матрёшка

      Когда Илья останавливается у неё, прилетев в Москву на похороны отца, Светлана вспоминает год смерти Ирины.       Горе, думает она, часто заставляет человека возвращаться в тот возраст, в котором он впервые его ощутил. Илье тогда было двенадцать, и сейчас ему снова двенадцать. Он лежит на ковре, маленький и грустный, его голова у неё на коленях, а она перебирает его волосы, словно пытаясь вытряхнуть из неё плохие мысли.       Когда они были моложе, он проводил здесь месяцы, избегая дома. Они лежали на полу и строили планы, обсуждали её точные стратегии и упрямую страсть Ильи, нависшее отчаяние над головой; Россия не была добра к обоим, но Илья никогда не был создан для того, чтобы переносить это так, как могла бы она.       Они оба знали это.       И вот он уехал, а она какое-то время следовала за ним, даря ему нежность мягких губ и податливого тела, будь то секс или просто объятия, ласково разговаривая с ним на языке, который он уже давно не слышал, даже когда отчаянно нуждался в этом. Какое-то время после его отъезда Илья был по-настоящему счастлив, и Светлана не так сильно и часто переживала.       Но потом умер Григорий, и, несмотря на то, что в глубине души Илья, как ей кажется, испытывает какое-то странное облегчение, горе снова вцепилось в него мёртвой хваткой, снова превратило его в мальчика, который сидит на полу, избегает солнечного света и отказывается плакать.       Если говорить простыми словами — это был плохой день.       Раньше они и не такие переживали вместе.       Но раньше она могла помочь.       Раньше в ней были частички Ильи, которые с тех пор покрылись коркой — они всё ещё там, она знает, но они больше не принадлежат ей. Она не может дотянуться до них, чтобы выковырять соль и унять жжение.       Она не против.       Она знала, что Илья не будет принадлежать ей безраздельно. Между ними всё по-другому, но любовь никуда не делась. Она никогда не уйдет.       Но это значит, что, когда он так страдает, ей тоже больно. — Илюша, — говорит она. — Ты не ешь. Не спишь. Ты почти не разговариваешь со мной. Я за тебя волнуюсь.       Она кладёт ключи в пиалу рядом с дверью, снимает обувь и, пройдя через тёмную квартиру, садится на диван. Илья лежит там же, где и утром, когда она уходила. Свет от телевизора, стоящего в другом конце комнаты, отбрасывает тени на его лицо, на котором застыло пустое выражение.       Она вздыхает и, поджав ноги, садится на пол перед диваном. Она сидит лицом к Илье, а он лежит на боку и смотрит на движущиеся картинки, но не видит их. Она протягивает руку и убирает волосы с его лба. — Ты разговаривал со своей Джейн?       На следующем вдохе грудь Ильи вздымается, а затем его плечо вздрагивает. Она слышит, как щёлкает у него в горле, когда он сглатывает, видит, как дрожит его губа, прежде чем слёзы застилают ему глаза, прежде чем он зажмуривается и пытается их сдержать. — Ох, Илюша.       Она обнимает его, пока он не погружается в беспокойный сон. На столе рядом с ним стоит недопитый стакан водки, но это не первая доза за день. Она ожидает увидеть сигареты или услышать запах табака, но их нигде нет.       Его телефон лежит экраном вниз на ковре у дивана. Светлана поднимает его и ставит на зарядку у стены, чтобы он был готов к использованию в любой момент.       Когда она подключает его к сети, он почти разряжен. На экране появляется индикатор зарядки, а когда он гаснет, в верхней части уведомлений появляются два новых сообщения от Джейн. Они часто переписываются с тех пор, как она забрала Илью из аэропорта.       Предварительный просмотр скрыт, но телефон автоматически разблокируется при распознавании лица. Светлана замирает, держа палец над кнопкой блокировки сбоку. Она оглядывается на Илью, лежащего на диване, на закрытые жалюзи и бутылку водки, на мерцающий телевизор и на то, как он хмурится даже во сне.       На этот раз она может дать ему то, чего не было у двенадцатилетнего Ильи, думает она.       Она тихо и осторожно достаёт из сумочки свой телефон и нажимает добавить новый контакт. А затем разминает пальцы, готовая продумывать стратегию во второй раз.       