Дьяволица Парадиза: За гранью клятвы

Огромный, бронированный поезд тяжело, натужно вздохнул, с громким шипением выпуская из-под колес густые клубы белого горячего пара, и со скрежетом тормозов остановился у центральной платформы Либерио. Долгая, изматывающая война со Средневосточным Альянсом была официально, с помпой завершена. Вся империя Марли шумно праздновала очередную победу, цинично добытую дешевой кровью элдийских пехотинцев и разрушительной мощью титанов. Когда тяжелые железные двери вагонов со скрипом открылись, широкий перрон буквально взорвался. Воздух наполнился оглушительными, истеричными криками, искренним плачем и радостным гулом тысяч голосов. Огромная толпа жителей гетто, плотно сбившись за полицейскими металлическими ограждениями, отчаянно тянула руки, встречая своих выживших, покалеченных сыновей, дочерей и мужей. Рея медленно сошла по крутым, скользким ступеням вагона одной из самых последних, пропуская вперед суетящихся солдат. Её левая рука тяжело, безжизненно покоилась на грязной холщовой перевязи — пулевое ранение, полученное во время того безумного броска в воронку, ожидаемо воспалилось в жутких, антисанитарных условиях сырых марлийских окопов. Теперь каждое, даже самое незначительное движение отдавалось в плече тупой, пульсирующей, горячей болью. Но эта физическая боль была абсолютным ничтожеством по сравнению с тем всепоглощающим, ледяным, давящим на грудь одиночеством, которое внезапно, как бетонная плита, обрушилось на неё здесь, на этом шумном, счастливом перроне. Женщина устало прислонилась здоровым правым плечом к холодной, закопченной кирпичной стене вокзала, сливаясь с тенями и отстраненно наблюдая за происходящим людским морем. Всего в нескольких метрах от неё, в клубах рассеивающегося пара, разыгрывалась до тошноты трогательная, мелодраматичная сцена. Габи Браун — живая, абсолютно невредимая и буквально сияющая от раздутой детской гордости за свой героически подорванный бронепоезд, с разбегу бросилась в объятия своих ожидающих родителей. Её мать, Карина, истерично рыдала в голос, жадно целуя перепачканные пороховой сажей пухлые щеки дочери. Чуть поодаль уставшие родители Фалько и Колта Грайсов сжимали своих сыновей в объятиях так крепко и отчаянно, словно панически боялись, что те прямо сейчас растворятся в воздухе. Даже всегда угрюмый, агрессивный Порко Галлиард скупо, но тепло обнялся с какими-то плачущими дальними родственниками. Островная шпионка стояла в глубокой тени козырька, зябко кутаясь в тонкое серое форменное пальто. Вокруг неё вовсю кипела жизнь, торжествовала слепая любовь и бурлила радость воссоединения. А её саму никто в этом мире не ждал. У неё не было здесь ни единого родного лица, ни семьи, ни друзей. Её настоящая, выжженная боями семья навсегда осталась по ту сторону огромного океана. И эта самая семья прямо сейчас, скорее всего, с ненавистью проклинала её имя. «Интересно, что ты именно сейчас делаешь, Леви? — с тупой, сосущей тоской подумала она, тяжело закрывая глаза и позволяя многоголосому шуму ликующей толпы слиться в один сплошной, неразборчивый гул в ушах. — Пьешь свой вечно остывший черный чай в пустом кабинете Эрвина? Или безжалостно тренируешь новый молодняк, срывая на них свою невысказанную злость на меня? Только будь живым. Пожалуйста, просто будь живым». Никем не замеченная, забытая среди чужого праздника, она плавно оттолкнулась от кирпичной стены и медленно, пряча лицо в воротник, побрела по мокрым, мощеным улицам гетто в сторону своей пустой, холодной, чужой квартиры. Ранний осенний вечер быстро и безжалостно опустился на Либерио, укрыв задыхающийся от фабричного дыма город серой, промозглой, почти осязаемой мглой. Рея сидела на скрипучем, ледяном полу своей темной комнаты при тусклом, дрожащем свете единственной, наполовину