Дьяволица Парадиза: За гранью клятвы

Сырой, промозглый туман, ползущий со стороны неспокойного океана, накрыл гетто Либерио плотным саваном, густым, как парное молоко. Спустя ровно две изматывающие недели после того злополучного, грязного приема в особняке генерала Калви, жизнь пленницы вошла в странную, монотонную, почти домашнюю колею. Она изо дня в день продолжала жестко тренировать кандидатов в воины на грязном плацу, и её непререкаемый авторитет среди них стал абсолютным. Даже высокомерные марлийские офицеры после её безумной выходки под пулеметами в окопах внезапно прикусили языки и перестали отпускать грязные, сальные шутки в её присутствии, предпочитая обходить «островную дьяволицу» стороной. В ту холодную, туманную ночь женщина в одиночестве сидела за колченогим деревянным столом в своей тусклой квартире, методично, с привычным лязгом чистя оселком короткий нож для фруктов — недавний скромный подарок Пик. Сквозь щели в окне тянуло ледяным сквозняком. Охрана внизу у подъезда давно сменилась. Легкий, едва слышный, предательский скрип старой оконной рамы заставил её мгновенно, как пружину, напрячься всем телом. Холодное лезвие ножа опасно блеснуло в тусклом, желтом свете масляной лампы. Прямо из непроглядной темноты за окном, абсолютно бесшумно, с грацией кошки перемахнув через высокий подоконник, в комнату шагнула высокая, долговязая фигура. Короткие светлые волосы, длинный темный форменный плащ, пропитанный влагой. Елена. Рея даже не пошевелилась, лишь крепче перехватила рукоять ножа, не опуская лезвие. — Зик вообще в курсе, что его верные собачки по ночам лазают по чужим окнам? — абсолютно холодно, не меняя напряженной позы, спросила она. Елена плавно, ничуть не испугавшись клинка, стряхнула холодные капли тумана со своего плаща. В её темных, немигающих, фанатичных глазах, направленных на Рею, мерцало абсолютно нездоровое, религиозное благоговение. — Зик совершенно не знает, что я сейчас здесь, капитан Фолк, — низким, обволакивающим бархатным голосом ответила Елена, делая осторожный, мягкий шаг к столу. — Это исключительно моя личная, тайная инициатива. Я пришла с вами попрощаться. И предложить вам очень важную сделку. Офицер Разведкорпуса чуть опустила лезвие, недоверчиво прищурившись. — Попрощаться? Куда-то уезжаете? — Ровно через два месяца первый масштабный разведывательный флот Марли официально отправляется к берегам Парадиза. Я и мои преданные люди будем на этих военных кораблях, — блондинка наклонилась ближе, опираясь длинными руками о край стола, её глаза маниакально горели в полумраке. — Я физически не могу рассказать вам всех деталей нашего плана, но клянусь своей жизнью: мы плывем туда совершенно не с войной. Мы плывем туда, чтобы лично заложить крепкий фундамент для великой мечты Зика Йегера. Сердце пленницы пропустило болезненный, судорожный, оглушительный удар. Парадиз. Эта сумасшедшая, фанатичная женщина уже совсем скоро будет дышать тем же самым воздухом, что и Леви. Она будет свободно ходить по той самой проклятой земле, за которую сама Рея отдала абсолютно всё. В её расчетливой голове мгновенно, как вспышка молнии, созрел отчаянный, безумный план. — Если ты действительно будешь на нашем острове... ты вполне сможешь тайно встретиться с высшим командованием Разведкорпуса, — Рея резко, с грохотом отодвинув стул, встала из-за стола. Её обычно стальной голос предательски дрогнул, с головой выдавая ту невыносимую, кровоточащую боль, которую она параноидально прятала за ребрами долгими месяцами. — Я хочу, чтобы ты передала письмо. Лично в руки. Для капитана Леви Аккермана. Елена задумчиво, оценивающе прищурилась, изучая её бледное лицо. — Письмо от давно похороненного мертвеца? Это может спровоцировать шок и полностью сорвать наши хрупкие переговоры с островом. — Это абсолютно ничего