crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Retrograde motion — [в астрономии] кажущееся движение небесного объекта (например, планеты) назад по небесной сфере, наблюдаемое с Земли.

────────────────────────────────────

Сатору

12 июня 2021 года

— Мам, говорю же, так слишком туго. Сатору вздыхает, кажется, уже тысячный раз за последние двадцать минут, пока мать возится с хакана, туго затянутой вокруг его талии. Верхняя часть неприятно впивается в живот, что станет проблемой потом, когда он неизбежно опробует каждую палатку с едой на фестивале. Ну или хотя бы попытается. — Мы заказывали его строго по твоим меркам, Сатору. Не наша вина, что ты немного поправился. — Я не поправился. Ладно, неважно. — Он смотрит вниз на ноги, уже надежно утянутые в носки таби и сандалии сетта. Он не сильно в восторге от того, чтобы надеть сегодня абсолютно все элементы традиционного наряда, тем более что большинство студентов, скорее всего, придут в удобных кроссовках и простых кимоно. Но, разумеется, образ семьи Годжо должен быть соблюден. Какой же это был бы позор, если бы Сатору явился на университетский фестиваль, не выглядя так, словно только что вышел с императорской церемонии эпохи Эдо. В целом, это действительно очень красивый традиционный комплект. Само кимоно глубокого оттенка индиго, ткань мерцает в мягком освещении их квартиры, по краям вышиты изящные серебряные узоры. Белый хаори в тон хакана надет сверху, хаори-химо свисает на уровне живота Сатору. В рукава и подол вплетены тонкие золотые нити, которые придают образу легкий, но дорогой блеск. Все просто, но в то же время впечатляюще, давая понять, что Сатору принадлежит к чему-то важному и необычному. Это тот тип внимания, которого он бы предпочел избежать, но его родители неподвижная скала, когда дело касается защиты и продвижения их имиджа. Придется провести весь вечер, чувствуя себя младенцем на золотом троне. — Ты хорошо выглядишь, Сатору, — комментирует отец с дивана, где он развалился с бокалом виски в руке. — Ты будешь достойно представлять нас. Сатору с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Это университетский фестиваль, пап, а не один из твоих бизнес-ивентов или семейных собраний. — Неважно. Мы — Годжо, прежде всего и везде, куда бы ни пришли, должны вести себя соответствующе, чтобы оставаться безупречными в глазах общественности. В голове Сатору практически заканчивает фразу за отца. Он сглатывает горечь и вместо этого просто позволяет словам пролиться на себя, как дождь на камень, смывая любой протест. Терпеливо он ждет, пока мать закончит разглаживать ткань и обойдет вокруг него раз десять, чтобы убедиться, что все в порядке. В это время он думает обо всех снеках, которыми собирается скоро себя набить. Там просто обязаны быть тайяки с заварным кремом, свежая якисоба со свининой, крепы, набитые фруктами, мороженым и чизкейком, те самые бананы в шоколаде, которые он не успел попробовать в прошлом году, потому что у него закончились наличные. Одна мысль об этом заставляет его желудок урчать, и злиться на то, что он весь день не ел в подготовке к вечеру. Он уже слышит неодобрительные голоса Шоко и Кэнто, называющие его свиньей, и даже не хочет представлять, насколько ужаснулись бы его придирчивые родители. — Так, идеально, — подытоживает мама, останавливаясь перед Сатору. Она еще раз разглаживает ткань на его плечах, для верности. — Ты выглядишь великолепно. Уверена, Миядзава-сан тоже так подумает. Небольшая улыбка тут же сходит с лица Сатору под оползнем замешательства и легкого ужаса. — Что? Мам, это что значит? — Ты разве не слушал, когда я говорила, что ты поведешь Миядзаву-сан на фестиваль? Честно, Сатору, может, нам правда стоит показать тебя специалисту из-за твоей невнимательности. Это уже смешно. В следующую секунду все, что он может, это открывать и закрывать рот в поисках ответа. Он же не скажет, что, скорее всего, решал в голове уравнение по матанализу, когда она это говорила, и уж точно не может сказать, что он как бы, не совсем, но почти держался за руки со своим профессором в прошлый понедельник и эта мысль ни на секунду не покидает его голову. Сатору все это время старался это забыть, но всякий раз, когда он пытался улыбнуться Сугуру на лекции после этого, это было как заставить себя идти с раздробленными щиколотками без опоры. Он просто не может, ему странно, тошно, некомфортно и, по правде говоря, Сугуру и сам все реже встречает с ним взглядом. Учитывая, что до конца семестра у Сатору еще месяц с хвостиком, он далек от того, что бы закончить свою игру. Возможно, сегодня будет шанс продолжить и заставить себя снова пообщаться с Сугуру. Они уже достаточно давно не разговаривали, так что скорее всего все было бы нормально. Ему нужно перестать зацикливаться на эпизоде с викториной, это было глупо. — Мам, я-я не хочу… — Это не обсуждается. Вам надо больше времени проводить вместе. Инвесторское мероприятие прошло хорошо, разве нет? Вы поладили. — Да, но это не значит, что я хочу с ней тусоваться! Она мне не нравится в таком плане. — И что? — парирует она, будто Сатору — величайший идиот на свете. Может, так оно и есть, не стоило удивляться, что за него снова все решили. — Вы еще успеете понравиться друг другу. К тому же, как мы тебе уже говорили, союз между двумя людьми не всегда о любви. — В груди у Сатору будто что-то сжимается, горло перехватывает. Камни собираются в желудке. — Семья Миядзава влиятельная, и это может быть хорошей возможностью для нас, для тебя. Подумай о своем будущем. Я и думаю, хочет сказать Сатору. Только об этом и думаю. — Я просто надеялся спокойно провести вечер с друзьями, не думая обо всем этом. — И как мне, блять, притворяться, что я флиртую с профессором, если Айко будет приклеена ко мне всю ночь? — О, Сатору, — вмешивается отец. — Ты всегда будешь вынужден думать о том, кто ты. Ты не какой-то простолюдин, который может позволить себе отмахнуться и дать жизни пройти мимо. У тебя есть ответственность. — Да-да. Я знаю. — Кроме того, разве провести время с милой женщиной — это сверх твоих возможностей? Я думал, это как раз то, что тебе понравится. Тот мимолетный огонек бунта, который иногда загорается глубоко внутри Сатору, внезапно вспыхивает. Он поджигает слова и выталкивает их изо рта быстрее, чем он успевает об этом подумать. В полушутливом тоне Сатору отвечает: — А если мне нравятся парни. Оба родителя мгновенно замирают, и он вместе с ними, одного только вида их лиц достаточно для этого. Он бы не удивился, встань сейчас отец с дивана и отвесь ему оплеуху, судя по тому, насколько он шокирован и, возможно, разозлен. Можно подумать, он плюнул им под ноги, проклял фамилию Годжо и объявил себя их заклятым врагом. — Это не смешно, Сатору, — наконец говорит мать, разбивая натянутую тишину. И ни один из них ничего больше не добавляет. Разговор резко обрывается, как край обрыва, за которым только всепоглощающая тьма. Сатору не понимает, почему сама концепция вызывает у них такую угрозу. Он уверен, что даже если бы он усадил их и расписал во всех подробностях свою смутно определенную сексуальность, им все равно ничего не помешало бы женить его на женщине и заставить произвести наследника. В конце концов, к этому все и ведется с Айко. Это финишная прямая, золотой трофей. Хотя, если подумать, все это в итоге не так уж важно. Несмотря на то, что Сатору пару раз в жизни «баловался» с мужчинами, он никогда не рассматривал долгосрочные отношения ни с кем из них. Это не сильно отличается от его нулевого желания связывать себя с женщинами. У него просто нет якоря, нет сирены, чей зов потянул бы его к кому-то навсегда. Так было всегда и, похоже, так и останется, вне зависимости от того, кто это будет. Когда мама наконец перестает суетиться вокруг него, Сатору вползает к себе в комнату, чтобы забрать телефон перед выходом. Он был взволнован и до этого, но теперь сверху навалилась еще одна тяжесть, которую он не может сбросить, как бы ни твердил себе, что это ерунда. Он только надеется, что Айко примерно в таком же положении и тоже не горит желанием проводить вместе время, тем более на мероприятии университета, в котором она даже не