crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Lagrange point — положение в космосе, где гравитационные силы двух крупных тел, например, Солнца и Земли, создают области притяжения и отталкивания.

────────────────────────────────────

Сатору

22 июня 2021

Это всего лишь один вопрос, говорит себе Сатору, меряя шагами коридор. Всего один очень конкретный вопрос, на который уйдет минут пять, и потом я смогу пойти домой. В этом нет ничего сложного и уж точно ничего страшного, так что хватит себя так вести. Но, несмотря на этот безмолвный выговор, тело Сатору с ним не согласно. Нервы гудят тревожным предвкушением при мысли о том, чтобы пройти по соседнему коридору, туда, к той самой приоткрытой двери, из-за которой доносятся приглушенные голоса. Мысли несутся вскачь, подкидывая унизительные сценарии: он запинается на словах, злит профессора, он выглядит полным идиотом. Сатору снова и снова заламывает пальцы в попытке унять это внутреннее жужжание, но перед глазами все равно только лицо Сугуру, улыбка Сугуру и глаза Сугуру, когда тот объясняет ему концепции, которые Сатору никак не может уложить у себя в голове. Сатору тихо стонет и трет глаза. Хватит об этом думать. Ты был на его приемах сто раз. Ты ведешь себя отвратительно, унизительно и глупо. Сугуру все еще просто Сугуру, и точка. Вот только это не совсем правда, да? Сатору знает: сколько бы он ни твердил себе, что все нормально, стоит ему перестать отчаянно разгонять туман оправданиями и он рассеивается сам. Он все еще не имеет ни малейшего понятия, где находится Сугуру, потому что они не общались лицом к лицу уже десять дней. Он не знает, почему за это время не последовало никакого дисциплинарного разбирательства: потому что Сугуру ленив, безразличен или потому что он действительно что-то чувствует к Сатору. И вместе с этим, как бы тошнотворно ни было об этом думать, Сатору также не знает, что происходит внутри него самого: это просто затянувшийся эмоциональный всплеск или настоящие чувства, которые никуда не денутся. Он вспоминает один психологический эксперимент, о котором читал несколько месяцев назад: какой-то безумный исследователь в США заставил студентов изображать заключенных и охранников в течение нескольких недель в рамках эксперимента. Его пришлось закончить раньше времени, потому что «охранники» настолько вжились в свои роли, что начали по-настоящему калечить «заключенных». Может, с ним и Сугуру происходит то же самое, Сатору притворялся заинтересованным, а теперь случайно стал таким на самом деле. Он обманул сам себя, загнал себя в ящик и выбросил ключ от замка. Если это настоящие чувства — это проблема. Он не может испытывать чувства к своему профессору. А если чувства есть у Сугуру — это еще хуже. Что вообще делают в такой ситуации? Наверное, ничего, да? Как может состояться такой разговор? Нет, чувства — это просто чувства, и, если они оба будут держать их при себе и позволят им угаснуть, все само собой сойдет на нет, словно ничего и не было. Да. Сатору просто нужно притвориться, что внутри него не бушует тропический шторм, вырывающий все с корнем и вызывающий головокружение, и тогда все будет в порядке. Будь нормальным. Вот и все. Просто будь нормальным. В этом нет ничего сложного. Прокатив плечами, Сатору глубоко выдыхает и заставляет себя свернуть за угол. Дверь Сугуру находится шагах в тридцати, все еще приоткрытая. Каждый шаг как по воде, доходящей до колен. Чем ближе он подходит, тем громче становятся голоса, отражающиеся от стен. Все это время Сатору думал, что там просто очередной студент, пришедший за помощью, но, когда его слегка неуверенные ноги подводят его ближе, он понимает, что это вовсе не так. Сатору останавливается в паре шагов, и слова, порхающие вокруг, пригвождают его к месту. Он не собирался подслушивать. Честно. Было бы просто невежливо перебивать разговор, верно? И если он уже здесь… — Ну же, Сугуру, — говорит кто-то голосом мягким и теплым, как звон колокольчика. Сатору тут же узнает Суду Манами, женщину, которую он уже несколько раз видел рядом с Сугуру. — Ты не можешь провести весь вечер заперевшись здесь. — Могу и проведу, — Сатору чувствует в его голосе нотку веселья, несмотря на лаконичный ответ. — Ты должна уже это знать. — Но это же такая трата времени. Рядом с кампусом открылась новая якитори, я умираю как хочу туда сходить. Мне нужен напарник по еде. Напарник по еде? Сатору с трудом сдерживает смешок, закусывая щеку изнутри. — Тебе для этого не нужен я. — Сатору ярко представляет эту вежливую, едва заметную улыбку, с которой Сугуру всегда уходит от ответов, и сейчас он действительно уходит. Сатору слишком хорошо умеет распознавать отговорки, прикрывающие отсутствие желания. Годы изворотливого уклонения от обязанностей и давления, в основном со стороны родителей, сделали свое дело. — Уверен, у тебя полно других напарников по еде. — Да, но они не ты, — отвечает Манами, и теперь ее голос звучит куда мягче. Пальцы Сатору сжимаются на лямках рюкзака, сердце ухает прямо в желудок, подхваченное штормом, который в одну секунду разносит его изнутри. Он разрастается, гремит, рушит еще больше, швыряет в стороны его и без того спутанные мысли. Они не ты. Тяжелая пауза раздувается, давая словам зависнуть в воздухе, требуя ответа, прежде чем они раздавят все живое. Улыбка Сатору, которая была на его лице еще минуту назад, полностью исчезает. — Я ценю приглашение, но у меня правда очень много дел на этой неделе, Манами. — То, как Сугуру произносит ее имя, вырезая для него место в воздухе, царапает Сатору изнутри. Слишком… мягко и знакомо. — У тебя всегда много дел. Ты заслуживаешь перерыв, знаешь. Ты слишком много работаешь уже несколько лет. Тихий, самоироничный смешок Сугуру. — Не думаю, что проверка философских работ считается тяжелым трудом. — Ой, да брось. Я же вижу, что ты делаешь не только это. Что это? Ты снова пишешь? Слышится тихая возня, шелест, скрип бумаги, и Сугуру поспешно говорит: — Это ничего. Правда, ничего. Просто какие-то мысли, которые я хотел… — Вау, Сугуру, это… это стихи? Стихи. Сугуру пишет стихи. Конечно он пишет стихи. Это так на него похоже. Ну и что? Кому какое дело? — Это просто… это не так уж важно. — Он звучит отчаянно, как ребенок, пойманный за кражей сладостей. — Как я и сказал, я записываю то, о чем думаю, но это ничего не значит. — Не похоже. Это очень красиво. Это о ком-то конкретном? Заигрывание в ее голосе выбивает Сатору из колеи. В груди скручивается что-то горячее и нежеланное, словно всех остальных физических ощущений ему и так мало. Даже при его ограниченных знаниях в поэзии Сатору понимает: люди обычно пишут стихи, чтобы выразить к кому-то чувства. У Сугуру, должно быть, появился кто-то, кто его вдохновляет. Это мог… мог бы быть я. Идиот. Почему кто-то вроде Сугуру должен находить вдохновение в таком, как я, если вокруг него полно людей, желающих его везде и всюду? Самовлюбленный придурок, очевидно, что это не я. — Честно, Манами, это ничего не значит. — Ладно, ладно, извини, что дразню. — Снова возня, тихий смешок, камнем падающий в желудок Сатору. — Но я рада, что ты снова пишешь. Даже если это сумбурно. Правда. — Спасибо, Манами, для меня это много значит. Может, в следующий раз сходим поесть. — Я тебе это припомню! Сатору с трудом сглатывает, пульс грохочет в ушах, когда он делает шаг назад от двери. — Ну, я тебя оставлю. Напиши, если передумаешь, я буду на кампусе еще пару часов. Он должен просто уйти на сегодня и вернуться завтра или когда-нибудь еще. Сугуру будет здесь. Но его ноги… они не двигаются. Слышится шорох, затем шаги, приближающиеся все ближе, и Сатору понимает, что Манами уходит, а он не имеет ни малейшего понятия, что делать. Метнуться за угол и спрятаться — глупо, но может ли он сейчас действительно встретиться с Сугуру? Он чувствует себя слабым, растерянным и… Манами полностью открывает дверь, и ее взгляд тут же притягивается к Сатору. Инстинктивно он расплывается в широкой улыбке и вежливо кланяется, с облегчением замечая, что она отвечает ему теплым взглядом, а не обвинениями в подслушивании. Родители бы разорвали его, узнай они, что он подслушал чужой разговор. — Здравствуйте! Рада снова вас увидеть. Вы к Гето, я полагаю? — Эм, да. Я… — он прочищает горло, стараясь звучать непринужденно и нормально. Интересно, кажется ли ей странным, что каждый раз, когда они сталкиваются, между ними обязательно оказывается Сугуру? — У меня к нему быстрый вопрос. По философии. — А, понимаю. Он все еще там. У нас просто была быстрая встреча. Встреча. Конечно. — Хорошего вечера! — Да, вам тоже, Судa-сан. Она машет ему рукой и уходит по коридору, но тревога, вызванная ее присутствием, слишком долго не отпускает Сатору. Недовольно качнув головой, Сатору разворачивается и переступает порог кабинета Сугуру.