не сорвет! — жестко, отчаянно отрезала шпионка, до побеления костяшек сжимая край деревянного стола. — Я не буду писать им о Марли, о Зике, о ваших планах или о титанах. Я просто... я просто хочу дать ему знать, что я всё еще жива. Что мой выбор остаться с врагом на той крыше был не предательством, а приказом. Елена... он заживо умирает там. Из-за меня. Я сама видела его мертвые глаза в Шиганшине. Если этот упрямый идиот будет точно знать, что я дышу, он не наделает непоправимых глупостей. Елена очень долго, не моргая смотрела на Рею. Религиозная фанатичка ясно видела перед собой живую легенду Парадиза, несокрушимого солдата, которая прямо сейчас стояла перед ней с обнаженной, кровоточащей душой и умоляла о простом милосердии для своего любимого мужчины. — Хорошо. Я лично доставлю ваше запечатанное письмо прямо в руки капитану Аккерману, — наконец, сжалившись, произнесла Елена. — И я клянусь, что позабочусь о том, чтобы никто, даже Зик, о нем никогда не узнал. Но у меня есть одно жесткое условие, капитан. — Какое именно? — женщина мгновенно напряглась, как перед ударом. В этом прогнившем мире никто и ничего не давал просто так. — Вы только что сами прекрасно сказали: Леви Аккерман может наделать глупостей, — блондинка выпрямилась во весь свой огромный рост, её волевое лицо стало пугающе, фанатично серьезным. — Рано или поздно этот сильнейший человек придет сюда, в Марли. Или же сам Зик вернется на ваш остров. Когда они неизбежно встретятся лицом к лицу, Аккерман не раздумывая захочет оторвать Зику голову. Мое условие таково: вы прямо сейчас поклянетесь мне своей собственной жизнью, что когда этот страшный момент настанет, вы встанете между ними. Вы любой ценой защитите Зика Йегера от клинков Леви, чего бы вам это ни стоило. Наш бог должен жить. У Реи перехватило дыхание, словно её с размаху ударили в солнечное сплетение. Своим телом защищать Зика от разъяренного Леви? Снова, как в тот проклятый день в Шиганшине, встать на пути у Аккермана? Это означало стать его заклятым врагом во второй раз, но теперь уже по-настоящему, без права на оправдание. Но если она сейчас откажется и не передаст это письмо... Леви просто сгниет изнутри от тоски и ярости. — Хорошо, — сглотнув ком в горле, очень глухо, не своим голосом ответила она. Грязная ложь это была или чистая правда, она решит потом, когда придет время. Сейчас главное — отправить весточку домой. — Я клянусь. Елена удовлетворенно, почти торжественно кивнула. Пленница лихорадочно вырвала из блокнота чистый лист бумаги, быстро, трясущимися руками нацарапала всего несколько коротких строк, которые выжгли её душу дотла, аккуратно сложила листок в несколько раз и передала высокой блондинке. Елена бережно спрятала его во внутренний карман плаща, ближе к сердцу, и так же бесшумно, как призрак, растворилась в холодном тумане за окном. Шли долгие, тоскливые недели. Суровая зима окончательно и бесповоротно вступала в свои права, укутывая кирпичный Либерио в грязный, ледяной панцирь. В один из редких, на удивление свободных вечеров, когда на грязный плац гетто выпал первый, колкий снег, Порко подошел к Рее, зябко, недовольно кутаясь в теплую куртку. — Эй, Фолк. Мы с Пик и нашими мелкими сегодня собираемся на заднем дворе госпиталя. Развели там нормальный огонь в бочке, чтобы не сдохнуть от холода. Идем с нами. Считай это... моим официальным приглашением на временное перемирие. Наставница откровенно, удивленно приподняла бровь, глядя на вспыльчивого Челюсти, но отказываться от тепла не стала. На глухом заднем дворе действительно весело и жарко гудело оранжевое пламя в старой, проржавевшей железной бочке. Пик сидела на перевернутом деревянном ящике из-под патронов, с наслаждением грея тонкие руки о металлическую кружку с кипятком. Вокруг спасительного огня, плотно сбившись в