crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Ignition — [в астрономии] момент, когда протозвезда начинает ядерный синтез, в частности когда водород синтезируется в гелий, что отмечает рождение звезды и ее выход на главную последовательность.

────────────────────────────────────

Сатору

1 апреля 2021

Все началось с абсолютного ничего, как, в общем-то, и начинается большинство вещей. Первые два года своей университетской жизни Сатору избегал гуманитарных дисциплин как чумы. Возможно, в своем высокомерии он действительно смотрел на них свысока, но он точно знал, что он не создан для того, чтобы мириться с субъективностью и расплывчатостью искусств. Это было сродни тому, как если бы муравья, привыкшего копаться в земле, попросили отрастить крылья и улететь в неизведанное небо. На другом конце спектра находились математика, наука и логика, вещи, которые имели для него куда больше смысла. Там существовали правила и формулы, подчиняющиеся разуму, задачи, которые можно было разобрать и решить, выводы, с которыми соглашались все. Не было бесконечных и запутанных интерпретаций без по-настоящему правильных ответов. В его жизни не оставалось места для неразрешимых головоломок и незавершенных дел. И все же, именно там Сатору и оказался в первый день третьего курса, лицом к лицу с обязательным предметом, от которого он уворачивался последние два года. Он нахмурился, глядя на расписание курсов, сохраненное в телефоне, уставившись в занятый временной слот с 11:00 до 12:45. В какой-то момент он задумался о том, не лучше ли просто отказаться от него, но затем в голове зазвучали слова его куратора, и он, с неохотой, отбросил эту мысль. Мысль о том, что он отстанет, всегда висела над ним темным облаком, готовым пролиться дождем на его тщательно выстроенный план. Таким образом, в течение следующих трех месяцев ему предстояло изучать философский курс «Добро, зло и пределы морали». — Какая же это хрень, — пробормотал Сатору себе под нос. Он убрал телефон и продолжил идти по дорожке мимо спортивного поля Готэнсита в сторону корпуса гуманитарных наук. Вообще-то, вариантов было несколько десятков, но ни один из них не показался по-настоящему интересным. Его взгляд без энтузиазма скользил по списку, пока не зацепился за название, достаточно общее и безобидное, чтобы не раздражать его. А потом он внимательнее посмотрел, кто ведет курс, и имя, уставившееся на него с экрана, привлекло его внимание. Он слышал его мельком, в разговорах с друзьями с гуманитарных факультетов, вперемешку со словами вроде «сексуальный», «загадочный» и «пугающе гениальный». Гето Сугуру. Одно только имя обладало определенным весом, репутацией, выходящей далеко за пределы философского факультета. Шепот распространялся как лесной пожар, восхищение смешивалось с благоговейным трепетом. Сатору слышал, как говорили, что он может разобрать теорию настолько досконально, что ты начнешь сомневаться в самом фундаменте своих убеждений, над чем Сатору всегда смеялся, некоторым людям стоит поискать себе хобби, если их так впечатляет какой-то случайный мужик, туманно рассуждающий о бесполезных концепциях. Другие шутили, что половина аудитории ходит на занятия только для того, чтобы поглазеть на него. Сатору было трудно впечатлить, и все же, что-то в этом имени застряло у него в голове, как упрямое эхо, подтачивая его небольшое любопытство. Он не из тех, кто ведется на ореол загадочности, но, возможно, у этого Гето было что-то, заслуживающее внимания. Возможно. Или, по крайней мере, он мог бы сесть на последнем ряду и отключиться, пока все остальные пускают слюни на профессора, как идиоты. Так он и записался на курс, в целом, безразличный. Разве что с легким оттенком любопытства по поводу популярного преподавателя. Этот предмет будет сродни выдергиванию зубов тупыми, наполовину сломанными щипцами, но, по крайней мере, к концу семестра все закончится, и тогда у него останется всего один гуманитарный курс до выполнения требований для степени по астрофизике. Сатору вошел в лекционный зал. В нос сразу ударил запах старой бумаги и отчаяния, и он выбрал место ближе к задним рядам, откуда можно было наблюдать, оставаясь незамеченным, в таком бессмысленном месте, как это. Он не хотел здесь быть, так что и не ожидал, что аудитория захочет, чтобы он присутствовал. Зал уже был наполнен тем самым претенциозным гулом, который бывает только от студентов, привыкших