Сугуру

Как будто ему специально так везет: из всех студентов именно Годжо Сатору появляется сразу после того, как от него уходит Манами. Он совершенно не готов к ощущению, будто пол под ногами рассыпается и оставляет его падать в пустоту, когда он видит Годжо, неторопливо входящего в дверь. Сердце сбивается с ритма, и Сугуру приходится сознательно придавать лицу выражение доброжелательности и профессионализма. Годжо улыбается ему, как всегда криво и с легкой надменностью, но привычной, уверенной защитной ауры, которую он обычно несет с собой повсюду, сейчас нет. Он кажется более… уставшим. Сдержанным. Это освежает, хотя Сугуру солгал бы, если бы сказал, что это не бьет легким хлыстом по нервам. — Годжо-сан, — начинает Сугуру, одаривая его сдержанной улыбкой. — Профессор, — тут же отвечает Годжо. Он молча садится на диван, аккуратно ставит сумку рядом, засовывает руки между коленями, будто боится потревожить воздух вокруг себя. Он выглядит маленьким, нервным и замкнутым. Совсем не тем шумным, живым человеком, которого Сугуру успел узнать. Сугуру почти физически ощущает нестабильную энергию, давящую на кожу. — Зачем вы пришли? Нужна помощь с чем-то? Годжо колеблется, его пальцы слегка дрожат, словно он не знает, оставить ли их при себе или начать размахивать ими, как обычно. — Да, вообще-то, — говорит он тише, чем ожидает Сугуру. — У меня… был вопрос. Про кое-что, что вы упоминали на лекции. Сугуру медленно кивает, жестом предлагая продолжить, но Годжо этого не делает. Во всяком случае, сразу. Он смотрит в пол, потом на книги, стопкой лежащие на столе Сугуру, потом на что угодно в комнате, только не на самого Сугуру. — Это было… про то, что вы говорили… про послевоенную экономику, — начинает Годжо, запинаясь. — Вы что-то говорили про то, э-э, как философы осмысляли быстрое экономическое восстановление и как это повлияло на представления об идентичности и морали. Я тогда не успел спросить, но… Он замолкает и наконец смотрит на Сугуру. Ярко-голубые глаза хрупкие, как хрусталь. — Это интересная тема, — через мгновение отвечает Сугуру ровным голосом. — Вокруг моральных последствий быстрого восстановления ведется много дискуссий. Многие философы разрывались между принятием прогресса и критикой утраты традиционных ценностей. Я могу разобрать несколько примеров, если это поможет прояснить. — Да, было бы здорово. Спасибо. Сугуру тянется к ящику и достает толстый скоросшиватель с конспектами лекций. Прежде чем закрыть его, он торопливо запихивает туда же стопку незаконченных мыслей и неловких стихотворных набросков. Последнее, что ему нужно, это чтобы Годжо увидел, что там написано, и сделал… выводы. Подожди. Сугуру задерживается на лишнюю секунду, выпрямляясь, когда плотину внезапно прорывает, и поток осознаний обрушивается на него. Годжо ведет себя так тихо и робко потому, что думает, будто Сугуру ему нравится, или потому, что ему самому нравится Сугуру? Если бы ему было некомфортно или противно от этой идеи, он ведь не пришел бы сюда, верно? Он просто написал бы письмо, чтобы избежать личного контакта. А то, что он сидит здесь, более застенчивый и нерешительный, чем когда-либо видел его Сугуру, о многом говорит. Он думает, что я ему нравлюсь. Или… он нравится мне. Два одинаково ужасных варианта. Как бы то ни было, расслабься. Сейчас не время. Я, наверное, все равно ошибаюсь. Сугуру прочищает горло и начинает излагать ключевые моменты послевоенной экономики и того, как это перекликалось с японской моралью. Годжо молча слушает и время от времени кивает, впервые за долгое время в основном глядя на стол. Но в те редкие доли секунды, когда он поднимает взгляд и дает Сугуру мельком увидеть океан, Сугуру приходится сосредотачиваться, чтобы не сбиться с мысли. Почему-то они оказываются еще более завораживающими, чем он помнил. С горой вины он разберется позже. Боже, я чувствую себя ебаным старшеклассником. Наконец, закончив последний пункт, Сугуру на мгновение замолкает и спрашивает: — Так стало немного понятнее? Сатору моргает, будто его выдернули из глубокой воронки мыслей. — А, э-э, да, — быстро говорит он, кивая. — Полностью понятно. Теперь я разобрался. — Точно? Вы хоть что-нибудь из этого уловили? Вы выглядете… рассеянным. Сатору колеблется, губы сжимаются в тонкую линию. На мгновение напряжение в комнате становится невыносимым, тяжелым от невысказанных мыслей. А затем, словно не в силах больше это терпеть, он вдруг широко и озорно улыбается, и привычная манера возвращается на место. — Извините, профессор. Я просто думал о том, какой это грабеж — автомат с напитками в этом здании. Он все время жрет мои деньги. Триста иен в никуда, и два раза подряд! Вам правда стоит с этим разобраться. Сугуру склоняет голову, ошарашенный резким скачком темы. — Автомат… с напитками? — Ага, — говорит Сатору, театрально вскидывая руки. — Я просто хотел Pocari Sweat, знаете? Обычный напиток. Но нет. Эта дурацкая штука проглотила мои монеты, будто голодала. Против своей воли Сугуру выдыхает тихий смешок. Давящая со всех сторон атмосфера на мгновение позволяет ему снова дышать. Он не упускает из виду, как улыбка Годжо на самом деле доходит до глаз. — Может, так и было. Машинам тоже нужно топливо. — Видимо. Короткая пауза. Годжо ковыряет ногти, разглядывает детали стола Сугуру и прочищает горло. — А как у вас прошла неделя? — Нормально, — осторожно отвечает Сугуру и закрывает скоросшиватель. Похоже, с философией Годжо закончил. — Загруженно, но ничего необычного. А у вас? Годжо ерзает, меняя позу, словно пытается устроиться поудобнее, но не может. — Эм, да, примерно так же, — говорит он, на секунду бросив взгляд на Сугуру и тут же отводя его. — Скоро экзамены, так что я пытаюсь начать готовиться заранее. Сугуру принимается собирать ручки, разбросанные по столу, просто чтобы чем-то занять руки. — Это ответственно с вашей стороны. — Либо так, либо зубрить всю ночь и надеяться на чудо. А, и я жду не дождусь поездки в эту субботу! Думаю, будет классно. — Рад это слышать. Приятно видеть, что студентов интересует что-то вне занятия, даже если только ради дополнительных баллов. — Сто процентов. Это… в каком-то смысле спасло меня. — Спасло? — От встречи с одной девушкой, с которой родители пытаются меня свести. Теперь у меня есть весомый повод. Сугуру не должен спрашивать. Это не его дело и его не касается. Но за одну-две секунды после того, как Годжо заканчивает говорить, пока Сугуру кладет вещи в ящики, это желание накатывает на него неожиданно, как злая волна, и он не может устоять. В последнее время он все чаще замечает, что какие бы барьеры он ни пытался воздвигнуть вокруг Годжо, они оказываются слишком слабыми. — Та, с которой вы были на фестивале? — Да, именно она. Она вполне милая, просто… меня нельзя заставить кого-то полюбить. Понимаете? Это фальшиво и бессмысленно, когда все ради выгоды. Значит, это была не его девушка. — Понятно. Что ж, надеюсь, поход в музей будет стоящим. — Уверен, что будет. То есть… ну… вы ведь там будете, так что… Он замолкает, слова неловко повисают в воздухе, щеки краснеют. Сугуру моргает. Ручка, которую он крутил в пальцах, ослабевает в хватке и падает, с грохотом катясь по столу. В оглушительной тишине комнаты этот звук кажется невыносимо громким. В словах Годжо нет ничего откровенно неподобающего, ничего явно выходящего за рамки, но то, как он ерзает после, и все, что происходило до этого момента, делает их сокрушительными. Взгляд Годжо мечется к столу, будто избегая глаз Сугуру, и смысл становится совершенно очевидным, выписанным жирным шрифтом на пустом пергаменте. В одно мгновение все, в чем Сугуру сомневался и что пытался понять в намерениях Годжо, встает на место, как последний кусочек сложного пазла. Он забывает, как говорить, как думать, как вообще что-то делать, когда подтверждение его подозрений вспыхивает прямо перед глазами, словно прожектор в упор. Ох. Я… я ему нравлюсь. По-настоящему нравлюсь. Это же очевидно. Это именно то, чего Сугуру боялся. Именно этого он надеялся избежать. Именно об этом он молился во все минуты тишины. Теперь, когда это прямо у него в руках, теперь, когда он знает, что же ему, черт возьми, делать? — Если у вас больше нет вопросов, — начинает Сугуру, как только способен говорить, — думаю, на сегодня все. Годжо медленно кивает, еще секунду удерживая зрительный контакт, будто пытается понять, что происходит за его глазами. Это настолько парализует Сугуру, что у него едва хватает сил проводить его сухим прощанием. Во рту пересохло. Голос охрип. Господи, что с ним не так? Он должен быть старше, профессиональнее, сдержаннее. Почему Годжо так сильно тревожит его сердце? Почему он чувствует себя таким жалким? Как только Годжо закрывает дверь, Сугуру дрожащими руками тянется к ноутбуку и позволяет пальцам думать за него. Через несколько секунд он уже смотрит на новое письмо с адресом отдела кадров университета в строке получателя. Сугуру минуту ковыряет ногти, затем вписывает тему: «Отчет о неподобающем поведении студента». — Ладно, — шепчет он себе. — Теперь напиши письмо. Это зашло слишком далеко. Сугуру ставит пальцы на нужные клавиши. Он видит, как слова сами печатаются у него в голове. Он представляет, как отправляет письмо и чувствует облегчение оттого, что что-то сделал. Но затем он видит разочарованные глаза Годжо, тусклую, притупленную синеву. Сердце Сугуру падает в пустоту, которой нечем его поймать. Он представляет, как отчет сообщает ему, что Годжо отстранен или даже отчислен. Он видит все это и сразу понимает… Я не могу. Он опускает голову и тяжело вздыхает, убирая руки от ноутбука. Он не хочет докладывать на Годжо. Даже если он когда-либо действительно собирался это сделать, время для этого прошло уже очень давно.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сатору