кучу и сидя на корточках, толпились красноносые Габи, Фалько, Удо и Зофия. Когда капитан подошла ближе, дети уважительно, без лишних слов расступились, освобождая ей самое лучшее место у огня. Порко молча, с легкой ухмылкой протянул ей мятую железную кружку с каким-то обжигающе-горячим, терпким пойлом, по запаху подозрительно похожим на контрабандный дешевый ром пополам с крепким чаем. — Холодно сегодня, как в заднице у ледяного титана, — недовольно проворчал Галлиард, вставая плечом к плечу рядом с ней. Они долго сидели в уютной, почти домашней тишине, завороженно слушая успокаивающий треск искр и вой ветра. Внезапно маленький Фалько поднял на наставницу свои огромные, светлые глаза. — Капитан... — очень робко, с запинкой начал мальчик, грея руки. — А как вы вообще сражались там, на вашем острове? Совсем без траншей, артиллерии и пулеметов. Только с этими... с обычными мечами. Габи, сидевшая напротив, тут же презрительно фыркнула, упрямо скрестив руки на груди и отвернувшись к огню. — Пф. Очень мне интересно слушать эти островные сказки про то, как они там на тонких веревочках по воздуху летали. Глупости всё это для детей. Пик понимающе, мягко усмехнулась в свою кружку, а Порко лишь закатил глаза на выходку девочки, но никто из взрослых её не перебил. Рея долго, не мигая смотрела на танцующее, жаркое пламя в бочке. В её потемневших, серых глазах внезапно отразились жуткие отблески совершенно других, далеких пожаров. — На обычных веревках, говоришь? — женщина сделала обжигающий глоток рома, и на её губах внезапно появилась очень легкая, горькая, ностальгическая улыбка. — Это совершенно не веревки, Браун. Это толстые стальные тросы. Представь себе на секунду: ты стоишь на скользкой ветке дерева высотой с пятиэтажный каменный дом. Внизу, в густом лесу, бродят огромные, улыбающиеся твари, которые неотрывно смотрят на тебя и пускают слюни. У тебя за спиной есть только тяжелые баллоны, сжатый газ, два острых лезвия и твоя собственная скорость. Если ты трусливо замешкаешься на ветке хоть на одну секунду, если твой палец дрогнет на стальном триггере рукояти — ты гарантированный труп. Удо нервно, сглотнув ком в горле, поправил запотевшие очки. — Мой первый убитый титан был пятнадцатиметровым, уродливым девиантом, — продолжила Рея, заметно понизив голос до гипнотического шепота, полностью погружая этих марлийских детей в жуткую атмосферу леса Гигантских Деревьев. — Он двигался совершенно непредсказуемо. Прыгал по земле, как огромная лягушка. Мой отряд в панике рассыпался. Я осталась абсолютно одна. Газ в баллонах был на исходе. Он потянулся ко мне огромной, обжигающе-горячей рукой, чтобы сожрать. От его пасти невыносимо несло старой кровью и гнилью. Габи, которая всем своим упрямым видом показывала абсолютную незаинтересованность, внезапно, незаметно для самой себя повернула голову. Её большие карие глаза расширились от ужаса. Она затаила дыхание. — Я выстрелила стальным гарпуном ему прямо в открытый глаз, — Рея сделала резкий, хлесткий жест рукой, словно прямо сейчас сжимала рукоять клинка. Фалько вздрогнул. — Он жутко взвыл, схватился огромными ручищами за пробитое лицо, а я использовала натяжение троса, чтобы взлететь высоко над ним. Прокрутилась в воздухе волчком и двумя клинками, со всей дури, впечаталась ему прямо в открытый затылок. Его кровь, хлынувшая из раны, была такой раскаленной, что обожгла мне лицо. Он рухнул прямо подо мной, с треском ломая вековые деревья. — Ого... — благоговейно, с восхищением выдохнул Фалько, открыв рот. Даже вспыльчивый Порко слушал её рассказ, затаив дыхание. Одно дело — быть закованным в броню бессмертным титаном, и совершенно другое — убивать этих пятнадцатиметровых монстров в воздухе с помощью двух жалких канцелярских ножей. — Это... это была просто чистая удача! — не выдержала