оплывшей свечи. Сквозняк гулял по углам, заставляя тени на обошарпанных стенах плясать. Она с трудом стянула с себя форменную куртку, оставшись в одной тонкой, насквозь пропитанной холодным потом и грязью майке. Левое плечо представляло собой жуткое, тошнотворное зрелище: тяжелая пуля, вскользь чиркнувшая её в той воронке, оставила глубокую, рваную борозду, края которой уже успели воспалиться и пугающе покраснеть от въевшейся окопной земли и пороха. Женщина, тихо, по-звериному шипя сквозь намертво стиснутые зубы, пыталась разорвать непослушный край упаковки с дешевым, грубым бинтом, используя для этого зубы и правую руку. Левая рука почти висела плетью и совершенно не слушалась, онемевшие пальцы мелко дрожали от кровопотери, чудовищной слабости и подступающего изнутри жаркого озноба. Ей нужно было срочно, любой ценой промыть рану, пока гнойная инфекция не пошла дальше в кровь и не свалила её с ног окончательно. Внезапно в гулкой тишине коридора послышались тяжелые, размеренные, уверенные шаги. В замочной скважине с громким металлическим лязгом провернулся ключ — у незваного гостя явно был свой, хозяйский доступ к её клетке. Дверь плавно открылась, впуская в душную комнату резкий порыв холодного уличного сквозняка. На пороге стоял Зик Йегер. Он был одет в безупречно чистый, выглаженный светлый костюм, от которого едва уловимо пахло дорогим одеколоном и табаком. Этот лоск резал глаза и разительно, дико контрастировал с убогостью и грязью её нищего жилища. В одной руке главнокомандующий держал небольшую, пузатую медицинскую сумку из темной телячьей кожи, а в другой — наполовину истлевшую сигарету. Его золотистые глаза, блеснувшие за стеклами очков, мгновенно, цепко, с холодным расчетом хищника оценили всю картину: бледную, дрожащую Рею на полу, окровавленные обрывки старой ткани вокруг неё и зияющую, воспаленную рану на её обнаженном плече. — Ты даже запереться изнутри не удосужилась, капитан, — абсолютно спокойно, без малейшей тени удивления в голосе произнес Зик, плотно закрывая за собой дверь и отсекая шум коридора. — В нашем гетто бывает весьма опасно по ночам. — Я искренне надеялась, что сюда случайно заглянет какой-нибудь местный грабитель, и я смогу наконец-то с удовольствием свернуть кому-нибудь шею, — глухо, исподлобья, даже не поднимая головы, огрызнулась женщина. Она инстинктивно, отчаянно попыталась прикрыть изувеченное плечо здоровой правой рукой, панически не желая показывать врагу свою физическую уязвимость. — Что тебе нужно в такое время, Йегер? Звероподобный ничего не ответил. Он молча, неспешным, хозяйским шагом прошел в самый центр тесной комнаты, аккуратно поставил свой саквояж на низкий колченогий табурет и изящным щелчком пальцев выбросил окурок в приоткрытое окно. Затем он, не обращая внимания на пыльный пол, опустился на одно колено прямо перед ней, нагло и бесцеремонно вторгаясь в её личное пространство. — Убери руку, — очень тихо, но абсолютно непререкаемо, тоном, не терпящим возражений, скомандовал он. — Я сама прекрасно справлюсь. Убирайся отсюда, — Рея резко вскинула голову, устремив на него потемневший, агрессивный, дикий взгляд загнанного в угол зверя, готового броситься. — Убери руку, Рея, иначе я прямо сейчас позову охрану из коридора. Они грубо свяжут тебя, бросят на эту кровать, и я залью твою рану чистым спиртом так, что ты сорвешь голос от крика, — его тон был напрочь лишен злости или открытой угрозы, это была лишь холодная, математическая констатация факта. Пленница тяжело, со свистом выдохнула горячий воздух через нос, смерив его испепеляющим взглядом, но всё же очень медленно, нехотя опустила защищающую ладонь, открывая ему свою рану. Зик с сухим щелчком открыл металлические замки сумки. Он неторопливо достал оттуда темный стеклянный