24 июня 2021

«Это автоматически, просто быть рядом с тобой, просто, когда твои глаза лишь скользят по мне…» Нога Сатору под столом отбивает ритм вверх-вниз, шум кафе перекрыт музыкой в его ушах. Он едва заметно кивает головой, пока пальцы ведут карандаш по пустой бумаге. «Сердце начинает биться быстрее, я не знаю почему, я не могу сказать нет, я просто не могу удержаться…» Брови Сатору морщатся, когда он стирает линию, слишком уходящую вправо и из-за этого делающую линию челюсти неестественно резкой. Это точно результат его непонимания анатомии. Он наклоняется вперед, чтобы ближе зависнуть над скетчбуком, наблюдая, как деликатные штрихи графита формируют то, что медленно начинает походить на черты лица Сугуру. Его забытый вишневый смузи стоит почти нетронутым возле пенала, вероятно задаваясь вопросом, почему в течение уже целого часа не получил ни капли внимания. «Это автоматически, когда ты обнимаешь меня, я чувствую, будто нахожусь в раю с тобой…» Учебники в рюкзаке Сатору давно забыты, как и эссе, которое нужно дописать в ноутбуке. Он устал от учебы, и пальцы ныли от желания творить. На этот раз, когда он потянулся за карандашами и в его голове всплыл образ Сугуру, он почувствовал меньше отвращения и беспокойства, чем обычно. Хотя, сейчас как раз более чем подходящий момент, чтобы паниковать, задаваться вопросами и пытаться держать Сугуру как можно дальше, во всех смыслах. Потому что… Ну… Сатору действительно уверен, что Сугуру что-то к нему чувствует. То, что он сказал во время консультации, не сумев сдержаться, было слишком очевидной подсказкой. Вот тебе и попытка быть нормальным. И реакция Сугуру показала Сатору, что он прекрасно понял намерение за этими словами. Сатору делает дрожащий вдох, когда прилив нервозности прокатывается по телу при одном воспоминании. Он понятия не имеет, откуда взялась смелость прощупать эту почву, но он рад, что воспользовался возможностью, потому что теперь он знает, что между ними что-то есть. И он точно не неправильно это понимает, иначе, если бы его это беспокоило, Сугуру, без сомнений, уже давно рассказал бы об этом кому-нибудь из руководства. Это значит, что Сугуру, вероятно, скорее всего, испытывает к нему симпатию. По крайней мере, небольшую. Сатору добавляет крошечные штрихи на веки Сугуру, чтобы подчеркнуть темные, как полночь без луны, ресницы. Проблема в том, что Сатору должен бы бояться или испытывать отвращение. Он должен быть тем, кто идет к кому-то и говорит, что, кажется, его профессор запал на него. Он должен был бы сообщать о том, что профессор ничего не предпринимает, потому что с чего это профессор позволяет студенту проявлять такую ​​настойчивость? Он должен держаться от Сугуру как можно дальше, и все же… сколько бы Сатору ни хотел, чтобы все это было односторонним, ему тяжело лгать себе каждую, пока он бодрствует. Не важно, сохранятся ли эти чувства надолго или рассеются до конца семестра, Сатору признает, что чувства есть. Настоящие. Такие, что от них мутит, будто розовая сахарная вата набивает желудок, а сахар застрял между зубами. Чувства, которые внезапно подхватывают его и бросают в пропасть, где он думает только о СугуруСугуруСугуру, пока его сердце не начинает биться так быстро, что ему кажется, будто он вот-вот потеряет сознание от падения. Да. Ему нравится Сугуру. Сатору не может указать точную причину, но он знает, что говорил искренне, когда сказал Сугуру, что поездка будет стоить того, потому что он будет там. Он знает, что не может дождаться завтрашнего занятия. Он знает, что не может дождаться, чтобы услышать его голос. Но хочет ли он, чтобы Сугуру действительно ответил на его чувства? Хочет ли он ввязаться во что-то настолько запретное, что это разрушит их жизни, как только кто-то узнает? Он не знает. Об этом слишком рано думать, особенно сразу после того, как впервые в жизни на него снизошли бабочки. Сатору откидывается на спинку стула и наконец делает глоток смузи. Рисунок выглядит неплохо, он уже не такой неуклюжий, перекошенный и непропорциональный, как его предыдущие попытки. Улыбка Сугуру выглядит правильно, по крайней мере. Это неплохо для того, что в итоге окажется в мусорке, разорванным и неузнаваемым, как и все остальные попытки. Взглянув на время, он понимает, что он сидит здесь слишком долго, чтобы внутри осталась хоть малейшая мотивация учиться. Он убирает скетчбук и карандаши в рюкзак, затем поднимается и уходит из кафе, игнорируя группу девчонок в углу, которые прыскают смехом и поглядывают на него. Сатору редко уезжает дальше Сибуи, в Сэтагаю, поэтому позволяет глазам блуждать по магазинам, ресторанам и переулкам, которых он никогда не видел раньше. Токио в целом везде выглядит одинаково, где бы он ни оказался, но это все же что-то новое. Чтобы отвлечь себя от гудящих мыслей о Сугуру, которые заполняют улицы его разума, Сатору пытается прочесть каждую английскую вывеску, которая попадается ему на пути. Он бы сказал, что довольно неплохо знает английский, его заставляли учить его все детство, но он давно не практиковался. Может, ему стоит уехать из страны. Может, если он окажется в Северной Америке или Европе, у него будет оправдание остаться и начать все с нуля. Может, он переедет в США и будет работать в NASA вместо этого бизнеса здесь. Ему придется выучить множество сложных английских слов, но он справится. Новый старт где-то еще звучит приятно. Он встретит кого-то доброго, кто не будет знать, что он богат, и тогда… Сатору внезапно останавливается, взгляд прикован к витрине книжного магазина. Снаружи он оформлен под вход в традиционное японское здание: деревянная горизонтальная балка, изогнутая крыша и все остальное. Вокруг ступенек стоят горшки с растениями, идеально изображающие пышный сад на пути к скромному императорскому дворцу. У него нет времени на чтение, в списке желаемых книг ничего нет, но он все равно толкает дверь и заходит. Внутри настолько тихо, что каждый шаг ощущается вторжением и нежелательным нарушением покоя. Воздух наполнен запахом старой бумаги и древесины, пока он медленно проходит мимо стойки и кивает старому мужчине, сидящему за ней среди стопок книг. Лабиринт полок сначала ведет его к нон-фикшену, затем к международным книгам, названия которых он едва может прочесть, затем к разделам хобби. Сатору медленно идет между рядами, под мягкую эстраду 80-х в наушниках, лениво скользя взглядом по названиям. Он не уверен, зачем сюда пришел и что ищет. Но пространство успокаивает, и потому он продолжает идти. Пока не находит раздел философии. Когда Сатору читает вывеску, висящую высоко, выполненную шрифтом, который слишком сложно разобрать, он чувствует, будто невидимая сила хватает его за ворот рубашки и останавливает, сжимая сердце для верности. Он колеблется секунду, а затем позволяет себе внимательно просмотреть каждую книгу. Магазин винтажный, большинство изданий старые, судя по пожелтевшим, смятым страницам. Сатору ищет знакомую последовательность букв: Гето Сугуру, но безуспешно. Придется искать в современном магазине. Однако через минуту взгляд цепляется за книгу, которую он видел в кабинете Сугуру. Он не уверен, почему именно она ему запомнилась, но вот она, неприметно зажатая между другими философскими работами о смерти и счастье, словно это одно и то же. Единственное отличие от экземпляра в кабинете Сугуру — отсутствие бесчисленных закладок, торчащих сверху. Сатору вытаскивает ее и снова читает название: «Mortality, Love, and Other Curses» («Смертность, любовь и другие проклятия»). Честно говоря, звучит претенциозно, глупо и как пустая трата времени, но… Сугуру, вероятна, она была интересна, так что, возможно, Сатору стоит попробовать. В любом случае, философия сама по себе была не худшим занятием в мире за последний месяц. Предмет оказался намного менее утомительным, чем он ожидал, и он знал, что дело не только в его игре. Плюс, это даст им тему для разговора позже. Это хорошо, потому что Сатору хочет говорить с Сугуру. Возможно, это глупо, нелепо и ведет в тупик, а может, в бездонную ловушку, но Сатору всего несколько раз в жизни позволяли слушать свои чувства. Он хочет, чтобы этот раз был одним из них. С последним утвердительным кивком он прижимает книгу к груди и направляется к стойке, чтобы оплатить.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

