La dernière note.

Убежать Натаниэлю не удалось — точнее, он мог, но ноги приросли к полу, когда он увидел, как Кевин по-хозяйски двигался пальцами к талии Аарона — копии Эндрю, от этого в животе что-то скрутило. Конечно, это был не он, но все же это был его близнец, а он, как никто иной, был копией брата-альфы. Рыжеволосый тихо, почти невесомо отступил назад — тело двигалось само, без предубеждения. Пол предательски скрипнул — и Нил сорвался с места. Не хотел прерывать чье-то счастье, но так хотел какао… Сам того не замечая, он врезался в чье-то плечо. Натаниэля прижали к дверному косяку, обдавая горячим дыханием. Тяжелые руки альфы обхватили талию, почти заходя под свободную футболку. Эндрю — с горящими глазами, но без единой эмоции на лице — наклонился впритык. Горький запах корицы ударил в нос, голова на секунду закружилась, а руки сами нашли плечи альфы — широкие, плотные. — Далеко собрался? — спросил блондин, глядя прямо в голубые глаза. Голос отозвался где-то глубоко. С хрипотцой, словно после сна. С легким мурчанием или рычанием — Натаниэль не понимал. Рыжеволосый замер, поднял глаза. Встретил темный, непроницаемый взгляд карих глаз. И вдруг понял: устал ждать. Устал ходить вокруг да около. Устал прятаться за колкостями. Вместо ответа он сжал плечи крепче, приподнявшись на носочках, поцеловал — резко, тяжело дыша после быстрого бега. Отчаянно. Почти зло. Эндрю ответил сразу — рвано, резко задышав и вдохнув, сжимая руками талию омеги. Запах какао хлынул наружу, окутывая в огромный шар. Блондин зафиксировал его на месте. Натаниэль не собирался уходить. И бежать — тоже. Они не услышали шагов. Не услышали, как скрипнула половица или дверь кухни, как стихли голоса за спиной. Ничего не слышали, кроме своего дыхания — сбитого, рваного, тяжелого и шумного. Стук двух сердец, забившихся в унисон. — Вот это нихера себе, — раздался ошарашенный голос Аарона. Эндрю и Натаниэль отпрянули друг от друга — не резко, не испуганно, а скорее нехотя, как отрываются от чего-то важного. Рыжий всё ещё держался за плечи блондина. Блондин всё ещё не убрал рук с его талии. — Вот это поворот, — протянул Аарон, прислоняясь плечом к косяку. — Кевин, ты видишь это? — Вижу, — голос Дэя прозвучал сипло. Он всё ещё не отошёл после их собственного поцелуя, и теперь реальность двоилась: минуту назад он сам прижимал Аарона к столешнице, а теперь смотрел, как его лучший друг прижимает к стене его напарника. Или уже не только напарника? — И давно это у вас? — Аарон скрестил руки на груди и перевёл взгляд с брата на рыжего. Никто не ответил. Эндрю захлопнул дверь перед ними так же быстро, как мчался Натаниэль. Захватив с собой рыжего — почти за шиворот, он прижался к его губам снова — жадно, резко. Так, что Натаниэль непроизвольно застонал в поцелуй. Едва слышно. Эндрю отстранился ровно на миллиметр — ровно настолько, чтобы горячее дыхание всё ещё обжигало губы Натаниэля. — Стонешь, — выдохнул он. Голос прозвучал низко, с той самой хрипотцой, от которой у рыжего подкашивались колени. — Уже. — А ты заставляешь, — Натаниэль всё ещё цеплялся за его плечи, не в силах разжать пальцы. Голубые глаза смотрели снизу вверх — с вызовом, с азартом, с тем самым огнём, который Эндрю так бесил и так притягивал одновременно. — Я только начал. — Вот и продолжай. Эндрю не нуждался в повторном приглашении. Он снова наклонился, впиваясь в губы рыжеволосого — сильнее, почти собственнически. Ладони сжимали талию — грубо, резко. Руки почти смыкались на ней, обхватывая полностью, словно пытались удержать ближе, только рядом. Словно боялся, что омега исчезнет. Натаниэль не собирается исчезать. Он ждал, когда горячие губы снова нашли его — на этот раз мягко, глубже — рыжеволосый ответил сразу, зарываясь пальцами в светлые волосы. Его притянули ближе — бедра столкнулись, создавая трение. Голубоглазый прикусил губу блондина, чувствуя, как тот зашипел прямо в губы. Рыжий почувствовал то, от чего в животе все сжалось в тугой узел — Эндрю