флакон с прозрачной жидкостью, блестящие медицинские щипцы и моток чистой, скрипящей белоснежной марли. Резкий, бьющий в нос медицинский запах крепкого йода и спирта мгновенно вытеснил из маленькой комнаты привычный запах сырости и запекшейся крови. Мужчина чуть подался вперед. Его большие, сильные руки, на которых Рея всё еще слишком хорошо помнила густую, жесткую шерсть титана, сейчас действовали поразительно аккуратно, выверенно, почти с хирургической точностью. Он взял небольшой кусок ваты, щедро, не жалея пропитал его ледяным спиртом и, совершенно не предупреждая, с огромной силой прижал прямо к открытой, кровоточащей ране. Рея судорожно, со всхлипом втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Её спина мгновенно выгнулась дугой от обжигающей, простреливающей до самого мозга боли, но она не издала ни единого жалкого звука. Только длинные пальцы её здоровой руки до побеления костяшек, до треска дерева вцепились в ножку кровати. Зик очень внимательно, не мигая, сквозь линзы очков наблюдал за её побелевшим лицом. Ни слез. Ни крика. Ни одной мольбы остановиться или сделать перерыв. Только чистая, животная солдатская гордость и стальное упрямство, которые физически не позволяли ей сломаться перед своим врагом. — Я препарировал твой безумный поступок на полуострове тысячу раз, пока мы ехали обратно в поезде, — низко, гипнотически заговорил Зик, методично, профессионально и жестко очищая воспаленные края раны от въевшейся окопной грязи. Его лицо находилось слишком близко к её лицу. — Ты — лучший, самый ценный шпион Разведкорпуса. В твоей гениальной голове находятся бесценные тактические знания, которые в будущем могут спасти твой обреченный народ. И ты, хладнокровный, циничный профессионал, внезапно, сломя голову бросаешься под перекрестный пулеметный огонь... ради двух марлийских детей-кандидатов. Рискуешь пустить абсолютно всю свою миссию под откос. Ради чего? Зачем? — Просто потому, что я так решила, — сквозь зубы процедила Рея, тяжело и часто дыша. Опасная, удушающая близость Зика нервировала её сейчас даже больше, чем разрывающая плечо боль. От него густо пахло дорогим марлийским табаком, чистой одеждой и какой-то пугающей, давящей мужской властностью. — Ложь, — спокойно, как судмедэксперт, констатировал командующий. Он отложил в сторону окровавленный кусок ваты и взял в руки чистый бинт. — Ты сделала это совершенно не ради Марли. И тем более не ради себя. Ты сделала это только потому, что в самой глубине своей души ты всё еще остаешься той самой сопливой, сентиментальной идеалисткой, которая просто физически не может спокойно стоять и смотреть, как на её глазах умирают дети. Ты отчаянно пыталась спасти Габи и Фалько только для того, чтобы заглушить крики своих собственных призраков. Его длинные пальцы мягко, но очень крепко и уверенно обхватили её горячее плечо, начиная накладывать тугую, профессиональную повязку. Прикосновения его теплых, живых рук к её холодной, покрытой испариной коже вызывали странный, будоражащий и пугающий контраст. Рея резко вскинула голову. Их лица оказались всего в нескольких непозволительных сантиметрах друг от друга. — Не смей лезть в мою голову, Йегер. Ты ничего не знаешь о моих призраках, — её голос звенел от сдерживаемой ярости. — Вы, марлийские командиры, трусливо посылаете малолетних детей разрывать себя на куски гранатами под поездами, пока сами с комфортом отсиживаетесь в безопасных, теплых штабах. Я просто не могла молча смотреть на эту ублюдочную мерзость. Зик внезапно замер. Полоса белого бинта в его руках туго натянулась. Он смотрел прямо в её серые, бушующие, штормовые глаза. И в этот самый, застывший момент та самая темная, опасная интеллектуальная искра, которая впервые вспыхнула в его кабинете несколько недель назад, внезапно, из-за