учится. Если она так же без энтузиазма относится ко всему этому, как и он, может, будет не так уж и плохо. Так будет проще не изображать интерес к разжиганию связи, в которой нет даже мельчайшей щепы для первого огня. В половине шестого Сатору спускается вниз, на улицу, где шофер уже ждет у задней двери черного «Лексуса». Он не встречается взглядом ни с водителем, ни с прохожими, чьи взгляды отчетливо ощущает на себе и своем вычурном наряде. Внимание не новость для Сатору, но одно дело, когда он сам его привлекает, и совсем другое, когда этот интерес ему навязан. В машине Сатору перекидывается парой сообщений с Шоко и Кэнто, уточняя, где они встретятся. Его тянет написать Сугуру и рассказать, как сильно он ждет встречи, но он отказывается от этой идеи. Мысль о том, что Айко будет с ним, сглаживает острые края его возбуждения и энергии, не давая в полную силу наслаждаться перспективой «поиграть» с Сугуру сегодня. Он убеждает себя, что это нормально. Может, позже представится момент для какого-нибудь рискованного хода. Когда шофер останавливается у дома Айко, Сатору не проявляет реакции, пока она не открывает дверь и не садится внутрь. Он упорно смотрит на спинку сиденья водителя, чувствуя себя ребенком, который отказывается признавать выговор. Отец, возможно, и прав в том, что провести несколько часов с женщиной не такая уж большая просьба, но родители не понимают, насколько удушающими ощущаются все последствия и подтексты. Все это сложная шахматная партия, фигуры постоянно двигаются к победе, которая увенчает Сатору как триумфатора. Им плевать, хочет ли он играть. Тихо вздохнув, Сатору поворачивается и улыбается Айко. Ее длинные волосы собраны в большой пучок, между темными прядями аккуратно закреплены цветочные заколки. Ее кимоно нежно-розового цвета, очень похожего на новый наряд Шоко. Оно хорошо сочетается с ее сдержанным характером. Она складывает руки на коленях и тепло отвечает улыбкой. — Привет, Годжо. — Привет. Прости, что тебя втянули во всю эту затею. Айко мягко смеется, но Сатору слышит в этом лишь отточенный вежливый смешок корпоративных овец, которым на самом деле плевать на чужие слова. — Что ты, совсем нет. Я даже рада. Я была на паре фестивалей в Токио, когда училась в старшей школе, но в Швейцарии другие праздники. Так что это было уже давно. — Хм. — Сатору смотрит в окно. — Тогда надеюсь, тебе понравится. Мгновение тишины, достаточное для нескольких ударов сердца. — Тебе очень идет семейный наряд, — говорит Айко. — Ты вполне мог бы сойти за императора. Губы Сатору поднимаются в небольшую улыбку, хотя взгляд он так и не поднимает на Айко. — Спасибо. Я бы лично выбрал свои джорданы и худи, но увы. — Тогда нам нужно перестать встречаться при таких обстоятельствах. Может, как-нибудь выбраться в бар? Никто не будет ожидать, что мы так вырядимся. Поход в бар. Еще одна встреча. Потом отношения. Потом свадьба. Потом ребенок. Потом жизнь в цепях. Нет. Не хочу. — Да, звучит как хорошая идея. — Потому что кто он, если не инструмент для продолжения рода. Остаток пути пролетает быстро. Сатору проваливается в мысли о Датамоне, которого сегодня поймал в Digimon World: Next Order, о задаче по интегралам для звездной астрофизики, где нужно было посчитать массу звезд внутри 14 кпк в Млечном Пути, о работе по новому философу для курса Сугуру, имя которого он уже забыл. Честно, этот мужчина слишком помешан на письменных работах. Для Годжо несвойственно молчать. Айко, наверное, ждет от него какого-нибудь умного разговора о бизнесе, мировых новостях или экономике. Он мог бы рассказать ей об уравнениях, с которыми возится, применительно к закону Хаббла, и о том, насколько теория на самом деле дырявая, но она, скорее всего, уснет еще до того, как он объяснит, что такое красное смещение и почему оно критично для измерения скоростей разбегания галактик. Шофер высаживает их у главного входа в университет как раз в тот момент, когда теплые краски заката начинают яркими мазками растекаться по небу. Отсюда всего пять минут пешком до пруда Санширо, вокруг которого и проходит фестиваль. Дорожки кампуса уже заполнены толпами студентов, некоторые стоит группами, кто-то идет парами, прижавшись друг к другу плечами. Калейдоскоп традиционных нарядов движется, как течение в реке, узоры ярких юкат и простых кимоно льются бесконечным разнообразием. У Сатору неприятно скручивается что-то внутри, когда он не замечает никого в таком же парадном комплекте, как у него. Его тянет сорваться и бежать к ближайшему магазину одежды, чтобы переодеться во что угодно другое. Неважно, будет это Junya Watanabe или распродажа в GU. Вместо этого он позволяет Айко взять его под руку, и они начинают путь к пруду. Он держит голову высоко, сосредотачиваясь на цоканье их сандалий, на собственном дыхании, эхом отдающемся в ушах, на легком щекотании пары выбившихся из прически волосков Айко у себя на шее. Взгляды, которые он ощущает со всех сторон, как окурки сигарет, прижигающих кожу. Интересно, чувствует ли Айко то же самое рядом с ним, ненавидит ли так же привлекать внимание и еще больше то, что теперь она рядом с ним. Фестиваль кипит энергией, когда они доходят: симфония цвета и звука льюется во все направления. Над головами рядами висят фонари с жирными мазками кандзи. Их золотистый свет заливает теплым сиянием шумную толпу и плотно стоящие палатки. Воздух густ от ароматов жареного мяса, теста во фритюре, сладкой пасты из красной фасоли, шипящего осьминога и креветок. Звонкий гул разговоров и далекая мелодия традиционных флейт связывают все воедино. Сатору ведет Айко туда, где договорился встретиться с Шоко и Кэнто. И тут, пока они протискиваются через толпу, он сжимается и чувствует себя маленьким. Крошечным. Муравьем под подошвой гиганта. Люди на него смотрят, так ведь? Люди знают, кто он. Люди чего-то от него ждут. Кто-то вот-вот скажет ему, что он красивый наследник корпорации Годжо. Кто-то уже нетерпеливо ждет момента что бы спросить, есть ли у него инновационные планы для компании. Одежда слишком тесная. Его стошнит в туалете. Невероятно жарко, почему так жарко? Сейчас только июнь. Сатору сглатывает, горло так сжато, что он не уверен, сможет ли вдохнуть еще раз. Вокруг просто слишком много людей. Они задевают его плечи, наступают на ноги, смеются ему в ухо, смотрят на него. Все смотрят. Все ждут. Все судят. Ты — Годжо, веди себя соответственно. Подними подбородок. Перестань так быстро дышать. Сатору подносит руку ко лбу и на секунду зажимает переносицу. Все в порядке. Рука немного дрожит, но все в порядке. Ему просто нужно… ему нужна вода или просто… просто… — Эй, Сатору! Безмерно благодарный даже за такое маленькое отвлечение, Сатору поднимает взгляд и находит друзей, машущих ему рукой. Они стоят у додзе для кюдо, прямо там, где и договаривались. Он чуть было не прошел мимо, даже не заметив. Сатору резко меняет направление и, извиняясь, пробирается через измеренный поток людей, идущий по тропинке. — Нихрена себе, — говорит Кэнто, когда они подходят ближе. Его взгляд пробегает по всей фигуре Сатору и поднимается обратно. — Ты не шутил, когда сказал, что тебя приоденут. — Не начинай, — бурчит Сатору. В этот момент к группе подходят Утахимэ и Юу, в руке у Утахимэ деревянная палочка с засахаренными фруктами, глянцевая сахарная глазурь застывшим блеском покрывает ягоды. Сатору неловко показывает рукой на Айко. — Ребят, это Миядзава Айко. Она, эм… ну, она подруга. Она будет с нами сегодня. — Он быстро представляет всех друзей, и они обмениваются вежливыми кивками. — Очень приятно со всеми познакомиться. Спасибо, что позволили присоединиться к вам сегодня. — Конечно! — говорит Шоко, искренне улыбаясь и подталкивая локтем Сатору. — Правда, он не сказал, что приведет плюс один. Сатору моргает и понимает, что на секунду отключился. Толпа такая громкая. Неужели людей в этом году больше, чем в прошлом? Должно быть. И, черт возьми, эта жара. — А? О, эм, да. Я сам узнал в последний момент. Моя мама… плевать, это не важно. Пока Айко рассказывает всем, чем занимается в Токио, Утахимэ протягивает свои засахаренные фрукты Шоко и оттаскивает Сатору в сторону, к тихому месту вдоль стены додзе. В ее глазах, в свете фонарей, блестят искорки, но все, что видит Сатору, — это озабоченность, проступающая на лице. — Что с тобой? Ты выглядишь болезненно. — О, спасибо. Очень мило с твоей стороны. Утахимэ смотрит на него невпечатленно. — Давай, чувак. Хватит прятаться. Сатору сжимает кулаки, разжимает, снова сжимает. Глубокий вздох поднимается в горле и выходит наружу, пока он оседает спиной на кирпичную стену и закрывает глаза. — Да просто толпа. И Миядзава. Родители пытаются заставить нас проводить время вместе, чтобы мы… ну, не знаю, установили какую-нибудь связь и поженились через пару лет. — Утахимэ хмурится и тоже прислоняется к стене рядом. Сказать все это вслух еще сильнее холодит сердце Сатору, все сразу кажется таким реальным, осязаемым, близким и неизбежным. — И еще этот ебучий наряд. Я правда пытался убедить их позволить мне прийти в обычном кимоно, как все остальные, но нет, я должен представлять Годжо. Это же, блять, университетское мероприятие, но кому не похер? Гарантирую, что тут никто даже не знает, кто я и чем занимается компания моих родителей. Я просто… — Сатору осекается, поднося руки к глазам. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки и тяжело сглатывает, уговаривая себя не реветь, потому что он не плачет, давно не плакал и сейчас не начнет. — Я просто больше не могу сделать ничего для себя. Я так устал и, и мне страшно, и я едва могу пройти через эту толпу, не потеряв совсем… совсем контроль, и я… — Эй, эй, эй, Сатору. — Утахимэ отходит от стены, встает напротив него и кладет ладони ему на плечи, мягко проводя по ним вверх-вниз. — Все в порядке. Ты здесь не один, верно? И это не одно из ваших корпоративных мероприятий. Это веселый фестиваль, на котором ты собираешься набить пузо едой, играть в игры и спустить все свои монетки. — Сатору усмехается, и Утахимэ широко улыбается. — А Миядзава? Она кажется милой, так что просто относись к ней сегодня как к самой обычной подруге. И потом, ты уже не можешь изменить того, что она здесь. Не будь мудаком с ней только потому, что родители все это устроили. Сатору кивает. Она, конечно, права. Редко, когда Утахимэ говорит что-то, что не пробивает и не побеждает его иррациональные страхи. Они провели вместе достаточно времени, чтобы она знала, что именно сказать. Он проводит руками по лицу и несколько раз вращает плечами. Все будет нормально, сегодняшний вечер будет просто веселым и все. Ничего плохого не случится. Да, на него, возможно, будут поглядывать из-за внешнего вида, но ничего, к чему он уже не привык. Все эти навязчивые, нежеланные мысли о браке и компании тоже могут сегодня отойти в сторону. С тобой все в порядке. Абсолютно все в порядке. Ничто тебя не ранит. Просто получай удовольствие. — Ладно, — говорит Сатору через минуту. — Я справлюсь. — Конечно, справишься. А теперь перестань вести себя, как маленький ребенок, чтобы я могла спокойно дальше тебя троллить, не переживая, что ты разрыдаешься. Сатору толкает ее в плечо и в ответ слышит искренний смех. Несмотря на язвительный комментарий, в груди поднимается волна благодарности, вытесняющая панику. Он понятия не имеет, где был бы без Утахимэ, впрочем, как и без остальных друзей. Они же все, что у него есть, все, чему он может доверять. Они якорь, который держит его на земле. Они возвращаются к остальным, и Юу тут же начинает подпрыгивать на месте, переполненный восторгом от того, сколько всего им еще нужно обойти, и что нужно начинать прямо сейчас, чтобы ничего не пропустить. Сатору снова предлагает Айко руку, и они отправляются в путь, обратно в гудящую толпу. Вокруг слишком много людей, снующих туда-сюда и расступающихся перед их группой, как косяк рыб. Стоит Сатору на пару секунд отвлечься и посмотреть по сторонам, на лавку с запахом свежего якитори или сладких данго, и стоит ему вновь сосредоточиться на людском потоке, как это уже совершенно другой набор лиц. Пожилая пара восхищенно разглядывает фарфоровых манэки-нэко, которых продает молодая художница, несколько детей в стороне пытаются понять, как зажечь бенгальские огни, новая парочка подростков целуется под золотыми бумажными фонарями. Игровое поле постоянно меняется, но Сатору не позволяет этому себя сбить. Он быстро встает в чудовищно длинную очередь за гедза с горчицей, относительно базовый стартовый вариант для вечера, но этот конкретный продавец настолько хорош, что Сатору помнит его еще с прошлого года. Друзья стоят рядом и громко перекрикиваются через общий шум, жалуясь на то, как сильно все завалены учебой. Айко тоже делится парой историй о своем обмене в Швейцарии, и этого хватает, чтобы не заскучать, пока они пятнадцать минут продвигаются вперед и, наконец, Сатору не оказывается у прилавка и мгновенно не измажет горчицей весь рот. Шоко делает слишком много снимков, прежде чем, наконец, протянуть ему салфетку, ухмыляясь. Вечерний воздух необычайно жаркий, несмотря на то, что сумерки уже опустились на фестиваль. Хаори Сатору никак не помогает ему остыть, так что они направляются к палатке с какигори, где каждый берет себе по стаканчику. Сатору покупает один и для Миядзавы, пытаясь выдать милый комментарий насчет ее выбора ананасового вкуса. Он замечает, как Утахимэ подает ложку со своим вишневым льдом Шоко, и ловит взгляд Кэнто и Юу, они синхронно отводят глаза, давая девушкам пространство. Сатору как раз запихивает в себя булочку с якисобой, когда они добираются до другой стороны пруда Санширо и находят целый ряд палаток с играми. Юу вызывает Кэнто на стрелковый поединок, они не могут перестать смеяться, когда их напряженная битва заканчивается тем, что все, что удается выиграть Кэнто, это никому не нужный резиновый мячик с Пикачу в качестве трофея за его старания. — С твоими друзьями весело, — замечает Айко, наблюдая, как двое парней идут на второй раунд. — Спасибо, что познакомил меня. Сатору делает большой укус булочки и ладонью подхватывает золотистые макароны, которые вываливаются изо рта, жир размазываясь по губам. Он мычит в знак согласия, пока жует, и ему требуется целая минута, прежде чем он сможет ответить, не расплевывая еду вокруг. — Да, они классные. Блин, хорошо, что я в этот раз больше налички взял. Я видел еще штук десять палаток, куда хочу заглянуть. Айко поднимает аккуратно ухоженные брови и смотрит на него с усмешкой. — У тебя еще есть место в животе? Ты только и делал, что ел последний час. — Никогда не недооценивай меня рядом со вкусной едой. И потом, мы еще долго здесь будем. Смотри, сколько игр нам надо обойти. — Сатору отводит взгляд от стрелковой палатки и окидывает глазами ряды вокруг. Метание колец, ловля золотых рыбок — эту он берет на заметку, — йо-йо из водяных шариков, стол с катануки, сенбо… Сугуру. Сугуру. Взгляд Сатору теряет интерес к тому, что еще может предложить фестиваль. В животе вспыхивают маленькие разряды, совсем как дешевые бенгальские огни из круглосуточных магазинов, которые он уже десяток раз видел сегодня в руках у детей. Волосы у Сугуру наполовину собраны, оставшиеся свободно спадают по спине и плечам. Как он и предполагал, юката у него темно-синяя, переходящая в фиолетовый. Черный пояс подчеркивает изгиб талии, и… О. Суда-сан. Та самая женщина, которая сидела рядом с ним на викторине. Точно. Она стоит рядом с ним, пока они ждут своей очереди попробовать удачу в сенбонбики. Перед ними еще как минимум два десятка человек, но они, похоже, легко коротают время за оживленной беседой. Сатору наблюдает за ними еще пару секунд, прежде чем его грубо возвращает обратно в компанию друзей громкий возглас Юу. Тот выиграл плюшевого Саске из «Наруто», а Кэнто в этот раз ушел ни с чем и ворчит, что игра явно подкручена. Шоко и Утахимэ выходят стрелять следующими. Сатору пытается вовлечься в их соревнование, но его взгляд все равно раз за разом возвращается к Сугуру, как металл к магниту. Он ловит себя на том, что напряженно смотрит на то, как Суда наклоняется к нему, слегка касается его руки, наклоняет голову, пока он говорит. Как Сатору должен играть в свою игру, если она будет приклеена к нему весь вечер? Он все равно продолжает бросать взгляды, заглушая трепет внутри последними кусками булочки с якисобой.