был возбужден. Сильно. До дрожи в пальцах, которыми сжимал талию омеги. — Эндрю, — выдохнул Натаниэль, не отрываясь от горячих, настойчивых губ. Блондин промычал что-то невнятное. Не отстранился — наоборот, прижался еще сильнее. Рука рыжеволосого поползла вниз — по плечам, груди до ремня, где был заметен бугорок. Запястье крепко сжали, останавливая. Эндрю отстранился. — Веснински, — прошипел он. Глаза Эндрю горели — тёмные, опасные, но в глубине их плескалось что-то ещё. Что-то, что Натаниэль уже научился читать: не страх, не злость, а скорее вопрос. Беззвучный. Настороженный, но не враждебный. — Разрешишь? — Натаниэль не убирал руку, но и не двигал. Ждал. Эндрю слабо кивнул. Рука рыжеволосого двинулась. Ремень быстро ослаб. В ушах шумело, блондин не чувствовал и не слышал, как ширинка была расстегнута. Он выдохнул, почти рыча, когда прохладная ладонь сомкнулась вокруг разгоряченной, истекающей смазкой плоти — осторожно, едва касаясь. Эндрю дернулся, как от удара током, и закрыл глаза, упираясь лбом в лоб Натаниэля. — Блять… — зашипел блондин, поддаваясь бедрами навстречу, хоть и пытался себя контролировать. — Тише, — рыжеволосый начал двигать рукой — медленно, размеренно, подстраиваясь под ритм чужого дыхания. Без спешки. Без дразнения. Просто дарил удовольствие — так, как умел сам: без условий, без ожидания и без стеснения. И Миньярду, кажется, это чертовски нравится. Эндрю дышал тяжело, с присвистом, но не торопил. Не дёргался, не пытался ускорить темп — только пальцы на талии Натаниэля сжимались всё крепче, выдавая напряжение, с которым он себя сдерживал. — Медленнее, — выдохнул он. Голос прозвучал низко, с той самой хрипотцой, от которой у омеги подкашивались колени. — Ещё медленнее. Натаниэль поднял брови, но послушался. Его ладонь скользила почти мучительно неторопливо, едва касаясь, и от этого каждое движение ощущалось острее. Блондин задышал глубже. Его бёдра чуть качнулись вперёд, но он тут же осадил себя, заставляя замереть. — Вот так, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то почти благодарное. — Не спеши. — Ты командуешь даже в таком положении? — усмехнулся рыжий, но руку не ускорил. — А ты ожидал другого? — Нет, — Натаниэль чуть повернул запястье, меняя угол, и Эндрю прикусил губу, чтобы не застонать в голос. — Но мне нравится. Ты красивый, когда расслабленный. — Я не расслабленный. — Немножко расслабленный. Совсем чуть-чуть. Вот здесь, — он легонько провёл большим пальцем по головке, и блондин всё-таки не сдержался — короткий, сдавленный стон вырвался наружу. — Веснински. — М? — Заткнись и продолжай. Натаниэль хмыкнул и продолжил — всё так же медленно, всё так же осторожно. Минута шла за минутой. Дыхание Эндрю становилось всё более рваным, пальцы на талии омеги подрагивали, но он держался. Не потому что хотел растянуть удовольствие — хотя и это тоже. А потому что не привык отдавать контроль. Даже сейчас. Особенно сейчас. Но Натаниэль знал, как его обойти. Он подался вперёд и накрыл губы Эндрю своими — мягко, но настойчиво. Не прерывая движения руки, он целовал его медленно, глубоко, проталкивая язык в горячий рот. Блондин вздрогнул, замер на долю секунды, а потом ответил — жадно, отчаянно, будто этот поцелуй был единственным, что удерживало его на земле. И тогда Натаниэль ускорил руку. Резко. Без предупреждения. Сжал пальцы чуть крепче и задвигал быстрее — в том самом ритме, который, он знал, снесёт Эндрю крышу напрочь. — Блять... — выдохнул блондин прямо в поцелуй, но отстраниться не успел — губы рыжего снова накрыли его, заглушая стон. Бёдра дёрнулись навстречу уже без контроля, без сдерживания, без дурацкой гордости. Только инстинкты. Только Натаниэль. Он кончил через несколько секунд — сильно, глубоко, с глухим рычанием, которое растворилось в поцелуе. Тело выгнулось дугой, пальцы до боли сжали талию омеги, и тёплая влага залила ладонь Натаниэля, пачкая одежду обоих. Рыжеволосый не останавливался, пока не почувствовал, как Эндрю обмяк в его руках — обессиленный, дрожащий, сбивчиво дышащий. Только тогда он отстранился — сначала губы, потом руку. Блондин смотрел на него. Глаза тёмные, затуманенные, но в них читалось что-то новое. Что-то, похожее на капитуляцию. Добровольную. Счастливую. — Ты... — начал он и осёкся. — Я, — согласился Натаниэль и улыбнулся — тепло, без ухмылки. — И ты только что был охрененно красив. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты кончил мне в руку и стонал в поцелуй. Это лучшее, что я видел за последние... да вообще за всю жизнь. Эндрю закатил глаза, но щёки — о боже — предательски порозовели. — Ты невыносим. — А ты меня любишь. — Да, — сказал он. Просто. Без возражений. — Заткнись. Сразу. Натаниэль замер. Сердце пропустило удар. А потом губы сами растянулись в улыбке — самой счастливой, самой дурацкой, самой настоящей. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Теперь иди мой руки. И штаны. И вообще. — Ты за собой посмотри, — фыркнул Эндрю, кивая на его перепачканную ладонь. — Вместе пойдём? Блондин вздохнул. Потом взял его за чистую руку и повёл к двери. — Вместе, — сказал он. — Но если ты попытаешься заняться сексом в душе, я тебя утоплю. — А если ты попытаешься, я не буду сопротивляться. — Веснински. — Что? — протянул он и мазнул грязной рукой по его запястью. Эндрю замер. Медленно, очень медленно опустил взгляд на испачканное запястье. Потом на Натаниэля. В карих глазах читался приговор. — Ты сейчас это специально сделал? — Может быть, — рыжий ухмыльнулся, отступая на шаг к двери. — А может, просто рука дрогнула. — Рука у него дрогнула, — повторил блондин ледяным тоном и шагнул следом. — А ну иди сюда. — Не-а, — Натаниэль уже взялся за ручку двери, но уйти не успел — Эндрю поймал его за шкирку, как котёнка, и притянул обратно. — Эй! Это был несчастный случай! — Случай, — хмыкнул альфа, разворачивая его к себе лицом. — Ну, тогда и это будет случай. Он мазнул пальцами по его носу, оставляя влажную дорожку. Натаниэль застыл с открытым ртом. — Эндрю! — завизжал рыжеволосый и отпрыгнул назад. — Ты! Ты пожалеешь! — Я? — удивился блондин. — И что же ты мне сделаешь? Ответ последовал незамедлительно. Натаниэль рванулся вперёд и, пока альфа не успел среагировать, провёл грязной ладонью по его щеке — от скулы до подбородка, оставляя широкую влажную полосу. Эндрю застыл. Натаниэль замер с победоносной ухмылкой, которая медленно сползала с лица по мере того, как до него доходил смысл содеянного. — Блять, — выдохнул он. — Вот именно, — голос блондина прозвучал подозрительно ровно. Слишком ровно. Так, что у рыжего волосы на затылке зашевелились. — Веснински. Ты только что размазал мою сперму по моему же лицу. — Ну... технически это и моя рука тоже... — Натаниэль. — Что? — Беги. Рыжеволосый рванул к двери с такой скоростью, какой от себя не ожидал. Но Эндрю оказался быстрее — поймал его за талию в последний момент, дёрнул на себя, и они оба рухнули на кровать. Кровать жалобно скрипнула — совсем как стул в актовом зале, как половицы в коридоре, как всё в этом чёртовом доме. — Ты — чудовище, — выдохнул Натаниэль, пытаясь вывернуться, но блондин уже нависал сверху, прижимая его бёдра к матрасу. — Я — чудовище? — Эндрю наклонился так близко, что кончик его носа почти коснулся носа омеги. — А кто только что развозил грязь по моему лицу? — Это была самозащита! — Самозащита, — блондин фыркнул и вдруг — без предупреждения — потёрся щекой о щёку Натаниэля. — Эндрю! Фу! Прекрати! — рыжий захохотал, пытаясь отпихнуть его, но альфа был неумолим. Он тёрся лицом о лицо омеги, размазывая всё ещё влажное пятно на двоих, пока оба не стали одинаково грязными, раскрасневшимися и задыхающимися от смеха. — Вот теперь мы квиты, — сообщил он, отстраняясь. Натаниэль посмотрел на него — растрёпанного, с влажной дорожкой через всю щёку, с волосами, прилипшими ко лбу, и с тем самым выражением лица, которое бывало только здесь, только с ним, только в такие моменты. — Ты идиот, — сказал он. — От идиота слышу.