к подобным курсам. Сатору уловил, как две пары студентов спорят об этических дилеммах древних религиозных концепций, а девушка рядом с ним действительно разбирала исторические тексты на ноутбуке, увеличивая фотографии с переводчиком сбоку. Он на секунду подумал, что у него галлюцинации, но нет. Выглядело все это довольно впечатляюще, но в конечном итоге казалось ему затянутым и бессмысленным. Он поставил сумку и вздохнул, опираясь подбородком на ладонь. Мысли Сатору тут же затянуло туманом, он думал о занятиях, которые будут позже, обо всем: от кинематики звездных систем до космологии. Этого он ждал, уже зудя от желания вытащить ноутбук и начать обязательные чтения на неделю по этим предметам, вместо того, чтобы слушать текущую лекцию. Не было ни малейшего шанса, что что-то из философского курса окажется важнее. Однако, прежде чем он успел это сделать, свет приглушили, и огромный лекционный зал почти мгновенно погрузился в тишину. Взгляд Сатору скользнул по большому экрану на стене впереди, по доске, которой не пользовались годами, на поверхности которой все еще призрачно виднелись следы белой пыли, а затем остановился на профессоре, готовом заговорить. Сатору не заметил его раньше. Возможно, он просто не обратил внимание, а возможно, этот Гето Сугуру настолько непримечателен, что в комнате, где происходят другие вещи, и другие люди занимают больше пространства, его легко не заметить. Сатору не совсем понимал, чего он ожидал. На первый взгляд мужчина вполне соответствовал образу философа, который существовал у Сатору в голове. Снобистский, до тошноты утонченный, наверняка упивающийся обсуждением малоизвестных теорий и цитированием мертвых философов, чтобы казаться умным. Однако с Гето Сугуру этот образ, к удивлению, не производил поверхностного, вызывающего закатывание глаз, впечатления. Его голос прорезал тишину зала, но он не был громким, совсем нет. Скорее, спокойным и сдержанным, разносящимся, как ровный ритм сердцебиения, с каждым ударом сразу достигая всех в переполненной аудитории. Сатору, впрочем, не выпрямился, как некоторые студенты вокруг него, не начал записывать каждое гладко выстроенное слово профессора о программе курса, и уж точно не лыбился глупо, как девушка рядом с ним, та самая, что раньше расшифровывала исторические тексты. Кто бы сомневался. И все же, он слушал настолько, насколько мог, несмотря на редкие тайные сообщения в общем чате с друзьями, или блуждающие мысли о звездах. Когда время подошло к 12:45, он подхватил сумку и оказался уже наполовину за дверью прежде, чем большинство людей вообще успело подняться. С фырканьем, глядя на студентов, выстроившихся в очередь, чтобы задать профессору вопросы, с сияющим обожанием в глазах, Сатору почти вприпрыжку отправился на свой продвинутый курс по астробиологии. Сатору был прав. Ни курс, ни его профессор не представляли из себя ничего особенного, а тема в лучшем случае была посредственной. Впрочем, все выглядело вполне терпимо, так что Сатору полностью выкинул это из головы до следующего дня. Это будет проще простого.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

21 апреля 2021, Три недели спустя

— Да вы, блять, издеваетесь, — бормочет Сатору, роняя лоб на стол. Прохладная деревянная поверхность на мгновение отвлекает его, но цифры, светящиеся на экране, преследуют его, упрямо мигая в передней части сознания. Это напоминает ему те видео с оптическими иллюзиями, которые он иногда смотрит, где ты долго смотришь на красную точку, а потом изображение запечатляется на сетчатке, когда ты отводишь взгляд. Только на этот раз он видит не улыбающееся лицо, и не живописный пейзаж. Вместо этого «59%» преследует темное пространство, которое предоставляют его закрытые глаза, не позволяя ему получить желанное бегство. Я, блять, не могу в это поверить. — Что случилось? — спрашивает Шоко, ее голос слегка искажен из-за вишневого леденца, лениво торчащего изо рта. Она печатает на своем ноутбуке с впечатляющей скоростью, которую Кэнто рядом с ней без труда поддерживает. — Я правда, правда старался на этот раз, — говорит Сатору, слова вырываются с жалобным нытьем. Его плечи поднимаются и снова опускаются после громкого выдоха. — Этот ублюдок поставил мне пятьдесят девять баллов за работу. Пятьдесят девять ебучих баллов! Я думал, в этот раз точно будет восемьдесят, или хотя бы комментарий вроде: «Ты старался! Хорошая работа!» Но