Габи, эмоционально подаваясь вперед к огню. Её перемазанные сажей щеки горели от адреналина и азарта. — А если бы вы тогда случайно промахнулись мимо его глаза?! — Тогда бы мы с тобой сейчас здесь не разговаривали, мелкая заноза, — искренне, звонко рассмеялась наставница. Настоящим, чистым, не наигранным смехом, который уже очень давно не звучал в её пересохшем горле. Она с неожиданным теплом смотрела на их перепачканные сажей, заинтересованные лица, на их горящие детские глаза, и внезапно, с ужасом поняла очень страшную, неотвратимую вещь. «Это мои дети, — с пугающей, кристальной ясностью вдруг осознала она, и её сердце сжалось. — Они носят эти позорные желтые повязки, они с пеленок — заклятые враги Парадиза, но они стали по-настоящему моими». Она катастрофически сильно привязалась к ним. К неугомонной, агрессивной Габи, к доброму, сомневающемуся Фалько, к язвительному, вспыльчивому Порко и невероятно мудрой не по годам Пик. И когда безжалостный Разведкорпус во главе с Леви неизбежно придет в Либерио, чтобы сеять справедливую смерть и огонь... Рее придется делать самый страшный выбор в своей жизни: кого из своих близких защищать, а кого убивать. Пока женщина увлеченно травила байки у костра, она совершенно не замечала, что за ней из глубокой тени второго этажа госпиталя очень внимательно, не отрывая взгляда, наблюдают. Йегер неподвижно стоял у открытого окна. В его длинных пальцах медленно дымилась дорогая сигара. Он смотрел на то, как суровая, ледяная Рея искренне смеется вместе с Пик и Галлиардом. Он ясно видел, как внезапное, материнское тепло её глаз согревает этих марлийских детей гораздо лучше любого костра в бочке. И внутри Звероподобного, человека, который прямо сейчас хладнокровно планировал стерилизовать и уничтожить собственный народ, начало происходить нечто совершенно для него нетипичное, пугающее и ломающее его гениальный план. За эти долгие месяцы он слишком сильно привык к её постоянному присутствию. Её колючий, неуживчивый характер, её острый, как скальпель, ум, её отчаянная, болезненная преданность своим идеалам вызывали у него сначала холодный академический интерес, а теперь... теперь всё это переросло в нечто совершенно иное. В нечто темное, горячее и одержимое. На следующий день, после изматывающей тренировки, когда уставшая, покрытая потом Рея тяжело дыша сидела на скамье у плаца, Зик плавно подошел к ней. Он, в отличие от обычного, не привел с собой вооруженную охрану. В его больших руках был небольшой, аккуратно завернутый в крафтовую бумагу сверток. — Ты сегодня слишком тяжело дышала на третьем круге. Твое раненое плечо всё еще сильно болит, — неожиданно мягко, почти заботливо произнес главнокомандующий, садясь на скамью прямо рядом с ней. Он осторожно положил сверток ей на пыльные колени. — Это лучшая заживляющая мазь из столицы. И настоящий, крупнолистовой черный чай. Тот дешевый мусор, который выдают нам в гетто, физически невозможно пить. Рея откровенно, удивленно посмотрела на сверток, затем перевела непонимающий взгляд на него. — Спасибо... наверное? — она подозрительно нахмурилась, чувствуя подвох. — К чему внезапно такая забота о пленнице, Йегер? Очередная дешевая манипуляция, чтобы я лучше и усерднее тренировала твоих малолетних смертников? Зик тихо улыбнулся. Это была совершенно не его обычная, снисходительная, дежурная улыбка, а что-то настолько искреннее, пугающее и теплое, от чего у шпионки по спине пробежал странный, липкий холодок. — Ты слишком подозрительна, Рея. Иногда простая забота — это просто забота. Тебе совершенно не идет эта грязная, серая куртка. В ближайшие выходные я лично прикажу хорошему портному прислать тебе нормальную, теплую одежду по размеру. Тебе нужен комфорт. Он аккуратно, почти невесомо, самыми кончиками своих теплых пальцев, убрал прилипшую