Сугуру

Так шумно и так жарко и так людно. Обычно максимум, что позволяет себе Сугуру в плане социальных мероприятий — это редкая конференция по философии, которая ему действительно интересна, и, в последнее время, выходы с Юки. И все. Этого ему вполне достаточно, потому что на остальное ему плевать. В большинстве случаев, когда он вне дома, будь то преподавание или общение, он только и думает о том, как предпочел бы лежать в постели, спать, читать или просто смотреть в стену, завернувшись в одеяло, пока наушники приглушают бесконечный шум его мозга. Это жалко, он знает, но это легко и не требует усилий, и никто ничего от него не ждет. Этот фестиваль — исключение из его личных правил. Как преподаватель, он в некоторой степени обязан появляться на таких университетских мероприятиях и делать вид, что он действительно часть этого комьюнити. Кроме того, Юки бы устроила ему разнос, который он не вынес бы, если бы он не пришел. В целом, это не худшее, что могло с ним случиться, предполагает он. Еда нормальная, хотя для его вкуса слишком жирная, игры более-менее забавные. Манами в восторге, и это, пожалуй, плюс, но даже в их молчаливые минуты он заполняет голову теплыми мыслями о своей пустой квартире. Все гудит, звенит и грохочет, как тарелки и барабаны, складываясь в единую какофонию, от которой у него ноют виски. Несмотря на то, как Сугуру ненавидит тишину дома, сейчас она была бы для него настоящим благословением. — О, Сугуру, смотри! Он следует за пальцем Манами и видит группу девушек, исполняющих изящный танец на небольшой приподнятой платформе, которая имитирует сцену в метрах пятидесяти от них. Это красиво, и он бы пропустил все, если бы Манами не показала. Он на секунду задумывается, сколько всего другого он уже пропустил, уставившись в никуда, игнорируя окружающий мир, как надоедливую среду обитания. Мысль цепляется за сознание, дергает его за рукав юкаты, как ребенок, выпрашивающий внимание. — Очень красиво, — коротко комментирует он. — Правда? Я жалею, что бросила танцы, когда была маленькой. — О, я не знал, что ты танцевала. Манами начинает подробно рассказывать о своей спортивной биографии, и Сугуру неловко от того, что он толком не слушает, хотя именно он завел этот разговор. Он просто не может дождаться, когда вернется домой, ляжет и ничего не будет думать до конца выходных. Ему не хочется ни читать, ни пытаться писать, только отдыхать, потому что он устал. Устал преподавать, проверять, проваливаться, как это ни назови. Сугуру вздыхает и смотрит на палатки вокруг. Очередь на сенбонбики все еще нелепо длинная, и он бы давно ушел, если бы не энтузиазм Манами, ее глаза, которые загораются каждый раз, когда продавец вытягивает веревочки победителям. Каждую минуту очередь немного сдвигается и снова замирает. Его терпение измотано, как нитки старого свитера, который тянут и тянут со всех сторон. Он почти ничего не ел, так что, возможно, немного еды помогло бы ему продержаться и не сбежать. Там все равно наверняка очереди, но, может, если они… Кто-то машет ему рукой в паре палаток от них. Не просто кто-то, а его эксцентричный студент Годжо. Цунами яростной морской воды, отказывающееся успокоиться или разбиться о что-либо, от которого Сугуру может сколько угодно пытаться уйти, но не может избавиться. Даже с такого расстояния Годжо невозможно не узнать. Он улыбается, разжигая бирюзовую синеву глаз так, что Сугуру видит это отсюда. И эта рука, та самая, что коснулась его руки на викторине. Сугуру лишь раз кивает и отводит взгляд, переминаясь на месте. Вокруг Годжо друзья, на его руке висит девушка, видимо, сегодняшний спутник. Сугуру говорит себе, что это значит, что у него нет причин подходить, нет причин заводить разговор. Это было бы идеально. Чем быстрее он отстреляется на фестивале, тем скорее сможет уйти домой. Он только надеется, что салют начнется поскорее, потому что знает, что Манами ни за что не позволит уйти до него. Сугуру не позволяет себе снова смотреть в сторону Годжо, но чувствует, как его взгляд снова требует внимания. Он просто погружается в рассказ Манами о недавней статье о романтических отношениях и распространенности прощения. Тело все еще ощущается как струна, натянутая до предела. К счастью, к тому моменту, когда они с Манами доходят до начала очереди, Сугуру замечает, что Годжо с друзьями отходят от стрелковой палатки и уходят в глубину фестиваля. Облегченно вздохнув, он полностью переключается на игру. Хотя, это даже не игра. Сугуру никогда не понимал, в чем кайф сенбонбики. По его мнению, нет ничего особо увлекательного в том, чтобы просто потянуть за веревочку и посмотреть, какой достанется приз. Чистая лотерея, что, наверное, и привлекает людей. В конце концов, гача-автоматы по всей Японии красноречиво говорят о любви этой страны к азартным играм и призам в виде глупых пластиковых игрушек. Манами возбужденно улыбается, и он смотрит, как она тянется за одной из высоко натянутых веревочек. Поднимается другой конец, примерно в метре от нее. Продавец протягивает ей полупрозрачный пластиковый шарик с брелоком лягушкой внутри, и Манами радуется настолько несоразмерно очереди, в которой они простояли, что Сугуру даже кажется это неуместным. — Он такой милый! Правда милый? — Ага. Рад, что он тебе нравится. — Ладно, теперь очередь твоего веселья, — заговорщицки шепчет Манами ему на ухо. — М? В смысле? — Ты так терпеливо стоял в очереди, пока я добывала этот брелок, так что давай найдем что-нибудь веселое для тебя. — Это мило, но я на самом деле просто хочу… — О, смотри! Там твой студент с белыми волосами! Пойдем сначала поздороваемся. Желудок Сугуру уходит в пятки, когда Манами тянет его в сторону Годжо и его компании, лавируя между струями людей с привычной легкостью. Она так решительно настроена, что у Сугуру не хватает духу возразить, не вызвав лишних вопросов. Вместо этого он мысленно ругает яркий рост Годжо, его броские волосы, выделяющиеся, как солнце среди темных облаков, и голос, который, кажется, идеально пробивается сквозь общий гул фестиваля. Как только они подходят, Годжо бросает кольцо и присоединяет его к двум другим на одном столбике далеко внутри стенда. Он вскидывает руки и радостно вопит вместе с друзьями, от него буквально исходит радость. Сугуру дает себе секунду, чтобы взгляд медленно скользнул сверху вниз по впечатляющему традиционному наряду Годжо. В отличие от большинства людей здесь, его комплект с хаори просто источает статус: он вполне мог бы ходить с табличкой «я богат» на груди. Если честно, такой образ удивительно идет Годжо. Его необычная внешность сама требует вычурности. Нельзя сказать, что в обычной одежде он выглядит блекло, нет, скорее, все в нем усиливается, когда он принимает тот факт, что сияет ярче всех, кого Сугуру когда-либо видел. Когда Годжо в итоге сдаст этот курс по философии, Сугуру будет помнить его еще долго. Найти кого-то настолько же странного и шумного, как Годжо, чтобы выдернуть его из бесконечного ступора – редкость, сродни выжившей ромашке в лесу, выжженном до тла. Годжо практически выдергивает плюшевую Май Мелоди из рук продавца. Пару секунд любовно глядит на игрушку, а затем мягко передает ее девушке в нежно-розовом кимоно рядом. Это мило, хотя Сугуру был уверен, что Годжо свободен. Должно быть, новая девушка. Интересно. Ну, не интересно. Просто наблюдение. — Гето-сан! Сугуру моргает и встречается с ним взглядом. Манами и остальные студенты здороваются друг с другом, но Сугуру в течение еще пары секунд держит внимание исключительно на Годжо. Свет фонарей зажигает бирюзовые океаны в его глазах. Если сейчас отвернуться, он, вполне возможно, что-то упустит. — … наслаждаться всем, что предлагает фестиваль. Правда, Сугуру? Сугуру улыбается и кивает остальным друзьям Сатору. — Правда. У вас уже была