нет, пятьдесят девять. Он даже не округлил до шестидесяти. Это не… Я вообще-то должен быть в ебаной тройке лучших! Что мне, черт возьми, сказать родителям? Они меня убьют, когда это увидят. Шоко фыркает. — Похоже на правду. Я же говорила тебе воспользоваться моими советами и переписать работу. Разве не так, Кэнто? — Так и было. — У меня есть занятия поважнее, чем писать про мораль в эпоху Мэйдзи, — огрызается Сатору, и в его тоне сквозит ядовитое возмущение. Одним тихим щелчком он закрывает окно UTOL, так и не открыв комментарий к работе. Он знает, что эти слова скорее ранят и унизят, чем помогут. Гордость, хрупкая, как морозное стекло, сейчас не выдержит еще одной трещины. — Например? — насмешливо спрашивает Шоко. — Посчитать массу черных дыр? — Да, вообще-то. А вместо этого я вынужден смотреть, как из-за этого дурацкого электива летит к чертям весь мой средний балл. Кэнто перестает яростно печатать и бросает на Сатору непреклонный взгляд через стол. — Ты сам его выбрал. — Да, но… — речь Сатору обрывается, и он начинает размахивать руками в сторону экрана, его длинные конечности почти сносят все на своем пути. — Этот тип совершенно чокнутый! Количество чтения, которое он задает, просто абсурдно, а оценивает он так, будто это должно публиковаться в каком-нибудь ебаном престижном журнале! — Может, если бы ты не нажирался каждые выходные, и не трахал всех подряд, этого бы не случилось, — бормочет Шоко с ухмылкой на блестящих губах. Сатору откидывается на стуле достаточно далеко, чтобы зависнуть над пропастью, балансируя на грани между тем, чтобы грохнуться на задницу или вернуться в нормальное положение. Он делает большой глоток персикового нектара. — Это никак не связано с тем, что я делаю в свободное время. Он не упоминает, что сейчас на его телефоне около дюжины непрочитанных сообщений, все от людей, к которым у него нет ни малейшего желания возвращаться. Неужели больше никто не понимает, что такое связь на одну ночь? Ему что, написать это себе на лбу, чтобы до людей дошло? — Вообще-то, она права, — подает голос Кэнто. — Твои приоритеты расставлены совершенно неверно. — Мне плевать на этот предмет, — в словах Сатору слышится раздражение, и он прекрасно понимает, насколько жалко это звучит, но ему все равно. — Со всеми важными предметами у меня все в порядке. — Ты сам сказал, что он тянет вниз твой средний балл, а твои родители такие оценки не потерпят. Тебе надо что-то менять. Ходи на большее количество занятий, садись ближе к доске, действительно слушай. Не упусти это. Сатору прикусывает губу, обдумывая слова Кэнто, зная, что в них есть правда, и одновременно ненавидя это. В последнее время он и правда был отвратительным студентом. Совсем не тем идеальным мальчиком, которого воспитали родители, способного взять мир в руки и сделал его своим. Шоко хихикает, а затем говорит: — Да ладно, может, тебе просто стоит переспать с профессором. Пусть поставит тебе идеальную сотню. Это вызывает у Сатору искренний смех, один из тех внезапных пронзительных звуков, которые вырываются у людей от чистого удивления. — Как всегда, очень смешно, Шоко. Нет уж нет, он, наверное, и так устал от того, что все на него бросаются. Это жалко. Мне в этом участвовать не хочется. — Тогда, если ты не собираешься с ним спать, перестань ныть и начни учиться, — заключает Кэнто с неизменным каменным выражением лица. Он проводит рукой по светлым волосам и снова уходит в себя, погружаясь в фантастические миры собственного разума. Может, Сатору стоит попросить Кэнто писать за него работы, в конце концов, его творческий мозг как раз создан для всей этой ерунды. Как бы физически плохо ему ни становилось от одной мысли о том, что придется посвящать еще больше драгоценного времени этому философскому курсу, Сатору знает, что ему нужно собраться. Он уже и так невероятно везуч, что сумел убедить семью позволить ему изучать астрофизику вместо бизнеса и играть в баскетбол. Он не имеет права все испортить. Оценки ниже отличных абсолютно неприемлемы. И, что еще важнее, он не может позволить философскому курсу взять над ним верх, даже если для этого придется приложить чуть больше усилий. И потому на следующий день Сатору заставляет себя пройти мимо привычного ряда, прижатого к задней стене, где он сидел как нечто второстепенное. Он спускается по ступеням до самого низа и плюхается на один из пластиковых стульев. Сатору достает планшет и открывает