от пота прядь её темных волос ей за ухо. Этот жест был настолько интимным, мягким и до ужаса собственническим, что Рея инстинктивно, как от удара током, дернулась в сторону, но мужчина уже спокойно убрал руку. — Отдыхай, — всё так же мягко сказал он, плавно поднимаясь со скамьи и уходя в сторону штаба. Капитан Фолк осталась неподвижно сидеть на скамье, сверля напряженным взглядом его удаляющуюся, широкую спину. Она была поистине гениальным стратегом в кровавом бою, но оставалась абсолютно слепой в том, что касалось чужих, сложных человеческих чувств. Она лишь с раздражением пожала плечами, скидывая сверток рядом с собой.   «Идиот. Решил поиграть со мной в добренького надзирателя». Она и не подозревала о том страшном факте, что этот «добренький надзиратель» только что окончательно, бесповоротно положил на неё глаз. И когда капитан Леви Аккерман, раздираемый болью, слепой ревностью и яростью, всё-таки доберется до берегов Либерио, он найдет свою любимую женщину не просто живой пленницей, а плотно окруженной чужой, удушающей заботой и одержимостью Звероподобного титана. И тогда кровь на этих улицах прольется по-настоящему.

***

Холодный, пронзительный ветер, беспрерывно дующий со стороны океана, приносил на остров терпкий запах соли, водорослей и тревожных, грядущих перемен. На самом южном побережье Парадиза без перерывов кипела масштабная работа. Разведкорпус, впервые тесно объединившись с остатками Гарнизона, день и ночь возводил первый в кровавой истории острова настоящий, каменный порт. Но главным, поворотным событием этого серого дня были совершенно не деревянные пирсы и не стук топоров. В штабе, за наглухо закрытыми тяжелыми дверями, новый командор Ханджи Зоэ — с неизменной черной повязкой на левом глазу — и капитан Леви Аккерман принимали совершенно невероятных, немыслимых гостей. Солдаты Марли, захваченные в плен на первом прибывшем разведывательном корабле, внезапно оказались не врагами. Елена — пугающе высокая женщина с фанатичным, нездоровым блеском в темных глазах, и молчаливый Онянкопон только что покорно выложили на дубовый стол перед Ханджи современное огнестрельное оружие, переносные радиостанции и безумное предложение о военном союзе против империи Марли. Они с гордостью называли себя Антимарлийскими Добровольцами. И они с придыханием называли Зика Йегера богом. При одном только звуке имени Звероподобного Леви инстинктивно, до боли в корнях сжал челюсти так, что громко скрипнули зубы. Его рука в кожаной перчатке рефлекторно, как завороженная, легла на холодную рукоять клинка УПМ. Этот человек хладнокровно, камнями убил Эрвина. Этот ублюдок смеясь уничтожил почти весь его отряд новичков в Шиганшине. И самое страшное, самое непростительное — именно из-за этого волосатого монстра Рее пришлось навсегда уйти во тьму, добровольно бросившись прямо в пасть к врагу. Напряженные переговоры длились несколько тяжелых часов. Когда Ханджи, буквально светящаяся и воодушевленная невиданными новыми технологиями, радостно повела Онянкопона на улицу показывать чертежи порта, Елена намеренно, без лишних слов задержалась в пустом кабинете. Леви замер у окна, жестко скрестив руки на груди, сверля высокую блондинку тяжелым, убивающим, немигающим взглядом исподлобья. — Твой хваленый «бог» — это обычный, трусливый кусок дерьма, который любит швыряться камнями издалека, — абсолютно ледяным, смертоносным тоном произнес Аккерман, даже не меняя позы. — И если ты наивно думаешь, что я забуду кровавое месиво в Шиганшине просто из-за парочки твоих красивых слов о спасении элдийцев, ты катастрофически ошибаешься. Елена совершенно не испугалась его убийственной ауры. Она плавно, по-кошачьи подошла ближе к столу, предварительно убедившись, что дверь за командором плотно закрыта. — Я прекрасно осведомлена о вашей личной