возможность попробовать еду? — Вот этот налопался, — говорит Иэйри, шлепая Годжо по животу. — Не верю, что он еще не валяется без сознания от того, сколько съел. Годжо сверкает на нее взглядом и отмахивается от ее руки. — Мы на фестивале, естественно, надо попробовать всю еду. Гето-сан, настоятельно рекомендую терияки-якитори. Они вон там, чуть дальше. А еще за ними одни из лучших сырных монеток, что я ел. Не пропустите. — Спасибо за рекомендацию, Годжо-сан. — А где самые лучшие призы? — живо интересуется Манами. Сугуру смотрит на часы, пока студенты наперебой рассказывают, насколько, по их мнению, некоторые палатки подкручены, и где лучше всего окупается вложение. До салюта еще час. Мысль проникает в него и заставляет неловко перенести вес с ноги на ногу. Все нормально, сейчас они просто купят еды, потом найдут местечко для фейерверков, а там уже все закончится. Можно будет вернуться домой и забыть, каково это, когда незнакомцы постоянно цепляют тебя со всех сторон, забыть пронзительные визги детей, режущие и без того перегруженные уши, забыть необходимость изображать искреннее желание находиться здесь ради Манами. Наконец, они прощаются, и Манами тянет его обратно в сторону палаток с едой. Взгляд Сугуру задерживается на Годжо еще на миг, а затем он отводит глаза. В последний момент, однако, он успевает заметить, как улыбка сползает с лица Годжо, настолько резко, что вряд ли это случайность. Тем не менее Сугуру никак на это не реагирует, даже не бросает беглый взгляд через плечо, просто позволяет толпе проглотить их и унести прочь. — Нам надо вытянуть тебе предсказание, — доносится до Сугуру голос Манами спустя минуту. Он даже не уверен, говорила ли она что-то до этого или нет. — Зачем? Я считаю, что это пустая трата денег. — Ну же, Сугуру. Это же летний фестиваль! И потом, ты серьезно собираешься утверждать, что две сотни йен — это пустая трата? Сугуру едва успевает увернуться, чтобы ребенок, проламывающийся сквозь толпу, не влетел в него всем весом. — Любые деньги, потраченные на то, что я считаю бессмысленным — пустая трата. Я не хочу. — Зато предсказание может оказаться очень хорошим! Думаю, тебе нужно что-то, что поднимет настроение. — А если оно окажется плохим? Потому что мне точно не нужен еще один источник, напоминающий, насколько несчастна моя жизнь. — Ладно, — сдается Манами. И Сугуру колет вина от того, как меняется оттенок ее голоса, уже не такой ясный и звонкий, как мгновение назад. — Тогда пусть тебя порадует еда. Они находят палатку, где жарят якитори, вероятно ту самую, о которой говорил Годжо. Сугуру заказывает шампур момо с терияки, а Манами такой же, но с острым майонезом. Пища в желудке действительно немного облегчает состояние, но все равно он бы с радостью вскочил в такси и уехал домой прямо сейчас, если бы мог. Сугуру собирает все остатки сил, чтобы натянуть приятное выражение лица ради Манами. Это не ее вина, что он не может разглядеть свет даже в таком ярком явлении, как фестиваль. Она заслуживает его заботы, его усилий, даже если ему кажется, что он не может ей дать ничего, что стоило бы ее времени. Так что он играет с ней в игры, смеется над шутками, показывает красивые вещи вокруг, чтобы казаться заинтересованным. Вечер плавно перетекает в ночь, и к тому моменту, когда мусорки уже переполнены пустыми коробками и голыми деревянными шпажками, Манами предлагает поискать место для просмотра фейерверков. Справа от пространства вокруг пруда Санширо есть небольшое поле, где, судя по всему, и собирается основной народ. Сцепившись локтем с Сугуру, Манами ведет его к свободному кусочку травы, где они усаживаются рядом с несколькими молодыми парами, которые тоже ждут шоу. Сугуру выдыхает с облегчением, когда наконец садится, ноги в деревянных сандалиях начинают болеть и жаловаться, а кожа между пальцами, где терся ремешок, наверняка уже красная и стертая. Сугуру откидывается на локти и поднимает взгляд к ночному небу. Ни одной звезды, как обычно. Он не понимает, зачем посмотрел. Следует ли достать то самое приложение в телефоне, которое когда-то посоветовал Годжо? Нет, это глупо. Манами, скорее всего, не интересуется астрономией. Сугуру отбрасывает идею почти так же быстро, как она пришла. — Знаешь, — внезапно начинает Манами. — Я вижу, что тебе гораздо лучше. Он сразу понимает, о чем она. Откашливается и снова вглядывается в густую тьму, тщетно выискивая там звезды, скрадываемые светом фестиваля. Может, если он будет смотреть достаточно долго, ему удастся поймать одну-две. — Я помню, как ты не ел и не спал. Хотя, возможно, ты до сих пор не спишь, я бы не удивилась. Но… ты больше не рассыпаешься. Думаю, ты ошибаешься. Думаю, я все еще рассыпаюсь, просто гораздо медленнее. Пауза, и она поворачивается к Сугуру, добавляя: — Я рада, что ты не перестал преподавать. Сугуру угукает и тихо благодарит ее, не зная, что еще добавить. Слова у нее добрые, но он не видит в себе того, о чем она говорит. Возможно, он просто стал мастером по части масок за последние несколько лет, настолько хорошо подогнал их под себя, что они всех обманывают и все скрывают. — Им бы все это очень понравилось, знаешь. — Манами слегка кивает в сторону фестиваля. — Фонари, игры, салют. — Ты права, понравилось бы. — Его ответ получается тихим, немного тоскливым и отстраненным, но на большее он сейчас не способен. — Ты хорошо разбираешься в людях. Манами толкает его в бок, но не отодвигается, позволяя их плечам соприкасаться. — Я знаю. Поэтому знаю и то, что ты заслуживаешь быть счастливым. Ты хороший человек, Сугуру, независимо от того, что сам о себе думаешь. Сугуру уже давно старается поменьше заглядывать внутрь себя. Ему никогда не нравится то, что он там находит: безысходность, разрастающаяся быстрее, когда ее признают, пустые углы души, покрытые пылью, зеркала на каждой поверхности, в которых отражается сожаление в его глазах. Там некрасиво, так что он туда не смотрит. Но сейчас он все же приоткрывает щелку, заглядывает внутрь и, на секунду, желает, чтобы он был другим. Хоть ненадолго он хочет не тратить столько сил на улыбку и постоянную ложь о своих чувствах. Он хочет быть в состоянии взять карандаш и оживить чистый лист бумаги бесконечными мыслями, ведущими его руку. Он хочет, чтобы в жизни появилось что-то, что сделало бы его по-настоящему счастливым, ведь все, что раньше работало, больше не вызывает интереса. Он хочет, чтобы Манами перестала так стараться, и чтобы у него были веские причины и достаточно мотивации остановить ее. Сугуру вздыхает и поворачивает голову, чтобы улыбнуться Манами благодарно, но не замечает, насколько они близко, пока не видит по отдельности каждый волосок ее темных ресниц и крапинки в коричневых глазах, которые сейчас вдруг падают на его губы. Все ее желания и надежды лежат перед ним как на ладони. Все это, возможно, могло бы сделать счастливым и его самого, но он просто… просто не может. Стоит Манами только начать медленно тянуться к нему — это движение едва заметно по легкому наклону головы в сторону Сугуру, как он резко поднимается на ноги: — Хочешь мороженого? Сначала на лице Манами появляется замешательство и очевидное разочарование, но она быстро выпрямляется и практически сразу возвращает себе самообладание: — А, да. Конечно. Я могу пойти с тобой, если… — Нет-нет. Охраняй наше место. Я быстро, есть еще минут двадцать пять. Несмотря на боль в ступнях, Сугуру довольно ловко лавирует между компаниями, раскинувшимися на траве, обходя рюкзаки и ослабленные пояса. Главная тропинка все еще забита, но по сравнению с давящей теснотой поля, это как передышка. Он медленно выдыхает, плечи немного расслабляются. У него нет четкой цели, только расплывчатое намерение найти где-нибудь палатку с мороженым. Если не найдет, будет думать уже потом. Шум вокруг поднимается и