этой физической близости, превратилась в неконтролируемый лесной пожар. Она была по-настоящему потрясающей. Израненная, перепачканная в грязи, болезненно-бледная от потери крови, сидящая на полу этой дешевой, вонючей квартиры — она излучала такую первобытную, дикую, непокорную силу, которой Зик Йегер никогда в своей жизни не видел ни в одной женщине. Ему вдруг до одури, до потемнения в глазах, до животного зуда на кончиках пальцев захотелось коснуться её впалой щеки. Захотелось полностью подчинить этот дикий, обжигающий огонь себе, заставить её смотреть на него не с этим вечным презрением и ненавистью, а с восхищением. В его гениальном, всегда таком выверенном и холодном уме на одну долгую секунду помутилось от невыносимого желания сломать её хваленую броню и присвоить эту невероятную женщину целиком — её острый разум, её преданность, её шрамы и её боль. Его правая рука, крепко державшая край бинта, предательски дрогнула. Зик медленно, словно находясь под тяжелым гипнозом, перевел свой потемневший взгляд с её глаз на её приоткрытые, тяжело дышащие, искусанные в кровь губы. Он чуть склонился вперед, неотвратимо нарушая все мыслимые и немыслимые границы. Воздух в маленькой комнате между ними заискрил, мгновенно став плотным, наэлектризованным и удушающим. Рея инстинктивно напряглась как сжатая стальная пружина, её правая рука рефлекторно сжалась в тяжелый кулак, готовая без раздумий нанести сокрушительный удар прямо в челюсть главнокомандующему, если он сделает к ней еще хоть один жалкий миллиметр вперед. Но Зик Йегер никогда не был жалким рабом своих инстинктов. В ту самую критическую долю секунды, когда его пульс опасно, оглушительно подскочил в ушах, сработал безжалостный, ледяной стоп-кран его фанатичного разума. «Слабость. Любые эмоции — это катастрофа», — тревожным, отрезвляющим набатом прозвучало в его аналитической голове. Великий план по эвтаназии элдийцев, тайная встреча с Эреном, судьба всего этого проклятого мира — абсолютно всё это стояло сейчас на кону. А он прямо в эту секунду был готов перечеркнуть всё и рискнуть своей всегда холодной головой ради чужой, опасной шпионки с Парадиза, просто потому, что она оказалась слишком сложной, манящей головоломкой. Зик резко, одним движением, почти грубо затянул узел на бинте, от чего Рея тихо зашипела от новой вспышки боли в ране. Наваждение мгновенно, без следа рассеялось, словно его и не было. Лицо Звероподобного за одну секунду превратилось в бесчувственную, надменную, каменную маску марлийского офицера. Он плавно, с достоинством поднялся с колен, брезгливо отряхивая свои идеальные светлые брюки от пыли, и посмотрел на пленницу сверху вниз абсолютно пустым, холодным взглядом, в котором больше не было ни единой капли прежнего интереса. — Не обольщайся, капитан. Я пришел сюда совершенно не для того, чтобы играть в благородного спасителя, — его голос звучал подчеркнуто сухо и официально, словно он зачитывал рапорт на плацу. — Ты — невероятно ценный, рабочий инструмент в моей предстоящей шахматной партии. А мои инструменты всегда должны быть полностью исправны. Если бы банальная инфекция убила тебя сегодня в этой грязной комнате, мне пришлось бы экстренно искать новую, подходящую наживку для Леви Аккермана, а это слишком хлопотно и отнимает мое время. Рея, тяжело дыша, крепко опиралась здоровой рукой о деревянный пол. Она слишком хорошо, кожей почувствовала этот резкий, ледяной перепад. Она своими глазами видела ту секунду, когда он почти сорвался, и видела, как он трусливо, но невероятно профессионально заблокировал себя, спрятавшись за своей должностью. — Не переживай, Йегер, — абсолютно ледяным, полным презрения тоном ответила она, не отводя своего прямого взгляда. — Я точно не сдохну до тех самых пор, пока своими глазами не