вражде, капитан Аккерман. Но я осталась здесь совершенно не для того, чтобы защищать Зика от вашего праведного гнева, — её низкий, бархатный голос упал до едва слышного, интимного шепота. — Я здесь просто как почтальон. Она не спеша сунула длинную руку во внутренний карман своего форменного плаща, бережно достала сложенный в несколько раз, слегка помятый тетрадный лист без конверта и положила его на самый край дубового стола. — Меня очень просили передать это лично вам в руки. От одной тени, которая прямо сейчас находится в самом сердце Либерио, — Елена слегка, с уважением склонила голову. — Она просила передать, что эта записка никак не сорвет наши официальные переговоры. Брови Леви едва заметно, тревожно сошлись на переносице. Он медленно, не делая резких движений, подошел к столу, ни на секунду не сводя настороженного, колючего взгляда с Елены. Его пальцы в перчатке коснулись бумаги. Блондинка по-военному развернулась и абсолютно бесшумно вышла из кабинета, оставив его одного. Леви застыл. Он стоял над столом, глядя на этот сложенный кусок бумаги так, словно это была активированная граната, готовая взорваться и разнести его в клочья. Он уже знал правду. В тот кровавый день Тесс молча, со слезами на глазах отдала ему тот самый спрятанный блокнот Реи со всеми собранными данными и её предсмертным, сухим рапортом. Он читал эти страницы до боли в глазах, понимая, что её «предательство» на крыше было не трусостью, а гениальным, самоубийственным ходом. Она добровольно пожертвовала собой, продала себя врагу, чтобы спасти остров. Осознание того, что эта упрямая идиотка просто бросилась под поезд ради них, грызло Леви изнутри каждую гребаную ночь, заставляя задыхаться от ярости на нее и от ненависти к самому себе за то, что он не успел её остановить. Он думал, что она уже мертва. Что Марли выпытали из неё всё и выбросили гнить в безымянной яме. Мужчина очень медленно, непослушными пальцами развернул помятый листок. Пылинки лениво танцевали в золотистых лучах послеполуденного солнца, падающих из пыльного окна. В пустом кабинете стояла оглушительная, звенящая тишина, прерываемая лишь далекими, тоскливыми криками чаек снаружи. Леви опустил потемневший взгляд на текст. Это был её почерк. Резкий, размашистый, знакомый до тупой боли в груди, слегка неровный и дерганый — так обычно пишут в дикой спешке, или когда руки неконтролируемо дрожат от ледяного холода и смертельной усталости. Тот самый почерк, который он тысячи раз молча проверял в сухих отчетах Разведкорпуса при свете свечи. «Леви. Я жива. Я знаю, как ты на меня смотрел на той крыше, но мой выбор остаться с ними не был предательством. У меня не было другого выхода защитить вас. Я увязла здесь, в самом сердце Либерио, но я наконец-то нашла слабое место в их гнилой броне. Пожалуйста, не накручивай себя. Я жду. Не наделай глупостей и не суйся сюда неподготовленным. Твоя Рея». Воздух в кабинете внезапно, полностью исчез, словно кто-то выкачал его насосом. Леви застыл. Его натренированные легкие просто отказались работать. Он перечитал эти несколько неровных строк один раз. Второй. Десятый. Черные буквы расплывались, сливаясь в сплошную, пульсирующую линию перед глазами. «Я жива». Эти два коротких слова ударили по нему с такой сокрушительной силой, многократно превосходящей тепловой взрыв Колоссального. Вся та толстая, бетонная броня, которую он старательно, по кирпичику наращивал на своем сердце все эти бесконечные, мертвые, серые месяцы с момента той страшной битвы в Шиганшине, пошла гигантскими, болезненными трещинами и с оглушительным грохотом рухнула в одно мгновение. У сильнейшего, несокрушимого воина человечества крупно затряслись руки. Он тяжело оперся свободной рукой о край стола, со свистом, жадно втягивая недостающий воздух сквозь плотно стиснутые зубы. Он