходит к стойке, возвращая на место свой меч, и упрямо смотрит строго перед собой. Оксеншерна пожимает плечами, кивая на стоявшие несколько в стороне обитые железом тренировочные манекены.       — Да дел никаких нет, я теперь почти всё время здесь, — поясняет Швеция, рассеянно потирая шею. — Даже стража сторонится, партнёра для спаррингов не найти… Только болванки и спасают, дышу вот пылью в одиночестве, — он тихо усмехается, и Норвегия мелко вздрагивает, бросив на него краткий, острый взгляд, так что Бервальд осекается невольно… выглядя при этом, лишь на мгновение, совершенно потерянным. Наблюдавший за ними Исландия все странные переглядки старших едва ли разгадывает, только удивлённо вскидывает брови.       — Нет дел, м? — тянет он непонимающе, переводя блестящие аметистовые глаза с одного на другого. — А почему ты тогда не займёшься бумагами вместе с Нором, или хотя бы не…       — Перестань, Ис, в том нет нужды, — обрывает Кетиль поспешно и разворачивается наконец, всё ещё избегая взгляда Оксеншерны. — Что ж, Шве, раз ты пришёл, то мы не будем тебе мешать. Перевести дух не хочешь, Халли? Можем пока сделать перерыв и…       — Нор, вы мне вовсе не помешаете, — с усталой, безнадёжной надеждой отзывается Бервальд, вздыхая, и качает головой, зная, что это бесполезно. Халльдор хмурится, пожимая плечами и беспечно покачиваясь с носка на пятку.       — Может, пусть тогда Шве со мной позанимается? А ты отдохнёшь, раз уж так хочешь, — едва разогревшийся, Исландия заканчивать тренировку так скоро явно не хочет и нервозности брата не считывает. — Это тоже может быть полезно, они с Даном и бьются похоже, разве нет?..       Норвегия чуть щурится, смеряя Швецию быстрым взглядом и так же быстро отводя глаза — по коже волной пробегают колкие мурашки.       — Да, пожалуй, в чём-то похоже, — хмыкает Сигурдсен после секундных раздумий. — Оба прямолинейно-упрямые до тошноты и прут вечно без раздумий, в лоб напролом. Никакой фантазии, — он пожимает плечами и разводит руками, легко кивнув брату. — Ладно. Как хочешь, Халли. Только не вымотайся слишком сильно.       — Звучит почти как оскорбление, — откликается эхом Бервальд, едва улыбнувшись углом рта. — Уж что-что, а боевые навыки у меня завсегда лучше, чем у Дана.       Ответом ему становится тишина. Оксеншерна только вновь тяжело вздыхает, опуская голову — обращается вроде и к ним обоим, но смотрит всё ещё на Норвегию, провожает его взглядом — аккуратно-вежливого и отстранённого. Перемена неизбежная, наверное — но в груди всё равно поселяется болезненная тяжесть.       Кетиль отходит в сторону, и снова не может избавиться от всё той же тревоги. Швеция действительно хороший учитель — он объясняет, аккуратными жестами поправляет Халльдора, положение его рук и корпуса, терпеливо, обстоятельно. Не так как он сам, больше привыкший опираться на практику, и уж точно не как Дания, действующий на чистом чутье львиную долю времени… Так что всё в порядке.       Но кожу то и дело обжигает, как морозом — Исландия ворчит и злится, привычно бунтуя, когда что-то не получается, Бервальд тогда внимательно отступает, давая вспыльчивому Халльдору немного выпустить пар… и в очередной раз не удерживается от того, чтобы вновь взглянуть на него, сидящего в стороне и с отрешённым видом наблюдающего за занятием.       Сигурдсен теперь остро чувствует каждый такой взгляд, из раза в раз борясь с желанием уйти, даже скорее позорно сбежать. Просто встать и выйти, хлопнув дверью. К снова заполнившему лёгкие железистому запаху крови примешивается густой и тёплый запах плавящихся свечей, грозы и терпкого, молодого вина. Внутри всё прошивает тяжёлой, скверной дрожью, и Норвегия сжимает ладони до побеления костяшек, сцепив пальцы в замок.       Сказать, что он совсем не возвращался мыслями к той странной ночи, было бы ложью — ещё тем же утром внутри поселилось что-то странное, опаска ли, осознание, он и сам не знал, но оно выбивало почву из-под ног, сбивало с толку, неуютное, тяжёлое… пугающее. За последние пару месяцев они сказали друг другу едва ли дюжину фраз — и каждый раз Норвегия не мог стряхнуть с себя это клеймом жгущее ощущение внимательного, ищущего взгляда на коже.       Продолжать вести себя так, словно бы ничего не изменилось, становилось всё сложнее, Дания был прав, и теперь Кетиль просто не мог этого отрицать. Осознание даже отрезвляло, хоть и пугало до дрожи — забыть, должно быть, так никогда и не получится, сколько ни делай вид, что ничего не было. Он поднимается на ноги рывком и косится на двери, чувствуя, как дрожат руки. Запах заполняет лёгкие, удушливый, навязчивый, ненавистный. Значит ли это, что и сохранить былое равновесие меж ними тоже больше не выйдет?..       Уйти сейчас ничего не стоит, увлечённый тренировкой Халльдор внимания на него почти не обращает… Бервальд осекается вдруг, явно собираясь его окликнуть, Сигурдсен слышит это, чувствует — и только ускоряет шаг.       — …! — Швеция не успевает — дробный, торопливый стук в двойные створки раздаётся внезапно, словно громовой раскат, заставляя вздрогнуть всех троих.       — Господин Сигурдсен, вас срочно вызывают в гавань! — заглянувший слуга спешно отыскивает его взглядом, становясь самым настоящим спасением. — Только что прибыл корабль из Стокгольма!