опускается волнами, и он дает им нести себя, проходя мимо студенческих компаний, семей и пар, которые живут в своих маленьких мирах. Все это служит отвлечением от того, что всколыхнула в нем Манами. Она заслуживает лучшего. Он просто обязан сказать ей, что не в состоянии отдать себя целиком, как бы она ни старалась выманить наружу его прежнюю версию. Некоторые вещи просто невозможно собрать обратно. Некоторые вещи и не стоит. Так будет правильно. Может, позже он сможет… — Профессор Гето! Конечно. Продолжай идти. Сугуру застывает на полушаге, сердце инстинктивно проваливается вниз, и он смотрит в сторону голоса. Поток людей пытается протолкнуть его дальше, но он стоит, как вкопанный, заставляя остальных обходить его. Годжо стоит в очереди к стенду с ловлей золотых рыбок, зажатый между детьми, подпрыгивающими на месте от нетерпения. Его волосы освещены фонарями, под которыми он стоит, а рука высоко поднята в чрезмерно восторженном жесте. Плечи Сугуру вновь напрягаются, он на секунду подумывает сделать вид, что не заметил, но Годжо зовет его жестом подойти ближе, и у Сугуру просто нет сил сопротивляться. Он сжимает челюсти и меняет направление, протискиваясь к своему студенту. Руки автоматически разглаживают складки юкаты, взгляд бегает по сторонам в поисках кого-нибудь из знакомых, кто мог бы неправильно все это понять. Только сейчас он осознает, что друзей Годжо рядом нет. — Годжо-сан, — вежливо приветствует он. — Чем вы здесь занимаетесь? — Жду, когда смогу сыграть в ловлю золотых рыбок, очевидно, — отвечает Годжо, кивая на очередь перед собой. Она продвигается вперед настолько медленно, что это уже издевательство. — Уже минут двадцать тут стою. Слава богу, что я почти дождался своей очереди. — Где ваши друзья? — Им не хотелось торчать со мной, пока я жду, так что они пошли занимать место, чтобы посмотреть салют. — Годжо склоняет голову набок. — А вы? Не хотите смотреть? — Я просто собирался купить мороженое для себя и Суда-сан. — А, понятно. Ну, салют еще через двадцать минут. Я почти дождался, так что… может, останетесь со мной на пару минут? Сугуру скрещивает руки: — Не думаю. Мне правда нужно… — Да ладно, профессор, я ужасен в этой игре, а ваша помощь мне очень бы пригодилась. Это быстро. Страсть Годжо к этой простецкой игре ощущается буквально. Сугуру сомневается, украдкой глядя на емкость с оранжевыми и белыми рыбками, мечущимися в мелкой воде — постоянно меняющуюся мозаику из живых пятен. Возможно, это очень плохая идея, но по сути безвредная. Нет ничего предосудительного в том, что они вдвоем сыграют в фестивальную игру. К тому же, как бы он ни отрицал это перед самим собой, перспектива провести еще несколько минут здесь кажется куда более привлекательной, чем возвращаться к Манами и разруливать последствия ее неудачной попытки поцелуя. — Ладно, — сдается он, занимая место рядом, но удерживая Годжо на расстоянии вытянутой руки. — Недолго. Пока они стоят, Сугуру не отводит взгляд от детей впереди, которые, захлебываясь от смеха, обсуждают с родителями стратегию охоты на ускользающих рыбок. В воздухе витает легкий запах свежей воды и влажного дерева, перемешиваясь со сладкими запахами еды из соседних палаток. Он старается не обращать внимания на широкую улыбку Годжо в краю поля зрения: тот явно либо ликует, либо переполнен предвкушением, либо и то и другое. — Я в этот раз очень хочу поймать хотя бы одну, — бормочет Годжо, наблюдая, как маленький мальчик раз за разом безуспешно пытается зачерпнуть рыбку, пока бумажная сеточка не превращается в кашу. Родители отказываются платить за второй заход. — Я, честно говоря, не вижу в этом особого смысла. — Зато рыбку потом можно забрать домой! И вообще, гораздо веселее, когда рядом кто-то, кто может тебя направить, и ты понимаешь, что делаешь. Сугуру вздыхает: — Я играть не буду, Годжо-сан. — Зато поможете мне, — утверждает Годжо, а не спрашивает. — Вы же не можете просто стоять и смотреть, как я лажаю, верно? Для преподавателя это было бы непрофессионально. Или… аморально, я бы даже сказал. Переходит границы. Всегда заходит слишком далеко. — Я… дам вам пару советов. Когда через несколько минут они наконец оказываются у края, продавец протягивает Годжо маленький бумажный черпачок в обмен на триста иен, одобрительно кивая. Небольшая цена за то, насколько счастливым выглядит Годжо, наконец дождавшийся своей очереди. Он осторожно берет черпачок, разворачиваясь к Сугуру с преувеличенно серьезным выражением. Они приседают возле таза, и Сугуру трудно не отметить восхищенный блеск в глазах Годжо. Он старше, чем последние шесть игроков в очереди, и все равно выглядит настолько же завороженным, если не больше. Такая простая вещь, а столько жизни. — Ладно-ладно-ладно. В чем секрет, Гето-сан? Сугуру слегка смещается, чтобы колени не касались колен Годжо, чтобы, не дай бог, не повторить историю с руками на викторине. — Ничего сложного. Нужно действовать аккуратно, подводить бумагу под рыбку и поднимать медленно. Не торопитесь. — Медленно и плавно, ясно. Вы раньше играли? Сугуру не отвечает, потому что не хочет, а Годжо слишком занят выслеживанием добычи, чтобы ждать ответа. Он опускает бумажный черпачок в воду с черепашьей скоростью, так мучительно медленно, что Сугуру приходится сдерживаться, чтобы не вырвать его из рук и не сделать все самому. Как и следовало ожидать, бумага рвется меньше чем через минуту. Годжо театрально стонет и бросает на Сугуру трагический взгляд, прежде чем протянуть продавцу еще сто иен за вторую попытку. Сугуру замечает ему, что нужно действовать медленно, но решительно, чтобы не плестись и не дать бумаге полностью размокнуть. Это тонкий баланс. Так что он смотрит, как Годжо в течение нескольких секунд выбирает цель, ведь это последний шанс, и вряд ли он снова выстоит такую очередь, значит, все должно быть идеально. Дети за ними уже перешептываются, им не терпится, но Годжо так сосредоточен и полон энтузиазма, что у Сугуру не поднимается рука попросить его поторопиться. На этот раз, когда Годжо наклоняется к тазу, опуская черпачок в воду, он сознательно целится в белую рыбку, проскальзывающую между оранжевыми. Сугуру задерживает дыхание: вода в тазу слегка колышется, пока Годжо опускает бумагу, его движения медленные и точные, пока он следует за рыбкой. Почти безупречно он подводит бумагу под снежное тельце и плавно поднимает его над поверхностью, перенося в мелкую пластиковую ванночку. — Есть! — восклицает он, широко улыбаясь маленькому существу, мечущемуся внутри. Он быстро подает ванночку продавцу, чтобы тот переложил рыбку в пакет, и поворачивается к Сугуру, глаза горят. — Я сделал это! — Я же говорил, это несложно. Хорошая работа. — радость на лице Годжо настолько заразительна, что Сугуру не может удержаться от ответной улыбки. Тяжесть от разговора с Манами ослабляет хватку. Даже давящая толпа вокруг уже не кажется такой удушающей, хотя он быстро списывает это на то, что, вероятно, многие люди уже стянулись на поле ждать салюта, а не бродят по дорожкам. — Без вас бы не справился, профессор. — Продавец протягивает Годжо пластиковый пакет, почти целиком наполненный водой, где рыбка нервно снует туда-сюда. Ее тело слегка искажается через пленку. Годжо поднимает пакет на уровень глаз и умиляется: — Привет, малыш! Какой ты милый! Это было быстро, думает Сугуру. Как ушат ледяной воды, его накрывает осознание, что это, наверное, самое большое удовольствие за весь день, и… ну, может, это преувеличение, но он бы не отказался, если бы игра заняла еще немного времени. — Эй! Дяденька! — они оба смотрят вниз на маленького мальчика, который тянет за рукав хаори Годжо. Тот с грустным выражением смотрит на рыбку в пакете, хотя родители уже начинают отчитывать его за столь грубое поведение. — Можно посмотреть на вашу рыбку? Я не