ведь знал это. Глубоко в своей душе, вопреки здравому смыслу, вопреки той ужасной, кровавой сцене на крыше, вопреки её побегу на плече у Райнера, он отчаянно надеялся, что её инсценированная смерть и эта жестокая игра были частью чего-то большего. Тот дневник, переданный Тесс, дал ему логическое направление, но этот маленький, помятый клочок бумаги в его руке... этот клочок бумаги наконец-то дал ему кислород. Она дышала. Она выжила в этом аду. Она ждала его. И она всё еще называла себя «твоя». Но вслед за этим удушающим, пробивающим до слез облегчением мгновенно пришла ярость. Темная, первобытная, сжигающая всё на своем пути, неконтролируемая ярость. Она прямо сейчас сидит там. Абсолютно одна. В самом гнилом сердце империи Марли. Среди тех людей, которые фанатично ненавидят элдийцев и считают их дьяволами. Она находится рядом с Зиком Йегером, который, как Леви кристально ясно понимал, никогда не упустит шанса использовать её как живой, удобный щит против него. Эта упрямая, самонадеянная дурочка сидит в запертой клетке с монстрами и еще смеет дерзко писать ему «не наделай глупостей»?! Леви с яростным хрустом смял письмо в кулаке, крепко прижимая его к груди, прямо к колотящемуся сердцу. — Невыносимая, упрямая, эгоистичная дурочка, — прорычал он в пустом кабинете, его голос сорвался на глухой, болезненный хрип. — Ты действительно думаешь, что я оставлю тебя там одну играть в мертвого героя? Дверь кабинета громко скрипнула. Ханджи стремительно, как ураган, вошла внутрь, на ходу восторженно листая какие-то технические записи, оставленные Еленой. — Леви, ты просто не поверишь, что именно они нам предлагают! Их современное огнестрельное оружие, переносное радио, логистика... — командор резко осеклась на полуслове, подняв свой единственный, блестящий глаз на капитана. Все восторженные слова мгновенно застряли у неё в горле. Леви неподвижно стоял у окна. В его холодных, серых глазах больше совершенно не было той мертвой, выжженной, равнодушной пустоты, к которой Ханджи с горечью успела привыкнуть за последние года. От него прямо сейчас исходила такая чудовищная аура смертоносной, концентрированной, темной угрозы, что воздух вокруг, казалось, физически искрил и трещал. Это был страшный, прямой взгляд хищника, который наконец-то, после долгих месяцев голода, учуял свежий след своей добычи. И след того, что по праву принадлежит только ему. — Леви? Что случилось? — очень осторожно, почти шепотом спросила Ханджи, медленно откладывая бумаги на стол. Аккерман медленно повернул к ней голову. Он не стал показывать ей письмо — это было слишком личным, это было предназначено только ему одному. — Эти марлийские добровольцы уверенно говорят, что у них есть прямой выход на континент. И подробные чертежи марлийских портов, — голос Леви был абсолютно ровным, ледяным, и от этого спокойствия он пугал еще сильнее, чем крик. — Мне абсолютно плевать, сколько времени займет строительство наших кораблей и разработка нового, маневренного УПМ. Месяц. Год. Или три гребаных года. Выжимай из этих марлийских перебежчиков всё до последней капли, четырехглазая. Мне нужны технологии. Он прошел мимо неё прямо к выходу из кабинета, тяжело и жестко чеканя каждый свой шаг. — Леви, подожди! Куда мы так торопимся? Нам нужно всё детально спланировать, мы не можем просто так взять и... Леви резко остановился в дверях, даже не оборачиваясь к ней. — Мы идем в Либерио, Ханджи, — жестко, стальным, не терпящим никаких возражений тоном отрезал он. Его правая рука, всё еще крепко сжимающая скомканное письмо в кармане куртки, напряглась до белых костяшек. — У меня там остался один незаконченный, личный разговор со Звероподобным. И кое-кто очень важный, кого я собираюсь навсегда забрать домой, даже если ради этого мне придется тащить её за шкирку через весь океан.