***

Утром репетиция не предвещала ничего хорошего. Точнее — могла. Но Натаниэль, как обычно, все засрал. Рыжеволосый по дороге к дому Миньярдов успел споткнуться — разодрать колено в кровь. Явился домой к Эндрю он с опозданием в сорок минут. Он зашел в комнату, сияя, как полярная звезда. Сел на кровать, по-хозяйски закидывая ногу на ногу и улыбаясь. — Ты опоздал, — сообщил Дэй тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Я знаю, — ответил Натаниэль, доставая гитару. Он провел пальцем по ее струнам, и они издали резкий звук — пищащий, от чего Кевин поморщился. Брюнет сел в кресло-мешок и скрестил руки на груди. Прямо как Ваймак. Кевин кивнул, давая понять — слушает. Музыка полилась спокойно, а главное — правильно. Эндрю перебирал клавиши по листу с нотами перед ним, пальцы скользили быстро, без единой ошибки. Ни одной опечатки. Счастье Кевина длилось недолго. Стоило Натаниэлю начать свою партию, брюнет поморщился. Первые пару секунд все шло по плану — звуки переливались, смешивались в музыку. В единый, неразделимый звук. Но через минуту все пошло к чертям — Натаниэль начал импровизировать, делать все, что вздумается. Пальцы скользили сами, аккорды он нагло пропускал, словно их нет. Кевин нахмурился. — Стоп, — поднял он руку, — стоп, стоп, стоп. Музыка оборвалась. — Веснински, — начал Кевин, и его голос прозвучал до жути спокойно, — что это было? — Пляска смерти. — Нет, — резко бросил он. — У Миньярда это — Пляска смерти, а у тебя набор левых, ненужных аккордов. Ты играешь «Пляску смерти», а не сольник в метро, Натаниэль! Где Сен-Санс?! Натаниэль открыл рот, чтобы ответить, но его перебили. — Его там нет, — вмешался Эндрю. — Спасибо, Эндрю, — фыркнул Кевин, — а то я не заметил, — он встал и навис над Веснински, как грозовая туча. — Еще раз. Без импровизации. — Но... — Никаких «но», Веснински. Играй так, как написано. Ты не на рок-фестивале. — А что, если эта душа требует импровизации? — Натаниэль скрестил руки на груди. — «Пляска смерти» — она о хаосе. О том, как смерть приходит и ломает все правила. Разве не в этом смысл? А мы тут играем её так, будто это похоронный марш по учебнику. — Сен-Санс написал её для оркестра, а не для гитары, так что мы уже отклонились от учебника, — отрезал Дэй. — Но это не значит, что можно лепить отсебятину в каждой второй строчке. — Кевин... — Ещё раз. С начала. Без импровизации. Они сыграли снова. Натаниэль честно пытался держаться партитуры — и где-то к середине даже перестал отклоняться. Но когда они дошли до третьей части, его пальцы сами собой сорвались в вариацию — красивую, яркую, совершенно неуместную с точки зрения академических стандартов. Кевин выключил метроном, который стоял на столе для отсчёта ритма, и медленно, очень медленно поставил его на место. — Значит так, — сказал он, и в его голосе зазвенел металл. — Вы оба — бездари. Ты, — он ткнул пальцем в Эндрю, — играешь чисто, но с тем же уровнем эмоций, что и кухонный комбайн. А ты, — палец переместился на Натаниэля, — играешь так, будто смерть действительно объелась кислоты. По отдельности это звучит как два разных произведения, которые случайно включили в одной комнате. Эндрю промолчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, лежащие на клавишах, чуть сжались. — У вас есть три дня, — продолжал Дэй. — Три дня, чтобы сделать из этого дерьма что-то, что можно будет показать попечительскому совету. Если через три дня я услышу то же самое, я пойду к ректору и лично скажу, что вы ничерта не делаете. И тогда ты, — он посмотрел на Натаниэля, — вылетишь из академии, а ты, — взгляд на Эндрю, — потеряешь контракт. Вам это надо? — Нет, — коротко ответил блондин. — Тогда работайте. Кевин схватил телефон и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены задрожали. В комнате повисла тишина — густая, вязкая, как разогретая смола. Натаниэль смотрел на дверь, за которой только что исчез Кевин, и чувствовал, как внутри закипает раздражение пополам с обидой. Не на Дэя — на себя. Эндрю не двигался. Сидел за роялем, опустив руки на колени, и смотрел в клавиши так, будто те только что