Сугуру

26 июня 2021

Студенты прибывают небольшими группами. Когда Сугуру подходит к фонтану перед входом в музей в 08:18, двое уже там ждут. Он вежливо приветствует их и отмечает имена для дальнейшего учета. Они ведут светскую беседу о том, что им интересно и как идет курс, прежде чем Сугуру извиняется, выдавив отработанную улыбку, сославшись на необходимость быстренько выкурить сигарету, пока остальные не пришли. Воздух уже душный от жары, той, что подавляет все остальные чувства. Он давит, словно само солнце опустилось, чтобы дышать на землю. Сугуру уже чувствует агрессивный жар июля и августа, просачивающийся в остатки июня. Хорошо, что почти весь август он проведет один в своей квартире с кондиционером. Юки бы определенно его за это отругала. Ах да. Юки. Сугуру достает сигарету из тонкого футляра в кармане и привычно прикуривает, усаживаясь на край фонтана с телефоном в руках. Он открывает сообщения, игнорируя переписку с тем студентом, затерявшуюся среди остальных, и читает то, что прислала Юки, на что он не решался ответить. [Вчера, 17:45] Цукумо Юки: Привет, как дела? [Вчера, 17:46] Цукумо Юки: Я поговорила с Манами, и она сказала, что ты был занят всю неделю и не мог с ней встретиться??? Что происходит? [Вчера, 17:46] Цукумо Юки: Она тебе нравится, а ты все портишь!!! Эфемерный, неторопливый дым поднимается вверх, пока Сугуру перечитывает сообщения. Кажется, что ни один ответ не удовлетворит Юки, особенно если дело касается конкретного студента, который переставляет мебель вверх-вниз в голове Сугуру, создавая лабиринт, из которого сам Сугуру выбраться не может. Он мог бы просто намекнуть, что его внимание занято кем-то другим, но это откроет тысячу дверей в разговоры, которых Сугуру не хочет. Со вздохом он оставляет сигарету во рту и большими пальцами бысто набирает ответ. [08:29] Я: Ничего не могу поделать, правда занят. И устал. Может, когда семестр закончится, у меня будет больше времени. Отговорки звучат полыми для него самого, их эхо теряется в темной пещере груди. Если бы я хотел, я бы нашел время для Манами. Мысль возникает сама, острая и неудобная в своей ясности. Он выдыхает медленную струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в ярком небе. Манами добра, внимательна и терпелива, искренне заботится. Она была рядом, когда он был на самом дне, не требуя ничего взамен. Но сколько бы он ни хотел этого, он не может заставить себя почувствовать притяжение. Манами не зацепилась за его сердце, и значит, он будет продолжать уплывать. Еще одна группа студентов подходит. Их говорливость ломает покой внутреннего дворика. Сугуру отмечает их и снова остается один. Он стряхивает пепел, и мысли неизбежно возвращаются к Годжо, несмотря на все попытки не думать о нем. Почти неделя прошла с тех пор, как все стало для него ясным во время консультации. Честно говоря, Сугуру не должен был так удивляться. Годжо флиртует с ним весь семестр. Сколько раз Сугуру ловил его взгляд сквозь густые белые ресницы, который со временем стало ожидаемым? Сколько раз он что-то говорил или делал, балансируя или переходя границу приличия? Сколько раз Сугуру делал вид, что не видел и не слышал того, что Годжо пытался навязать? Но после фестиваля все стало другим. Не только для Сугуру — Годжо тоже изменился. То, что он сказал на консультации в понедельник… ощущалось иначе. Более интимным, а не шуткой ради развлечения. Это не было бы столь пугающим, если бы последние две недели Сугуру не боролся с тем фактом, что искомое им притяжение уже сомкнулось на Годжо и тянет прямо к нему. Блять. Сугуру выпускает еще одну призрачную струйку дыма. Все кажется несправедливым: он не просил об этом, не просил, чтобы перед ним поставили ловушку. Ему было хорошо и спокойно проводить вечера в одиночестве, с музыкой или чтением, когда было достаточно сил. Годжо двадцать, а он старше на восемь лет. Между ними пропасть жизненного опыта. Годжо — студент, значит отношения невозможны. Годжо богат, причем далеко не только деньгами, а еще и тем, чего у Сугуру нет. Сердце стучит все быстрее, и Сугуру приказывает ему прекратить, перестать быть глупым, потому что он и Годжо просто не могут… — Доброе утро, профессор! Бешеные мысли Сугуру спотыкаются, складываются в кучу и тонут в кристальной воде за секунды. Глыба эмоций, которую Сугуру старался удерживать в тайных уголках сознания, всплывает и поднимает мурашки на коже, несмотря на летний жар. Несправедливо, что кто-то настолько незначительный, как студент, заставляет его чувствовать себя так, будто он ходит на ходулях по камням, будто его дыхание постоянно перехвачено. Когда Сугуру наконец оборачивается, вид Годжо обезоруживает. На нем простая рубашка, кремовый свитер поверх и брюки. Сумка небрежно висит на плече. Белые волосы растрепаннее, чем обычно, но ему это только идет. Сугуру ненавидит признавать, что он выглядит хорошо. — Годжо-сан. — Сугуру выпрямляется, стряхивая пепел и делая последнюю затяжку, тушит сигарету о край фонтана. — Надеюсь, я не опоздал, — улыбается Годжо, засовывая руки в карманы. Сугуру смотрит на часы: 8:42. — Почти. Вы пришли впритык. — «Почти» тоже считается. — Просто следите за тем, чтобы держаться группы, когда будем внутри, — говорит Сугуру, отмечая его имя в телефоне. — Я не хочу искать вас, если вы отклонитесь от группы. Он говорит это как легкую, ничего не значащую фразу, чтобы снять немного напряжения. Но когда видит, как Годжо склоняет голову, он понимает, что уже попал в ловушку, еще до того, как Годжо успевает что-либо сказать. — Не волнуйтесь, профессор. Я буду держаться за вас как приклеенный. Липкая карамель обволакивает рот Сугуру, мешая словам. Облака дождя наполняют пустоты в голове и груди. Стеклянные синекрылые бабочки находят дом в желудке, Сугуру уже знает, что они задержатся надолго, как и все, что связано с Годжо. Сугуру переводит взгляд на остальных студентов. К счастью, они заняты разговорами и не заметили разрушительную силу слов Годжо. Теперь, когда Сугуру не слеп к его истинным намерениям, ничего из сказанного им не воспринимается невинно. То, как Годжо смотрит на него, ожидающе, как зритель, затаившийся перед финальной репликой комедии, говорит само за себя. Вместо того чтобы продолжить разговор или сказать Годжо прекратить, Сугуру только выдавливает натянутую улыбку и делает шаг вперед, обращаясь ко всем студентам. Трус. Он говорит сквозь вату, набившую горло, объясняет план на день, правила, чтобы никто не потерялся и все получили максимум пользы. Нужно просто пережить сегодня, и он больше не будет видеть Годжо вне занятий, не позволит вине разрастись еще больше. Вот и все. Просто. Когда он заканчивает, группа входит в музей. Их шаги эхом разносятся по просторному залу. Вместо лестницы Сугуру поворачивает к стойке информации. Подтверждение всех деталей занимает около десяти минут, и все это время он ощущает жар под кожей от того, что Годжо явно на него смотрит, пока не появляется гид, готовый начать экскурсию. Сугуру встает в конец группы, чтобы следить за отстающими. Сложив руки за спиной, он сосредотачивает все внимание на словах гида, игнорируя белое пятно среди монотонных коричневых и черных.