увижу, как клинки Леви разрубят твою глотку. Зик лишь коротко, надменно, одним краем губ усмехнулся. Он сухим щелчком захлопнул свой медицинский саквояж, подхватил его и направился к выходу. — Завтра ровно в шесть утра жду тебя на плацу. Инструктор Фолк. У нас накопилось очень много работы. Тяжелая дверь за ним захлопнулась, оставив Рею в абсолютной темноте, наедине с пульсирующим от боли плечом и стойким, въедливым запахом медицинского спирта. Она устало прикрыла глаза, откидывая голову назад и пытаясь успокоить свое сбившееся, бешеное сердцебиение. Эта шпионская игра становилась слишком сложной, слишком опасной и многослойной. Внезапно в хлипкую дверь очень тихо, неуверенно постучали. Наставница мгновенно напряглась, накинула сверху форменную рубашку, надежно скрывая окровавленную рану, и бесшумно отперла замок. На пороге темного коридора стояли двое. Райнер, уже успевший переодеться в чистую, тщательно выглаженную светлую гражданскую одежду, и маленькая Габи. Девочка выглядела крайне, непривычно смущенной, её обычная, колючая агрессивная дерзость куда-то бесследно улетучилась. Кандидатка неуверенно переминалась с ноги на ногу, нервно теребя пальцами край своего чистого домашнего платья. — Капитан Фолк, — глухо, виновато начал мужчина, нарушая повисшее неловкое молчание. Он физически не мог смотреть ей в глаза, его потупленный взгляд стыдливо блуждал где-то в районе её раненого, перебинтованного плеча. — Мы... мы просто хотели узнать, как ваша рука после поезда. — Жить точно буду, Браун. В Подземном городе с такими нелепыми царапинами даже на больничный не уходили, — совершенно сухо, безжизненно ответила Рея, тяжело опираясь здоровым плечом о деревянный косяк двери. — Вы тащились сюда под дождем только за этим? Габи глубоко, судорожно вздохнула, словно перед прыжком в ледяную океанскую воду, и решительно шагнула вперед из-за спины брата. — Вы спасли мне жизнь в той грязной воронке, — на одном дыхании выпалила девочка, не смея поднять взгляд от носков своих лакированных туфель. — Я ни о чем вас не просила! И я всё еще свято считаю, что вы... ну, грязная предательница с Парадиза. Но моя мама... она узнала о том, что произошло на поле боя, от господина Магата. И она твердо сказала, что мы теперь перед вами в неоплатном долгу чести. Завтра вечером моя семья устраивает большой, торжественный ужин в честь нашего возвращения с фронта. Мама лично просила передать... что она будет очень рада видеть вас за нашим столом. Женщина в дверях откровенно, неподдельно удивленно приподняла бровь. Официальное приглашение в дом к семье почетных марлийцев, самым ярым, промытым фанатикам государственной системы? Это было что-то действительно новенькое в её шпионской практике. Первой мыслью было резко отказаться. Ей отчаянно хотелось просто закрыть эту скрипучую дверь, запереться на замок и остаться в спасительной темноте наедине со своими болящими ранами и молчаливыми призраками. Но выверенный годами холодный инстинкт разведчика мгновенно подавил эмоции: семья Браун — это настоящий эпицентр общественного влияния в гетто. Узнать, чем именно они дышат и о чем говорят за закрытыми дверями, значило кристально ясно понять, как работает эта больная система Либерио изнутри. К тому же, упрямо отказываться от нормальной, горячей домашней еды после долгих месяцев на скудных, сухих окопных пайках было бы откровенной тактической глупостью. — Передай матери, что я приду, Габи, — абсолютно ровно, без эмоций ответила пленница. Девочка заметно, с шумом выдохнула с явным облегчением, коротко, по-военному кивнула и пулей умчалась вниз по темной лестнице. Мужчина всё же на секунду задержался на пороге. — Спасибо, — очень тихо, с искренней признательностью сказал он. — Для Габи это по-настоящему важно. И для моей упрямой мамы