лично оскорбили его мать. — Ну, — Натаниэль нарушил молчание первым, откладывая гитару. — Это было... — Заткнись, — перебил его блондин. Голос прозвучал ровно, без злости, но от этого было только хуже. — Эндрю... — Я сказал — заткнись. Рыжий замолчал. Смотрел, как альфа медленно, почти механически закрывает крышку рояля — осторожно, чтобы не прищемить пальцы. Урок усвоен. Потом Эндрю встал, подошёл к окну и замер спиной к комнате. Натаниэль знал эту позу. Знал этот взгляд — в никуда, в деревья за забором, в облака, в что угодно, только не в него. Так Эндрю закрывался. Отгораживался. Прятался в свою раковину, куда не было доступа никому — даже ему. Раньше Натаниэль в такие моменты язвил. Раньше он не знал, как иначе. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас они были по-другому. Он поднялся с кровати. Подошёл к блондину — не вплотную, оставляя пространство. Достаточное, чтобы тот мог отойти, если захочет. — Я облажался, — сказал он тихо. — Я знаю. Эндрю не ответил. — Пальцы сами, я не хотел. Я не думал, что все буд… — Пальцы не могут «сами», Веснински. Их можно контролировать, — бросил Эндрю. — Ты не играешь, ты ломаешь. Натаниэль замер. Слова ударили хлестко, почти как пощечина. Не потому что были грубыми — он слышал от Эндрю вещи и похуже. А потому что были правдой. Он посмотрел на свои руки — пальцы в мозолях, с обкусанными ногтями, с серебряными кольцами, которые сегодня были другими, не такими, как вчера. Эти пальцы могли извлечь из гитары почти электрический рев, могли заставить струны плакать или смеяться. Но они же, оказывается, могли всё сломать. — Ты не слышишь меня, я же играю, а ты не можешь даже банально в ритм попасть, — резко выдохнул блондин. — Ты залетаешь в мою мелодию, как ураган. Сносишь все, что я играл, а потом — ломаешь. Я потом сижу и собираю все заново, и ты, — он ткнул пальцем в его лоб, — снова все ломаешь. — Я слышу тебя, — буркнул рыжеволосый. — Просто я не умею по-другому. Я хочу играть живую музыку, по-другому не получается. Я хочу, чтобы она дышала… — Это «Пляска смерти», Веснински. Это про смерть, она, блять, не дышит, — рявкнул блондин. — Научись играть нормально, а потом лезь своей гитарой. У тебя два дня, третий слушаю я. Если не получится, будешь плясать перед ректором сам, без меня. — Эндрю пошел на выход из комнаты, задев рыжеволосого плечом. Хлопнув дверью, он вышел. Он поставил точку. Натаниэль остался один. В комнате повисла тишина — не та, уютная, которая бывает после долгой репетиции, а другая. Тяжёлая. Давящая. Такая, от которой хочется закричать или разбить что-нибудь. Например, гитару. Или собственную голову о стену. Он стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то медленно осыпается. Не злость. Не обида. Что-то хуже — осознание. Ты не играешь, ты ломаешь. Научись играть нормально, а потом лезь своей гитарой. Будешь плясать перед ректором сам, без меня. Последняя фраза догнала его, как удар под дых, с опозданием в несколько секунд. Натаниэль согнулся, упёрся руками в колени и глубоко, прерывисто вздохнул. Воздух выходил с трудом, будто в груди что-то сжалось и не отпускало. Эндрю ушёл. Эндрю, который всегда оставался. Который терпел его опоздания, его импровизации, его хаос. Который гладил его по голове, когда он засыпал в чужой постели, пахнущей корицей. Который сказал «я тебя люблю» так просто, будто это было очевидно. Ушёл. — Блять, — прошептал Натаниэль. А потом громче: — Блять! Он схватил подушку и швырнул её в стену. Та жалобно шлёпнулась и упала на пол. Легче не стало. Веснински посмотрел на гитару, лежащую на кровати. На струны, которые ещё помнили тепло его пальцев. На ноты, разбросанные по полу — Кевин, кажется, сбил их метрономом. Он подошёл к инструменту. Взял его в руки. Провёл пальцем по струнам — тихо, почти неслышно. Гитара отозвалась мягким, почти жалобным звуком. Натаниэль сел на кровать. Положил гитару на колени. И заиграл — тихо, медленно, без импровизаций. Так, как требовал Кевин. Так, как хотел Эндрю. Нота за нотой. Строго по партитуре. Без души. Получалось... правильно. И от этого было ещё тошнее.