— 

Сатору

Проходит почти час постоянных взглядов в сторону Сугуру и отчаянных попыток слушать гида, прежде чем Сатору наконец набирается смелости сделать хоть что-то. Тяжесть сомнений цепляется к нему, как влажный плащ. Липкие, обжигающие руки тревоги хватают его с той выученной близостью, которую он не может стряхнуть всю жизнь. То самое чувство, что сжимало его, когда он в детстве стоял в огромных залах бизнес-вечеров родителей, натягивая улыбку и играя в учтивость, как актер на репетиции. То, что этот музей переполнен студентами, посетителями и туристами, только усиливает ощущение опасности. Его игра здесь — это чистое искушение судьбы. Игра с огнем. Но зов слишком сладок, как сирена, манящая мореплавателя утонуть по собственной воле. И, понемногу, едва заметно, Сатору смещается назад, пока не оказывается рядом с Сугуру. Гид ведет их в тусклую комнату, где на стене висит одна-единственная картина. Абстракция, жирные черные мазки, пробивающиеся сквозь размытый серый, прерываемые лишь едва заметными всплесками красного. — Эта работа, — начинает гид, жестом указывая на полотно, — глубоко укоренена в японском философском исследовании добра и зла, темы, пронизывающей нашу культурную мысль веками. Сатору скрещивает руки на груди, глядя на картину, но в действительности он больше ощущает присутствие Сугуру рядом, чем видит. Оно, как жар от камина обдает кожу сухими языками огня, угрожает обжечь его при малейшем наклоне влево, когда плечо коснется плеча. — Такие философы, как Нисида Китаро и Вацуги Тэцуро, часто утверждали, что добро и зло не фиксированные противоположности. Скорее, это текучие понятия, формируемые контекстом и отношениями. То, что является добром или злом, зависит от взаимосвязанности людей внутри общества. Сатору смещается ближе, его локоть почти незаметно задевает руку Сугуру, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть мазок на картине. Он сам не понимает, было ли это случайно или нет. Прикосновение краткое, почти неощутимое, но тело Сатору будто ударяет током. Сугуру мгновенно отступает. — Извините, — шепчет Сатору едва слышно. — Все в порядке, — отвечает Сугуру коротко, но напряжение в голосе предает его. И Сатору приходится прикусить губу, подавляя улыбку. Я тебе нравлюсь я тебе нравлюсь я тебе нравлюсь. Почему мне нравится это? Почему волнует? Это ненормально, так почему…? Сердце Сатору бьется слишком громко, ритм, отбивающий опасную музыку. Часть его вопит, чтобы он остановился, потому что он льет бензин в открытое пламя, но другая часть требует большего. Требует продолжать, толкать дальше, не зная границы. Сатору понятия не имеет, где финишная черта, и что все это значит. Он даже не думал о том, чего хочет. Он просто знает, что должен быть ближе, дать этим дрожащим нервам, этим цикадам под кожей петь еще громче. Экскурсия проходит зал за залом, но внимание Сатору распадается. Как и обещал, он держится рядом с Сугуру весь путь, и это совсем не помогает концентрироваться. Он должен слушать гида, чтобы заполнить итоговую форму, но он не может, не сейчас, когда только что заметил полоску возможной татуировки под рукавом Сугуру, не когда Сугуру выглядит так, когда задумывается. Боже, какой же я жалкий.