тоже. — Посмотрим, Райнер. Посмотрим, — крайне задумчиво, многозначительно произнесла Рея, медленно закрывая перед ним дверь. На следующий вечер просторная квартира семьи Браун была до краев наполнена теплым, желтым светом ламп, уютным теплом и одуряюще-вкусными запахами жареного мяса, чеснока и дорогих специй. За большим, щедро накрытым дубовым столом собралась абсолютно вся многочисленная родня. Во главе стола, как матриарх, величественно сидела Карина Браун — женщина со смертельно уставшим, но фанатично, болезненно горящим взглядом. Райнер сидел по правую руку от неё, маленькая Габи — по левую. Рее, как гостье сомнительного статуса, выделили место чуть поодаль, на краю, но встретили её с подчеркнутой, приторной, почти неестественной марлийской вежливостью. Торжественный ужин начался с пафосных, длинных тостов за великую империю Марли и за славных, доблестных воинов, вернувшихся домой с победой. Карина то и дело суетливо подкладывала лучшие, жирные куски еды в фарфоровую тарелку Райнера. Сам же Бронированный титан ел абсолютно чисто механически, стеклянным взглядом глядя в одну точку и явно не чувствуя вкуса пищи. — Мы все так невыразимо гордимся тобой, Райнер, мальчик мой, — елейным, дрожащим от гордости голосом произнесла Карина, изящно промокая уголки губ белоснежной салфеткой. — Ты пробыл на этом проклятом, диком острове столько долгих лет, один, среди этих ужасных дьяволов... И ты совершенно не сломался. Ты вернулся к нам настоящим героем Марли. Райнер мгновенно, как от удара током, замер. Серебряная вилка в его большой руке предательски дрогнула и звякнула о тарелку. Рея, внимательно наблюдающая за ним сидя напротив, ясно заметила, как смертельно побледнело его лицо. В его покрасневших глазах снова начал стремительно разрастаться тот самый панический, изломанный, животный ужас, который она видела на ступенях под дождем. — Расскажи им всем, Райнер, — льстиво подхватила одна из теток с другого конца стола, жадно подавшись вперед. — Расскажи нам, какие они там, на Парадизе. Эти кровожадные, бездушные монстры, которые столетия назад трусливо бросили нас здесь на верное растерзание, чтобы спасти свои жалкие шкуры. В светлой комнате повисла тяжелая, выжидающая тишина. Все взгляды за столом, полные болезненного, нездорового любопытства, устремились на Бронированного титана. Мужчина судорожно, со свистом сглотнул. Он с трудом открыл рот. Капитан Фолк, как опытный психолог, кристально ясно видела, как в его больной голове прямо сейчас отчаянно, до крови бьются насмерть две совершенно разные личности: преданный солдат Разведкорпуса, который годами спал с этими «монстрами» в одной тесной казарме и делил последний хлеб, и марлийский воин, фанатично обязанный ненавидеть их всем своим существом. — Они... они поистине ужасны, — с трудом выдавил из себя Райнер мертвым, пустым, заученным тоном, не отрывая взгляда от своей пустой тарелки. Его низкий голос заметно дрожал. — Они абсолютно бессердечные, дикие дьяволы. Они думают всегда только о себе. Мы жили среди них в постоянном, леденящем страхе каждый божий день... Они все заслуживают тотального уничтожения. Карина Браун удовлетворенно, счастливо кивнула, её лицо буквально засветилось от гордости за такие правильные, патриотичные слова сына. А вот маленькая Габи, сидевшая рядом, смотрела на двоюродного брата с легким, тревожным непониманием — эта девочка, прошедшая окопы, уже слишком хорошо знала, как выглядит настоящий животный страх, и прямо сейчас её брат был напуган совершенно не жуткими воспоминаниями о демонах, а своими собственными, лживыми словами. Затем оценивающий взгляд Карины плавно переместился на Рею. Приторная улыбка на лице хозяйки дома стала чуть более жесткой, высокомерной и снисходительной. — И вы, госпожа Рея... — манерно протянула