новую заметку. Бело-черные пиксели, напоминающие линованную бумагу, смотрят на него. Их никогда прежде не оскверняли чем-то столь бессмысленным, как философия. Ему даже жаль их, потому что теперь это случится. Следующие три минуты Сатору постукивает ногой, ритм подчеркивает его нетерпение, прежде чем в аудиторию входит Гето Сугуру и, как обычно, приглушает свет. Он находится не дальше чем в десяти шагах от Сатору, возможно, даже ближе, и что-то в этой новой близости на мгновение сбивает ровный ход его мыслей. К черту черные дыры и сверхновые, рождение Вселенной и все остальное, чем Сатору обычно позволяет себе отвлечься. Вблизи Гето Сугуру похож на фигуру, написанную в сумерках: его присутствие властное, но не навязчивое. Сегодня его темные волосы распущены, мягкими волнами обрамляют лицо, словно высеченное из камня древних статуй. Высокие скулы отбрасывают тонкие тени на кожу, а глаза, глубокие, загадочные, цвета полуночи перед тем, как она уступает сиянию звезд, обладают такой интенсивностью, будто способны прорезать шум аудитории. На нем приталенный пиджак, сидящий на плечах безупречно, подчеркивающий изящные линии его фигуры. Ткань касается кожи, окутывая его покровом непринужденной утонченности, которая должна была бы выглядеть высокомерно, но кажется естественной. Элегантность просто возникает вокруг него так же, как туман цепляется за утро или свет ложится на поверхность неподвижной воды. А затем Гето Сугуру начинает говорить. Он затрагивает тему, к которой они подошли в конце прошлого занятия, Сатору улавливает слова вроде «гармония» и «порядок», но не слышит ничего из этого. Несмотря на клятву стараться, он уделяет куда больше внимания тому, как Сугуру формулирует мысли. Слова сходят с его языка плавно, но с безошибочной тяжестью убежденности. Сатору ловит себя на том, что слишком долго смотрит на губы профессора и на то, как они деликатно оформляют его страсти и убеждения. В том, как он говорит, есть непреднамеренная чувственность. Сугуру делает паузу после вопроса, взглядом скользя по аудитории. На долю секунды, лишь на самый краткий отрезок времени, они останавливаются на Сатору. Он замирает, сердце неожиданно дергается в груди. Ему кажется, будто взгляд задерживается на волосок дольше положенного, будто глаза Сугуру зацепились за что-то, за что не должны были, и им потребовалась лишняя доля секунды, чтобы прийти в себя. Тем не менее все проходит прежде, чем Сатору успевает это по-настоящему осознать. Сугуру отводит взгляд, находя другого студента. Время продолжается. И именно в этот момент… нет, в тот, что наступает после, когда он снова может думать, наблюдая, как Сугуру естественно смешит аудиторию шуткой про Конфуция, он осознает, что Гето Сугуру никогда не был неинтересным. Нет, скорее наоборот. Это Сатору просто не обращал внимания. «Да ладно, может, тебе просто стоит трахнуть профессора», — звучат у него в голове слова Шоко. — «Пусть поставит тебе идеальную сотню». Вместе с этими словами вспыхивает искра озорства: Гето Сугуру внезапно становится куда более притягательным. Притягательным, как пламя для мотылька, вероятно, но тем не менее. За последние три недели Сатору наблюдал, как Сугуру даже глазом не ведет на людей, отчаянно пытающихся привлечь его внимание, но, если кто и способен заинтересовать этого загадочного профессора, так это Сатору. В конце концов, он застрял на этом курсе еще на какое-то время… почему бы заодно немного не повеселиться? Все равно, вероятно, ни к чему это не приведет. Такие мужчины, неуловимые при всей своей выверенной сдержанности, не задерживаются достаточно долго, чтобы такие, как Сатору, успели к ним прикоснуться. Сатору это прекрасно знает. У Сугуру, скорее всего, есть жена или невеста, или длинная вереница поклонников, оставляющих цветы у его порога в надежде быть замеченными. Нет, это будет всего лишь маленькая игра, чтобы помочь Сатору пережить этот курс. И все. Игра. Немного любопытства, возможно, немного пикировки со временем, легкий наклон головы в сторону Сугуру. Ничего серьезного или настоящего. Сатору позволяет себе небольшую заговорщическую улыбку, ощущая, как азарт нового вызова уютно поселяется в нем. Оставшуюся часть занятия Сатору проводит, не отрывая взгляда от профессора, словно тот рассказывает о недавно открытой планете. Впервые он ловит себя на том, что цепляется за каждое его слово, а под кожей ровно пульсирует возбуждение.