— 

Сугуру

Весь сегодняшний день — это какая-то проверка. На терпение? На выдержку? Он не знает и боится узнавать. Раздражает, как незначительное присутствие Годжо и несколько случайных, или, скорее, намеренных касаний, выбивают его из равновесия. После лет одиночества в собственных сумерках, луна светит прямо ему в лицо так же бесцеремонно, как солнце. Рябь расходится по поверхности его тщательно выстроенного спокойствия. Но хуже всего предательство собственного сердца. Под стыдом и виной, пропитывающими каждую мысль, скрывается ноющая, невыносимо откровенная истина: это беспокойство его не отталкивает настолько, насколько должно. Сугуру цепляется за голос гида. Он несет по галерее спокойный, размеренный поток информации, объединяя искусство и контекст. В центре зала стоит скульптура: закрученная колонна из дерева и бронзы. Рваные края и гладкие линии переплетаются, как вечный конфликт, высеченный в форме. — Это современная интерпретация философского взаимодействия добра и зла. Заметьте, как неровные, зазубренные элементы тянутся вверх, представляя хаос, жестокость, разрушение. Глаза Сугуру на секунду соскальзывают на Годжо, стоящего впереди. — А переплетенные с ними, плавные, гармоничные линии символизируют сострадание и равновесие. Вместе они создают целое, напоминая нам, что противоположные силы неразделимы: одна определяет другую. Сугуру едва слышно выдыхает. Скульптура завораживает, ее тени меняются при свете сверху, будто она живая. Годжо наклоняется и шепчет что-то девушке рядом, но Сугуру возвращает взгляд на искусство. — Это взаимодействие глубоко укоренено в японской философии. Добро и зло существуют не как фиксированные сущности, а как отражения друг друга, формируемые опытом человеческих судеб. Группа начинает двигаться дальше. Сугуру задерживается, позволяя студентам пройти вперед. Годжо последний, замыкающий хвост. Когда он подходит, Сугуру уже видит в глазах характерный блеск: предвестник дурацкого комментария, призванного вывести его из равновесия. Но прежде чем Годжо успевает открыть рот, раздается глухой звук и торопливые шаги. Сугуру замирает, когда Годжо спотыкается, неизвестно, нарочно или нет, и врезается прямо в него. Их тела сталкиваются неуклюжим переплетением рук и веса. Рука Сугуру сама тянется вперед, хватая Годжо за предплечье, стабилизируя его. — Черт, извините! — шепчет Годжо голосом, смешанным с неловкостью. Его вторая рука на мгновение касается груди Сугуру, прежде чем отдергивается. У Сугуру перехватывает дыхание, пальцы слишком крепко вцепляются в Годжо, пока он не приходит в себя и не разжимает их. Мимолетное прикосновение остается, как раскат грома после вспышки молнии. — Осторожнее, — бормочет Сугуру низко, напрягшись, скорее ругая себя, чем Годжо. Его ноги вдруг становятся ватными. Сердце бьется быстро, быстрее, чем мысли успевают догнать. Он будто висит в воздухе, среди грозовых туч. — Извините, извините, тут порожек в проеме, — быстро оправдывается Годжо, поправляя ремень сумки. Сугуру не нравится, насколько сильно ему хочется улыбнуться, увидев краснеющие щеки Годжо. Нет. Не сейчас. Соберись. Он резко выдыхает и проводит рукой по рубашке, будто стирает ощущение прикосновения. — Просто… просто старайтесь не… мешать группе, Годжо-сан. Пожалуйста. Годжо кивает и уходит вперед, оставляя за собой электрическое поле. Сугуру сжимает руки в кулаки, игнорируя фантомные прикосновения, карабкающиеся обратно на кожу. Он пытается уцепиться за слова гида, но внимание бьется, как хрупкое стекло в руках неловкого ребенка. Когда взгляд Сугуру по чистой случайности возвращается к скульптуре в предыдущей комнате, ее острые грани кажутся еще резче, ее линии еще более беспорядочными. Противоборство хаоса и гармонии теперь ощущается болезненно личным. Он позволяет себе смотреть еще пару секунд и торопливо идет вслед за своими студентами.

— 

Сатору

Обед наступает быстрее, чем Сатору ожидал, но, вероятно, это потому, что все его мысли были заняты профессором и тем фактом, что Сугуру определенно, без малейшего сомнения, испытывает к нему симпатию. Столовая гудит приглушенными разговорами, скрипом стульев и грохотом подносов. Сатору гоняет карри с рисом по тарелке туда-сюда, палочки царапают картонную поверхность. Правая рука ноет от воспоминания о том, как Сугуру не просто коснулся его, а удержал. Конечно, Сугуру на самом деле не хотел этого, все произошло лишь потому, что Сатору не смотрел, куда идет, и очень вовремя врезался в Сугуру, словно в сцене из какого-нибудь глупого, чрезмерно пафосного романтического аниме, но все же. Это ощущение отпечаталось в нем, как свет, навечно пойманный в фотографии. Сатору откидывается на спинку стула. Флуоресцентный свет столовой слепит слишком резко. Его взгляд блуждает по помещению и необъяснимо тянется к тому месту, где он видел Сугуру несколько минут назад. Их взгляды тогда на мгновение встретились. Этого было недостаточно, чтобы что-то значить, и все же… это что-то значило, правда? Сугуру смотрел на него. Одной этой мысли хватает, чтобы сердце сорвалось в галоп, колотясь так сильно, что, Сатору уверен, студенты за соседним столом могут это услышать. Его профессор. Мужчина старше, собраннее, обладающий властью. Сугуру симпатизирует Сатору. Грудь Сатору сжимается, восторг и страх сдавливают его грудную клетку. Если бы Сугуру этого не хотел, не хотел его, он бы уже что-нибудь сказал. Либо Сатору, либо университету. Он бы пресек заигрывания, разрезал натянутую между ними струну напряжения. Если бы Сугуру захотел, он мог бы стереть все это в один миг. Он бы не краснел и не запинался. Но он ничего не сказал, и, возможно, именно это пугает больше всего. Планеты, думает Сатору. Гиганты за поясом астероидов, Юпитер, Сатурн — все они сейчас над горизонтом. Он знает это с той же уверенностью, с какой знает, что у Сугуру есть к нему чувства. Это факт, вставший на место, как неизменная и неотвратимая орбита небесных тел. Однако знание не делает все легче. Он не понимает, что делать с этим знанием, с уверенностью в том, что между ними существует нечто неоспоримое. Ему нравится Сугуру. Не так, мимолетно и поверхностно, как раньше нравились другие, а так, как будто смотришь в ночное небо и осознаешь собственную ничтожность перед его бесконечностью. И Сугуру нравится он. Сложный, сдержанный, осторожный Сугуру, который казался неприкасаемым и незыблемым, пока Сатору не преодолел эти невидимые стены и краем глаза не увидел, что скрывается под ними. Так что теперь? Телефон Сатору вибрирует на столе рядом, и он тут же бросает палочки, чтобы проверить уведомление. Это из общего чата с остальными двадцатью девятью студентами и Сугуру. [12:34] stargazer: Добрый день всем! Надеюсь, вам нравится сегодняшний день. Напоминаю, что следующий час предназначен для самостоятельного осмотра, можете посмотреть все, что вам захочется. В анкете для размышлений есть раздел, где нужно обсудить выбранный вами объект, так что, пожалуйста, используйте это время для его заполнения. В 13:45 мы снова встречаемся с гидом, чтобы завершить экскурсию. Сатору слишком долго смотрит на имя отправителя, прежде чем отодвинуть тарелку и встать. Он тянется, закидывая руки вверх, пытаясь вытряхнуть нервное напряжение из мышц. Сейчас ему совсем не хочется заполнять анкету размышлений, а идея бесцельно побродить звучит именно как то, что ему сейчас нужно. Гул столовой растворяется на фоне, когда он выходит в широкие, открытые залы музея. Послеполуденный свет льется через высокие окна, рисуя светящиеся узоры на отполированных деревянных полах, пока Сатору углубляется в выставочные помещения. Экспозиции, мимо которых он проходит, сливаются в одно: картины приглушенных тонов, хрупкая керамика под стеклом, скульптуры всевозможных форм. Его взгляд скользит по ним без особого внимания. Даже проходя через зал естествознания, он замечает, что ничто не удерживает его так, как это умеет наука. Сатору разглядывает насекомых, приколотых булавками, и фотографии бактерий под микроскопом с умеренным интересом, и идет дальше. Так же и в других залах. Повернув за угол, Сатору оказывается в более тихой части музея. Комната заставлена картинами в позолоченных, вычурных рамах. Сатору медленно проходит мимо каждой, бегло сканируя полотна в поисках чего-нибудь, за что можно зацепиться, чтобы потом написать о нем. Пейзажи превращаются в портреты, цвета в формы, а смысл в шум. Через несколько минут его внимание привлекает картина у входа в следующий зал. Она висит немного смещенно, будто ей здесь вовсе не место, и все же требует, чтобы на нее смотрели. Цвета глубокие и беспощадные: багровые разрезы на фоне ушибленных фиолетовых и черных, как тень. В центре фигура с неестественно искаженным телом. Голова запрокинута в выражении, которое можно назвать лишь мучением. Сатору подходит ближе, и детали проясняются с каждым шагом. Лицо фигуры прорисовано не до конца, но ее страдание не вызывает сомнений. Руки тянутся вверх, пальцы скрючены, будто хватаются за что-то недосягаемое, в то время как тело будто складывается внутрь себя. Агрессивные мазки завершают хаотичное и тяжелое ощущение… боли. Взгляд Сатору следует по смутно очерченным линиям тела. Их мука будто излучается наружу, заполняя холст и выплескиваясь за его пределы. Чем дольше он смотрит, тем сильнее ощущение, будто он проваливается в нее, словно картина затягивает его в собственное безумие. Сатору сглатывает, в горле пересохло. Неужели именно это значит хотеть чего-то так сильно, что это разрывает тебя изнутри? Истощать себя, тянуться к желаемому, даже когда его вес давит и дробит тебя? Сразу после этой мысли Сатору трясет головой и торопливо проходит мимо картины в следующий зал. Но и там утешения нет: его взгляд мгновенно цепляется за профессора, стоящего перед другой картиной посреди зала. Шаги Сатору сбиваются, сердце тонет в жадном зыбучем песке.