смог ни одну поймать. Годжо не колеблется ни секунды: он опускается на корточки и подносит пакет поближе к мальчику. Его белые хакана и хаори собираются складками на грязном бетоне, но ему, похоже, все равно. Пока мальчик зачарованно разглядывает рыбку, Годжо объясняет ему технику ловли и уверяет, что ничего сложного в этом нет, если немного потренироваться. В конце он отдает пакет мальчику, и Сугуру кажется, что никогда еще он не видел, чтобы чье-то лицо так быстро меняло выражение от уныния к восторгу. Родители несколько раз благодарят Годжо, пока он непринужденно машет рукой и отходит от палатки. — Это было мило с вашей стороны, — замечает Сугуру. — Вы столько сил вложили, чтобы ее поймать. И простояли целую вечность в очереди. — Да ладно, ничего такого. Все равно собирался кому-нибудь отдать. У меня нет времени ухаживать за рыбкой. Мне просто хотелось испытать чувство победы. — Понимаю. — Сугуру разворачивается в сторону дорожки, до салюта остается около десяти минут. По крайней мере, народу стало ощутимо меньше. Правда, тут же возникла новая проблема: Годжо Сатору, который все еще не уходит к своим друзьям и девушке, а продолжает идти рядом. — Вы можете идти на свое место, я только за мороженым. — Я в курсе. Я тоже хочу. — Разумеется. — Так как дорога сюда прошла? Большие пробки? — Я за руль сажусь только в крайних случаях. Не люблю водить. — Понимаю. Я хотел получить права, но родители были категорически против. — Голос Годжо понижается на тон, становится менее бодрым, чем секунду назад. — Их логика была такая: у нас уже есть люди, которые нас возят, а до университета я и так езжу на поезде, так зачем мне машина? Это опасно и научить меня займет лишнее время. — Понятно, — только и говорит Сугуру. Не ему комментировать методы воспитания родителей Годжо. — Да и ладно, не критично. Зато я выбрал сам, на какой факультет хочу. — Годжо звучит не слишком убедительно, но Сугуру не копает глубже. Они находят палатку, где продают тридцать разных вкусов мороженого, и занимают место в короткой очереди. До салюта остается восемь минут. Телефон в кармане Сугуру начинает вибрировать, но он этого не замечает, потому что Годжо продолжает: — Прикиньте, мы вчера говорили про экстремофилов на астробиологии, ну, этих чокнутых организмов, которые выживают там, где все остальное давно бы сдохло. Есть такой микроб, Deinococcus radiodurans. Он практически неубиваемый. Переживает дозы радиации, которые убили бы человека тысячи раз. Типа, если завтра случится ядерный апокалипсис, этот парень будет тусоваться, как ни в чем не бывало. Сугуру вскидывает брови, пока очередь понемногу движется вперед. Он замечает резкий перевод темы, но Годжо так увлечен своими инопланетными организмами, что ему неожиданно становится интересно. — Правда? Звучит очень любопытно. — Он просто охренительно чинит свою ДНК. Его облучают, а он, вместо того, чтобы развалиться, как супергерой все внутри себя чинит. Есть теория, что такие микробы, как Deinococcus, могут выжить в космосе на астероидах или кометах. Есть идея, называется панспермия: что если жизнь на Земле началась с того, что какой-нибудь неубиваемый микроб просто устроился на метеорите и прилетел сюда? На метеоритах же аминокислоты находили. Разве это не офигенно? На губах Сугуру непроизвольно играет улыбка, в голову приходит единственный ответ, который хочется озвучить: — Вообще-то, Годжо-сан, я не особо верю в науку. Думаю, теория эволюции выдумана, а Земля плоская. Достаточно всего одного шокированного взгляда Годжо, чтобы Сугуру не выдержал и рассмеялся. Настоящий, живой смех вырывается из него, и это подталкивает Годжо сделать то же самое. Его бледные щеки тут же наливаются розовым. — Вы меня реально напугали на секунду, Гето-сан. — Мне немного обидно, что вы в это поверили. — Ну, я не то чтобы прям поверил, я просто удивился. Я не могу представить, чтобы человек вроде вас считал землю плоской. — Человек вроде меня. Что это может значить? — В общем, к чему я вел: выходит, мы сами и есть инопланетяне, если микроб когда-то прилетел на землю и запустил здесь жизнь. — Жаль, что мы, вероятно, узнаем это лишь через много поколений. — Эй, говорите за себя, — самодовольно ухмыляется Годжо. — Я стану астронавтом, найду червоточину и пролезу через нее на другую сторону вселенной за ответами. Смотрели «Интерстеллар»? Это буду я через несколько лет. Сугуру не упоминает то, что помнит из отрывочных разговоров с Годжо, когда тот прямо или мельком говорил, какие планы у его родителей касательно его будущего. Каждый раз это сопровождалось тенью на лице и тяжестью в голосе. Может, Сугуру не знает всей картины, а может, Годжо сильно драматизирует, но складывается впечатление, что у него не так уж много контроля над своим будущим. Сейчас его мечты звучат слишком мечтательно. Это похоже на обещания ребенка стать королем или супергероем, когда он вырастет. Только здесь Сугуру почти уверен, что Годжо прекрасно понимает, что в его случае достижимо, а что нет. Это странным образом сжимает ему сердце, жизнь этого чужого ему человека. Почему Сугуру не все равно? — Я буду болеть за вас с Земли вместе со всеми, — только и говорит он. За пять минут до начала салюта они быстро заказывают мороженое в бумажных стаканчиках. Сугуру берет ему и Манами со вкусом лесных ягод, а Годжо выбирает себе два шарика шоколадно-орехового. Пока он наблюдает, как Годжо расплачивается, он сдерживает желание сорваться и бегом рвануть назад к полю, хотя в сандалиях это было бы достаточно неуклюже. Теперь, когда долгожданный финал вечера уже в пределах досягаемости, ожидание становится невыносимым. Осталось три минуты. Они пробираются туда, где все сидят, лица подняты к небу в нетерпеливом ожидании. По краю поля уже выстроилась целая стена из людей, тесно стоящих в полный рост. Сугуру бормочет извинения, протискиваясь, так медленно, что почти уверен, что почти уверен, что не успеет до начала салюта. Манами будет недовольна. Годжо следует за ним как может, и у Сугуру нет даже секунды, чтобы задаться вопросом, почему он все еще здесь, он слишком занят тем, чтобы не размазать мороженое по чужим рукавам. Господи, мысль о пустой и тихой квартире никогда не казалась такой притягательной. После этого он собирается взять перерыв от любых подобных мероприятий, пусть Юки угрожает чем угодно. Чудом они находят крошечный пятачок свободного места у перил, которые отделяют дорожку от травы. Сугуру пытается заглянуть через сотни голов перед собой, чтобы понять, далеко ли еще до их места, но это невозможно. Перед глазами только океан из людей, набитых как сардины, слой за слоем. — Знаете, — говорит рядом Годжо, — если бы я не заставил вас сыграть со мной в ловлю золотых рыбок, этого, скорее всего, не произошло бы. Какой самокритичный. Несмотря ни на что, Сугуру снова выдыхает смешок: — Ничего. Сейчас просто… черт, я не… Внезапно нога Сугуру зацепилась за небольшой выступ мощеной дорожки, и он споткнулся, ударившись о перила. Боль отходит на второй план по сравнению с унижением от того, что несколько человек рядом спрашивают, все ли с ним в порядке, а рядом раздается звук безудержного смеха Годжо, эхом звенящий у него в ушах. Сжав зубы, Сугуру выпрямляется и разворачивается, чтобы прочитать Годжо лекцию о том, как невежливо смеяться в такой ситуации, да еще и над старшим. Однако, когда Сугуру поворачивается лицом к Годжо и смотрит на него, то, что он видит, заставляет его замереть на месте. Это ощущается так, будто он впервые в жизни распахивает глаза. Голова Годжо запрокинута назад, глаза зажмурены, и смех льется из него так безудержно, что попытка сдержать его, вероятно, была бы тщетной. Линия его горла, выточенная костью и натянутая тонкой, шелковой кожей молочного оттенка, взмывает, как свод собора, изгибаясь вверх — дизайнерское