Карина, отпивая вино. — Многоуважаемый господин Йегер лично сказал нам, что вы, оказавшись среди цивилизованных людей, осознали чудовищные грехи своих предков. Должно быть, это поистине ужасно — родиться среди этих диких, слепых чудовищ и вдруг внезапно прозреть. Но мы, конечно же, безмерно благодарны вам. Вы бесстрашно спасли нашу маленькую Габи. Вы наглядно доказали, что даже островной, забитый дьявол может стать полезным обществу, если его правильно, жестко направить. Вы, должно быть, каждый вечер со слезами на глазах благодарите великую Марли за то, что наши воины вытащили вас из этого гниющего рассадника зла? Рея очень медленно, не делая резких движений, положила столовые приборы на белоснежную скатерть. Острый, звенящий металлический лязг ножа о дорогой фарфор прозвучал в наступившей, душной тишине как выстрел из пистолета. Её челюсти сжались с такой колоссальной силой, что на бледных скулах отчетливо заходили желваки. Лицо пленницы оставалось пугающе, идеально непроницаемым, но серые глаза мгновенно потемнели, превратившись в штормовое, грозовое небо перед ураганом. Она стиснув зубы терпела марлийские пули, молча терпела болотную лихорадку, изо дня в день терпела скотские унижения гетто. Но молча сидеть и слушать, как эти сытые, высокомерные люди, ни единого дня в своей жизни не прожившие в настоящем, кровавом аду за стенами, с высокомерными улыбками смешивают с дерьмом её Разведкорпус, её мертвых друзей и её любимого Леви — это было абсолютной гранью, которую она не позволит переступить никому. — Рассадник зла? — голос капитана Фолк прозвучал очень тихо, абсолютно ровно, но от него внезапно повеяло таким пробирающим до костей, арктическим холодом Подземного города, что приторная улыбка медленно, сама собой сползла с лица Карины. Женщина перевела уничтожающий взгляд на потеющего, сжавшегося в комок на своем стуле Райнера, а затем снова в упор, не моргая посмотрела на хозяйку дома. — Вы действительно хотите знать настоящую, неприглядную правду о кровожадных демонах Парадиза, госпожа Браун? — Рея ни на децибел не повышала голоса, но каждое её чеканное слово падало в центр стола тяжелым, гранитным камнем. — Они совершенно ничем не отличаются от вас. Абсолютно ничем. Они точно так же горько, в голос плачут, когда своими руками хоронят своих разорванных детей. Они точно так же делятся последним куском черствого хлеба с теми, кто голоден. Они точно так же искренне влюбляются, до смерти боятся боли и просто, по-человечески хотят дожить до завтрашнего дня. В богато обставленной столовой повисла мертвая, густая, физически осязаемая тишина. Габи потрясенно приоткрыла рот, забыв как дышать. Все многочисленные родственники Браунов замерли с поднятыми вилками, абсолютно парализованные такой дерзкой, откровенной ересью в их собственном доме. — Единственная, колоссальная разница между вами, почетными марлийцами, и ими, — Рея медленно, плавно, как хищник перед броском, встала из-за стола, её высокая, подтянутая, военная фигура пугающе нависла над испуганно вжавшимися в стулья хозяевами, — заключается лишь в том, что они насмерть, до последней капли крови сражаются за свою свободу. А вы абсолютно добровольно надели на себя эти рабские желтые повязки, трусливо убедили себя в том, что вы — генетический мусор, и теперь с гордостью отправляете своих двенадцатилетних детей бросаться под бронепоезда, просто чтобы заслужить снисходительное похлопывание по плечу от ваших же жестоких хозяев. Карина побледнела как стираное полотно. Она в шоке открыла рот, чтобы гневно возмутиться, чтобы немедленно позвать военную охрану с улицы, но так и не смогла вымолвить ни единого связного звука под парализующим, тяжелым, смертоносным взглядом ветерана Разведкорпуса. — Спасибо за прекрасный ужин. Ваше жареное мясо