Сугуру

Приглушенные тона полотна раскинулись широко, заполняя безмолвное пространство. Сумрачные серые и растрескавшиеся полосы бледно-голубого покрывают поверхность. Цвета, шепчущие о бурях, которые уже прошли, но оставили небо болезненно опустошенным. В центре, на фоне едва намеченного света, стоит одинокая фигура: силуэт с поникшими плечами, словно придавленный чем-то… Название на табличке гласит: «Одиночество». Сугуру склоняет голову, разглядывая фигуру. Кажется, она одновременно и движется, и замирает: парадокс неподвижности и движения. Это напоминает ему дни, проведенные за бесконечным хождением по углам своей квартиры, когда мысли кружили без конца, слишком спутанные, чтобы их можно было распутать, но слишком настойчивые, чтобы их игнорировать. Все еще так же, полагает он, но… — Вам нравится? Сугуру моргает. Задумчивость обрывает знакомый голос. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы понять кто это. Годжо обладает невероятным талантом незвано проникать в его пустоты, как солнечный свет, просачивающийся сквозь щели задернутых штор ранним утром. И обязательно тогда, когда Сугуру меньше всего этого ждет, а именно когда ему спокойно и он пытается отрешиться от хаоса собственной жизни. Тихие шаги, шелест одежды, и Годжо уже стоит рядом. Это происходит так быстро и естественно, будто иначе и быть не может. В голове вспыхивает воспоминание об их кратком столкновении, но Сугуру прогоняет его. — Это… заставляет задуматься, — тихо отвечает он после паузы. — Это кодовое выражение для «мне не нравится»? Сугуру позволяет себе едва заметную тень улыбки. — Она мне нравится, в целом. Просто человек кажется одиноким. — Он указывает на полотно ленивым жестом. — То, как свет едва его достигает, как пейзаж поглощает его целиком. Это больше, чем одиночество — это изоляция. И она ощущается необратимой, будто что-то было утрачено. На мгновение Годжо замолкает. Сугуру ожидает ироничный комментарий или поддразнивание, которое вновь заставит его бороться с самим собой, но вместо этого Годжо подходит ближе и внимательно рассматривает картину. — Возможно, — наконец говорит он, голосом тише обычного. — Но это не обязательно должно быть так. — Хм? — Посмотрите на свет. Он не сильный, да, но он есть. Что-то вроде звездного света. — Сугуру прикусывает щеку, удерживая очередную глупую улыбку. Годжо, кажется, при любой возможности сводит все к космосу. Это… по-своему очаровательно. — Вы знаете, сколько времени свет большинства звезд идет до нас? Тысячи, иногда миллионы лет. К моменту, когда мы его видим, звезды может уже не быть. Она могла умереть или выгореть. И все же ее свет продолжает лететь и добираться сюда. До нас. Внимание Сугуру приковано к Годжо, он не отрывает от него глаз. — Ох. — Этот чувак, — продолжает Годжо, — он не просто окружен тьмой. Он в ней застрял, да, но это свечение? Оно тянется к нему, как звездный свет. Может, он чувствует себя потерянным, может, маленьким, но свет — это доказательство того, что он не совсем один. Как будто… напоминание о том, что что-то все еще пытается с ним связаться, даже через безумные расстояния. Сугуру вновь смотрит на картину, изучая ее заново. Слова Годжо вплетаются в его собственное восприятие, рассеивая прежнюю мрачность и превращая ее во что-то больше похожее на надежду. Теперь слабый свет кажется намеренным и настойчивым, а в позе читается терпеливое, стоическое ожидание. — Хм… я действительно не думал об этом в таком ключе. Годжо пожимает плечами. — В космосе, да и вообще, ничто никогда не стоит на месте. Все всегда движется. Так что, может быть, дело не в одиночестве или чем-то таком. Может, это момент перед сдвигом, когда ты еще не видишь, как он приближается. Это переход. Сугуру теперь смотрит на Годжо открыто, а не украдкой, как раньше. Привычное озорство уступило место задумчивому выражению, бурные воды его глаз успокоились и тихо плещутся о песчаный берег. Сугуру удивлен, хотя и не до конца понимает почему. Годжо умен, ярок и полон жизни, неудивительно, что из всех людей именно он способен увидеть свет в том, что на первый взгляд кажется тьмой. Годжо встречается с ним взглядом и одаривает Сугуру одной из своих кривых ухмылок. — Что? — О, просто… это очень хорошая интерпретация. Я впечатлен, Годжо-сан. Правда.