решение, призванное приковывать взгляд против воли, и заставить зрителя смотреть все выше, все ближе, чтобы заметить каждую мельчайшую, прекрасную деталь, которая собирается в зените. Раскрытые в порыве смеха губы напоминают Сугуру масляные портреты, которые он изучал в темных музеях: тщательные мазки кисти могут заставить любого поверить, что объект вот-вот моргнет и сойдет с холста. Здесь присутствует то же невыносимое ощущение жизни, слишком яркое для натуралистической сцены и слишком непосредственное, чтобы его можно было запечатлить. Щека Годжо, пойманная в свете фонаря, словно высечена из тени и золотого блеска, и Сугуру вспоминает незаконченные мраморные торсы, стоящие в тихих итальянских музеях, и грубый камень, плавно переходящий в отполированную плоть, так, что невозможно понять, где заканчивается смертное тело и начинается божественное вмешательство. Годжо Сатору сияет ослепительно даже среди прочего света. Сугуру не из тех, кто замечает, как сердце сбивается с ритма, как кровь стынет от внезапного озноба. Поэтому, когда он ловит себя на том, что стоит, укоренившись на месте, словно тысячелетний дуб, пока Годжо запрокидывает голову и искренне смеется, он глубоко поражен. В этой короткой капсуле времени, в которую он будто бы заперт навсегда, видя в Годжо воплощение всего живого, яркого и прекрасного, он воочию познает значение слова «трепет». Салют вот-вот начнется, ему надо идти. Но… Толпа исчезает, забирая с собой давящую тесноту и пресыщенный шум. Сердце Сугуру находит силы биться быстрее. Остался только Годжо с его пушистыми белыми волосами, почти физически ощутимой энергией и заразительной улыбкой, и… и он красив. Это понимание ошеломляет Сугуру, мысль обжигает, как раскаленный уголь. Он красив и, возможно, даже… нет, что он несет?  Стоп, прекрати, нужно остановиться, это… Но спустя миг Годжо перестает смеяться. Встречает взгляд Сугуру все с той же широкой улыбкой, которая, однако, практически сразу начинает таять, потому что… Сугуру не отворачивается. Он что-нибудь пропустит, если сделает это, и все же ему следовало бы перестать смотреть. Нужно выбираться из этих хрустальных вод, которыми стали глаза Годжо. Нужно уйти. Он не уходит, но…

Сатору

… но должен бы. Ему точно бы стоило, потому что его взгляд уже на несколько секунд дольше обычного задержался на Сугуру, и от этого все тело гудит, как будто его внезапно лишили опоры под ногами. Почему он все еще смотрит на меня? Почему я все еще смотрю на него? Бум. Бум. Бум-бум-бум. Начинается салют, и лицо Сугуру оказывается залито этими ослепительными оттенками: сменяющиеся розовые, золотые, голубые всполохи лишь сильнее подчеркивают каждую линию, каждую тень, каждый миллиметр. Он весь словно освещен изнутри, как фигура во сне, и Сатору уже заранее знает, что она растворится, как только он проснется. Толпа вокруг восторженно кричит и возбужденно шепчется о том, какой красивый фейерверк. Скорее всего, так и есть, но Сатору не в состоянии сказать наверняка. Он не смотрит.

Сугуру

Как он до этого дошел? Годжо Сатору — студент его курса, который он ведет уже несколько лет, курс, через который прошли сотни и сотни людей. Годжо Сатору с самого начала раздвигал профессиональные границы. Такое поведение Сугуру видел и раньше, но он делал это так прямолинейно и нагло, как никто другой. И все же Сугуру держался на расстоянии. Годжо Сатору яркий, страстный и переполненный жизнью, Сугуру ценил присутствие подобного в своем монотонном существовании, хотя и понимал, насколько это мимолетно, и насколько нетипично, что источник новизны — студент. По сути, Годжо Сатору не значит для него ничего. В конечном итоге он всего лишь еще один студент. Всего лишь очередной перебой в жизни Сугуру, о котором он забудет, как только тот исчезнет. В конечном счете, Годжо Сатору — никто. Но сейчас, когда Сугуру наблюдает за вспышками огня на бледной коже и белоснежных волосах Годжо, он начинает в этом сомневаться. Все это время он словно шел по шаткому подвесному мосту над бурной рекой. Все было безопасно, стабильно и предсказуемо, пока он вдруг не сорвался, и гнилые доски под ногами не проломились без предупреждения. Ледяная вода захлестывает его, лишая памяти о том, где он был минуту назад, и о том, куда собирался. Все тело сводит судорогой, мысли распадаются, он ничего не понимает. Потому что… потому что, глядя сейчас на Годжо, он понимает, что, возможно… ему, возможно, действительно… нравится… — Ваши руки. Сугуру моргает раз, другой, потом опускает взгляд. Стаканчики с мороженым в его руках тают, липкие струйки стекают по пальцам. Он даже не заметил, насколько холодными стали ладони. — Оу, — только и говорит он, смущение примешивается к лавине других чувств. — Спасибо. Годжо протягивает ему пару салфеток, которые прихватил у киоска, и говорит: — Пойду искать своих. Простите, что задержал вас, профессор. — Нет-нет, все… все в порядке. На самом деле нет, совсем не в порядке, потому что Сугуру чувствует себя выбитым из колеи и его мутит. Он не представляет, где ему сейчас было бы комфортнее всего. Годжо — его студент, Сугуру — профессор, и при этом они сейчас здесь, а все, что сейчас творится у него в голове — неправильно и пугающе, и ни в какую логику не укладывается. — Хорошего вам вечера. Годжо уходит, и Сугуру смотрит ему вслед с ощущением, будто кто-то изнутри давит на ребра, легкие, сердце. Он заставляет себя перевести взгляд в сторону, но чувство остается, ползет под кожу, как медленный, но упорный зуд.

Сатору

Что, черт возьми, он творит? Это было всего лишь частью моей игры, — убеждает себя Сатору, пока пробирается через сидящую толпу, бесконечно загораживая кому-то обзор.  В этом не было никакого смысла. Это просто игра. Но образ Сугуру, смотрящего на него так… так пристально и в то же время мягко, без привычной сухости во взгляде, застывает перед глазами Сатору. Это не ощущается пустяком, но должно бы им быть, потому что Сугуру — это Сугуру, а Сатору — это Сатору, и между ними нет ничего кроме профессиональных рамок, как и последние два месяца. Все, что сейчас происходит у него внутри, бессмысленно и ни на чем не основано. Это жар его накрыл. Нужно ехать домой. Сатору находит друзей и опускается на траву рядом с Миядзавой. Остаток вечера он старается сделать вид, что не чувствует себя так, будто его мир вывернули наизнанку. Потому что этого не было. Это ничего не значит.

Сугуру

Сугуру, наконец, находит Манами. Она больше обеспокоена, чем зла на него за опоздание. Он очищает липкие руки, смотрит, как в небе гремит и расцветает салют. Он избегает встречаться с Манами взглядом, когда чувствует, что она прожигает ему висок. Больше всего он избегает своих мыслей. Он ненавидит то, что сейчас внутри чувство, которое требуют, чтобы его  признали, поняли и разобрали. Это неправильно, он знает. Ни у одной из бешено носящихся в голове эмоций нет ничего общего с реальностью. Он не станет их слушать, Сугуру отказывается впускать их в сознание. Остаток вечера расползается на мягкие, нечеткие фрагменты. Сначала он идет, потом нет, потом оказывается в такси. Сиденья поскрипывают под ним, пока машина едет по тихим улицам, гул двигателя звучит пустой колыбельной. Сначала машина отвозит Манами, на прощание она целует его в щеку и одаривает короткой, кокетливой улыбкой. Не успевает он опомниться, как снова оказывается в своей квартире. Несмотря на то, что весь день он мечтал завалиться в кровать и остаться в одиночестве, чтобы выспаться, Сугуру идет прямо к столу в спальне и тянется к первому попавшемуся карандашу. Может, это и ручка, он не смотрит и не думает. Мозг не спрашивает разрешения. Рука не колеблется. Он не успевает толком осознать, что делает, прежде чем грифель касается чистого листа, и слова вырываются из него впервые за три года.