было поистине превосходным, — абсолютно ледяным, аристократическим тоном завершила свою речь капитан. Она по-военному четко развернулась на каблуках и, не оглядываясь на застывших людей, вышла из душной квартиры, аккуратно, но очень плотно закрыв за собой дверь. Свежий, сырой, пахнущий морем воздух ночного Либерио резко ударил в лицо, немного остужая кипящую в висках кровь. Женщина быстро шла по темной, безлюдной улице, крепко обхватив себя здоровой рукой за плечи. Простреленное плечо мучительно ныло. На душе было так паршиво и тошно, что хотелось сесть на брусчатку и выть в голос. Она не сдержалась. Она сорвалась и грубо нарушила свой идеальный шпионский нейтралитет, но инстинктивно, яростно защитить светлую память о тех, кто остался на далеком острове, было для неё гораздо важнее любой конспирации. Сзади, разбивая тишину, послышался торопливый, тяжелый стук шагов. — Рея! Стой! Пожалуйста! Она раздраженно обернулась. Мужчина бежал за ней по мокрой, скользкой брусчатке. Он тяжело остановился в нескольких шагах от неё, судорожно хватая ртом воздух. На его побледневшем лице сейчас отражалась глубочайшая, разрывающая его душу на части мука. — Прости, — глухо, надрывно выдохнул он. — Умоляю, прости за мою мать. Она совершенно не понимает... никто из них в этой комнате не понимает. Им безжалостно промывали мозги всю их жизнь. Они слепо верят государственным газетам, свято верят Марли, потому что иначе... иначе им придется с ужасом признать, что вся наша жизнь здесь — это просто бессмысленная, рабская жестокость. — А ты, Райнер? — женщина остановилась, глядя на него со сложной смесью презрительной злости и очень усталой, старшей жалости. — Ты-то всё прекрасно понимаешь. Ты жил с ними бок о бок годами. Ты лучше всех знаешь, что Эрен, Армин и Жан — совершенно не демоны. Так почему ты трусливо сидишь за этим богатым столом и внаглую лжешь своей собственной матери прямо в глаза? Мужчина бессильно, как побитая собака, опустил голову. Осенний дождь снова начал мелко накрапывать, оставляя темные, влажные пятна на его чистой светлой рубашке. — Потому что если я однажды скажу им правду... я навсегда разобью им сердце, — его хриплый голос жалко сломался. — Моя больная мать живет только ради той иллюзии, что я был почетным марлийским героем. Если она вдруг узнает, что я своими руками убивал невинных людей, точно таких же элдийцев, как мы... это просто убьет её. Я должен быть сильным воином. Я должен молча нести этот кровавый грех один. Она медленно подошла к нему ближе. В тусклом, желтом свете одинокого уличного фонаря её напряженное лицо казалось высеченным из холодного, белого мрамора. — Ты несешь вовсе не великий грех, Райнер. Ты несешь свою жалкую трусость, — безжалостно, но предельно честно, глядя ему в глаза, произнесла она. — Ты наивно думаешь, что защищаешь свою семью этой красивой ложью. Но на самом деле ты просто методично подготавливаешь идеальную почву для того, чтобы маленькая Габи и Фалько в точности повторили твой проклятый путь. Ты своими руками растишь новых, слепых убийц. И если ты немедленно не остановишься... Парадиз обязательно придет сюда. И тогда твоя уютная, домашняя ложь дотла сгорит вместе со всем этим городом. Она резко развернулась и быстро зашагала прочь, растворяясь в густом, сером тумане гетто. Бронированный титан Райнер Браун остался стоять посреди пустой, мокрой улицы абсолютно один. Эти жестокие, правдивые слова капитана Фолк пробили его хваленую броню насквозь, оставив его голым наедине с чудовищной, неотвратимой, приближающейся правдой: мифические островные дьяволы не просто существовали. Они уже были здесь, в самом сердце Либерио. В лице этой сломленной, но так и не сдавшейся, сильной женщины. И он нутром чувствовал, что очень скоро они придут за всеми остальными.