Сатору

Мир мягкий, неустойчивый и приторно-сладкий настолько, что Сатору боится, что его вот-вот вырвет прямо на начищенные туфли Сугуру. Руки онемели и совершенно не двигаются. Ноги ощущаются то мучительно напряженными, то слишком слабыми, он не может определить, поэтому ерзает на месте, пытаясь избавиться от этого чувства. Я впечатлен. Я впечатлен. Я впечатлен. Сатору никогда всерьез не считал себя впечатляющим, и уж точно не собирался быть впечатляющим сейчас. Все, что он сделал, это просто высказал свое мнение о картине. Ничего особенного. И все же похвала Сугуру выбрасывает в его кровь столько серотонина, что на мгновение ему кажется, будто он парит, опьянев от гордости. Он шарик мороженого в знойный летний день, беспомощно тающий от жары. Он твердит себе, что это пустые слова, которые преподаватели говорят студентам, чтобы те чувствовали себя лучше, своего рода жетоны в обмен на повышенную самооценку. Он говорит себе, что Сугуру и так уже прокручивал этот анализ в голове, потому что Сугуру умный и вдумчивый. Он говорит себе, что Сугуру сказал это без всякого подтекста. Однако то, как эти темные глубины взгляда пригвождают Сатору к месту, заставляет его мгновенно усомниться в этой теории. Сатору мягко улыбается и прислоняется к стене рядом с картиной. В нем пробуждается что-то похожее на уверенность. — Не надо так удивляться, профессор. К тому же я всего лишь отталкиваюсь от того, чему вы учили меня все эти недели. Астрофизика, оказывается, имеет больше общего с некоторыми немного бесполезными вещами, чем я думал. Губы Сугуру дергаются, и прежде чем он успевает себя остановить, с них срывается смешок. Звук тихий, низкий и беззащитный, но он выбивает весь воздух из легких Сатору прежде, чем тот успевает опомниться. Он слышит биение собственного сердца в ушах, чувствует, как кровь восторженно мчится по телу. По наитию Сатору немного сползает по стене, чтобы оказаться к Сугуру чуточку ближе. Он бросает взгляд в сторону входа, ища других студентов, но они одни. Осторожно. Очень осторожно. Прочистив горло, Сатору спрашивает: — Ну… есть планы на завтра? Вопрос кажется достаточно невинным, когда он срывается с его губ, но в тот же миг, как он повисает в воздухе, пульс взлетает, а паника вонзает в него когти.  Зачем я сказал это так небрежно? Слишком небрежно? Он думает, что я зову его на свидание? А я зову его на свидание? Боже, мне не стоило ничего говорить… Улыбка Сугуру слегка меркнет, прячась за привычным щитом апатии. — Завтра? Не знаю. Наверное, просто почитаю дома. — А… ладно, — выдыхает Сатору. Не делай этого. Не делай. Не делай. Просто замолчи и иди дальше. Он почувствует отвращение и разозлится, а потом сообщит в университет, а потом мама с папой заберут меня с астрофизики, и моя жизнь закончится. Но… но если я нравлюсь Сугуру, тогда, может быть, нам стоит поговорить, или… или… — Вы в порядке? — осторожно спрашивает Сугуру. — Вы выглядите так, будто сейчас упадете в обморок. Несмотря на сдавленное горло, несмотря на то, что язык, кажется, отказывается подчиняться и складывать слова в связную речь, несмотря на каждую мысль, умоляющую замолчать, Сатору продолжает. О боже. О боже. О боже. Что ты, черт возьми, делаешь? — Я просто, ну, я… я подумал, что, может быть, если вы не… если вы ничего не делаете, то мы могли бы, эм, я не знаю, я просто… — Годжо-сан, — перебивает Сугуру, его тон ровный, но в нем отчетливо слышна настороженность. Красивые брови сведены, черты лица искажены неодобрением. Блять. Он меня ненавидит. Он точно меня ненавидит. — Я ценю то, что вы собирались предложить, но сомневаюсь, что это будет уместно. Эти слова бьют сильнее, чем Сатору ожидал. Сугуру вынужден быть вежливым, но сквозь хрустальную стену Сатору видит отчаяние и желание его оттолкнуть. Он тут же бросается все загладить, поднимая руки, словно физически разгоняя напряжение. — О нет! Я не имел в виду что-то, э-э, странное или непрофессиональное, или вроде того. Просто, ну, как… коллеги? Типа… того? Сатору кривится от того, как сильно он запинается. Это жалко. Но это меркнет на фоне внезапного ужаса. Он только что чуть не позвал на свидание своего профессора. Что он творит? Как он до этого дошел? Зачем он открыл рот? Почему он решил, что это хорошая идея? — Я понимаю, что вы хотите сказать, — медленно произносит Сугуру, словно давая каждому слову полностью усесться, — но, думаю, лучше всего ограничить наше общение рамками учебного процесса. Вы понимаете? Сердце Сатору сбивается посреди бешеного ритма, и на краткий, мучительный миг он подумывает попробовать снова, объяснить все, что крутится в его голове со времен фестиваля. Вещи вроде: «Я почти уверен, что ты мне нравишься», «Я почти уверен, что я тебе нравлюсь», «Может, было бы классно, если бы мы встречались». — Да, да, конечно. Абсолютно. Я понял. — Но я тебе нравлюсь. Я знаю. Я это чувствую. — Просто… я подумал, что вы, может… Он замолкает, когда в зал заходят другие студенты, перешептываясь. Их голоса отчетливо разносятся по пространству. Сатору видит напряжение в челюсти Сугуру, видит дискомфорт, отпечатавшийся на лице, и то, как он переминается с ноги на ногу. Сатору внезапно понимает, что причинил ему дискомфорт. Но разве им не стоит это обсудить? Разве не стоит поговорить об этом? — Приятного остатка перерыва, Годжо-сан, — заключает Сугуру. Сатору едва успевает выдавить прощание, прежде чем Сугуру проходит мимо него в следующий зал. Как бы сильно ему ни хотелось пойти следом, Сатору остается на месте и смотрит ему вслед, пока не остается один. — Блять, — бормочет Сатору себе под нос. Он поднимает руки к лицу и закрывает глаза, отгораживаясь от мира. Все. Он действительно это сделал. Он не может поверить, что почти позвал своего профессора на свидание. Как он к этому пришел? Что он ожидал услышать от Сугуру? Разумеется, Сугуру должен был его отвергнуть. Это прозвучало совершенно внезапно, да и ко всему прочему Сатору все еще просто Сатору. Он просто студент, причем самый обычный. Сугуру всего раз сказал, что он впечатляющий, и это сразу сделало его таким самоуверенным, как какого-то чертового идиота. — Какой же ты дурак… какой же дурак…  Остаток дня проходит как в тумане. Сатору не смотрит Сугуру в глаза и не пытается приблизиться к нему, чтобы случайно коснуться рукой. Честно говоря, он удивлен, что его до сих пор здесь терпят. Поездка домой на поезде проходит в тишине. Ритмичный гул рельсов должен бы успокаивать, но он ничуть не усмиряет беспокойные мысли Сатору. Он сидит, ссутулившись, сжимая телефон, экран потускневший, большой палец завис над приложением сообщений. Просто напиши что-нибудь. Просто извинись. Небрежно, дружелюбно, нормально. Это ведь легко. Сатору чувствует себя так, будто только что высадился на Венеру: атмосфера давит и сжимает легкие. Он открывает личный контакт Сугуру, несколько раз проводит языком по нижней губе, задумавшись. Курсор в пустом поле сообщения обвиняюще мигает. Черновик [17:02] Я: Эй, извините, если сегодня получилось неловко. Я не имел в виду ничего странного. Спасибо за классную поездку. Он целую минуту смотрит на сообщение, палец дрожит над кнопкой «Отправить». А если станет только хуже? А если он решит, что я снова давлю? Нога Сатору подпрыгивает в такт сердцу, пока тревога распускается внутри. Не давая себе передумать, он нажимает «Отправить» и сразу же блокирует экран. Телефон он тоже бросает на пустое сиденье рядом, на всякий случай, если отправка сообщения его отравит или устройство внезапно взорвется. Поезд едет дальше, шум заполняет неприятную тишину, пока Сатору смотрит в окно. Отражение едва заметно, но он видит, как устало смотрит на себя через стекло. Морщины между бровями особенно отчетливы. Минуты тянутся. Сознание прокручивает все худшие сценарии, все возможные реакции. Ему не стоило говорить сегодня. Ему следовало держаться в стороне. Ему не стоило пытаться вынести на свет все это. О чем он думал? Куда, черт возьми, делось «быть нормальным»? Когда телефон Сатору издает сигнал, этот звук оглушителен даже на фоне шума поезда. Сатору хватает его и быстро разблокирует экран. [17:07] stargazer: Ничего страшного. Хорошо провести остаток выходных. Некоторое время Сатору просто смотрит на сообщение, буквы слегка расплываются, когда его накрывает облегчение. Он откидывается на спинку сиденья и не может удержать слабую улыбку, несмотря на страх, сжимающий его со всех сторон. Если даже буквальное приглашение профессора на свидание не стало для него проблемой, значит, Сатору был прав: он нравится Сугуру. Более того, он нравится ему достаточно сильно, чтобы спустить с рук такую безрассудность. Он прикусывает нижнюю губу, поднимая телефон, чтобы набрать ответ. Раз уж он зашел так далеко, то почему бы и нет… [17:08] Я: 🙂

Сугуру

Сугуру не должен этого делать. Он только что отклонил самую смелую попытку, и это пошлет смешанные сигналы. Он правда, правда не должен. Правильнее было бы просто сменить номер. Вот почему он старается не ввязываться в отношения. Вот почему он сидит в пределах своей квартиры и почти всегда носит наушники. Испытывать что-то вроде влюбленности, похоти, любви — это не что иное, как проклятие. Он не может позволить этому управлять собой. Сугуру избегал этого годами, держал яд на расстоянии вытянутой руки, и вот он снова здесь. Он заставляет его смущаться от прикосновения человека, с которым ему нельзя иметь никаких дел. Он делает отказ сложнее, чем должно быть, когда речь идет о том, что явно было бы свиданием. Он делает невозможным сопротивление желанию набрать глупый ответ, тот самый, который он знает, только все усложнит. Он просто не может ничего с собой поделать, не может сопротивляться этому сбившемуся с пути желанию. Такие проклятия не оставляют места для свободы воли. Возможно, Сугуру было позволено отказать Годжо раньше, но сейчас ему так легко не отделаться. [17:10] Я: 🙂 Сугуру смотрит, как сообщение уходит. Он заполняет голову музыкой, чтобы заглушить собственную неудачу. Он делает вид, что не слаб, что не таскает за собой огромный мешок вины повсюду. Он напоминает себе, что он лучше. Что он обязан быть лучше. Вечером Сугуру часами лежит без сна, глядя в потолок и думая о Годжо Сатору. О его прикосновении. О его улыбке. О его тепле, мимолетном, но оставившем такой след, что он прокручивает воспоминание снова и снова, как заевшую пластинку. Сугуру не хочет думать о Годжо Сатору. Но он ведь проклят. Так это и работает. Это падение, и это невозможность подняться, не пострадав.