Ей нужен самолет. +       Похороны Григория проходят долго и скучно, и большую часть времени Светлана следит за тем, чтобы Илья никому не навредил и не спровоцировал кого-нибудь на причинение вреда ему.       Есть традиции — религиозные обряды, погребальная церемония, поминки. Большинство из них собрались здесь только для того, чтобы обсудить детали завещания. Это жадная семья, и она годами наблюдала, как они отбирают у Ильи всё, что можно. Она надеется, что после этого всё закончится.       К тому времени, когда они наконец могут уйти и вернуться в её квартиру, на улице снова темно и холодно. Даже на открытом воздухе ветер свистит, как в туннеле, кожа бледнеет, а кончики носов краснеют. Илья любил шутить по поводу такой погоды, что-то вроде: если от нашего дыхания всё равно идет дым, то почему бы и нет, а Светлана смеялась и брала его сигарету, радуясь мимолетному теплу их пальцев, когда они передавали её друг другу.       Сегодня они не курят, хотя рука Ильи непроизвольно дёргается. Может быть, ищет что-то другое.       Она туго обвязывает его шею шарфом, выводит на улицу, сажает в машину и везёт к себе домой, проверяя телефон, пока он упирается лбом в холодное окно и закрывает глаза. По тротуарам и коридорам, вверх по лестнице, пока она до крови царапает себе большой палец. Ей не нравится хранить секреты от Ильи, даже если это ради его же блага.       Ему не нравится, когда горит верхний свет, поэтому она включает лампы, а Илья упирается рукой в стену и сбрасывает обувь. Она идёт дальше по квартире в сторону кухни, Илья медленно бредёт за ней, теребя воротник рубашки. — Я так устал, Света. Я просто хочу спать, — говорит он.       Раздаётся приглушенное царапанье барного стула по плитке рядом с островом, стук ботинка о пол. Она наклоняется, чтобы включить торшер у обеденного стола, и комнату заливает мягкий свет. Она отходит в сторону, пропуская Илью, который всё ещё потирает виски.       Он издаёт удивлённый возглас, когда она резко останавливается и оборачивается, чтобы посмотреть на него. Но прежде чем она успевает что-то сказать… — Илья?       Шейн Холландер стоит на противоположной стороне кухни в тёмных джинсах и толстовке с капюшоном. Его лицо выглядит усталым после долгого путешествия и бессонной ночи, которую он провёл за тщательным планированием. По большей части Светлане не нужны все эти модные штучки, которыми обеспечил её отец, но иногда, думает она, полезно иметь возможность дёргать за ниточки.       Илья моргает, потом ещё раз, словно убеждая себя, что ему не мерещится. Его пальцы снова подрагивают. — Шейн? — хрипит он.       Холландер делает шаг вперëд, но Илья оборачивается к Светлане, не дав ему подойти. — Что ты наделала? — шипит он на неё, широко раскрыв глаза от страха, снова становясь слишком маленьким. — Он не может быть здесь. Это… Это слишком опасно, Света!.. О чём ты только думала?! — Я позаботилась о его безопасности. Я бы не подвергла его риску, Илюша. Его никто не видел. Обещаю. — Она протягивает руку и прижимает ладонь к его щеке. — Он был нужен тебе. Теперь он здесь.       Он качает головой, но не отрицает этого. Его подбородок дрожит, нижняя губа трясется. Он зажмуривается, словно не может заставить себя оглянуться и убедиться, что Холландер всё ещё здесь. — Я… — Всё в порядке, — говорит Светлана, на этот раз по-английски, и вытирает слезу большим пальцем. Она слегка улыбается ему и кивает в сторону Холландера.       Голова Ильи опускается ещё ниже и снова трясется, подбородок касается груди. Он пытается сдержать рыдания, но всхлипывает, на его лице появляются жесткие складки. — Илья, — говорит Холландер с таким же расстроенным видом.       Что-то в нём надламывается, и его лицо наконец меняется. Он бросает один взгляд на Холландера и кидается к нему, едва успев уткнуться в плечо и разрыдаться.       Светлана какое-то время наблюдает за ними: Холландер крепко сжимает глаза, льнëт губами к уху Ильи и называет его малышом. Илья обхватывает его талию, костяшки его пальцев быстро становятся белыми от того, что он сжимает толстовку Холландера.              Ему двенадцать, и он снова обнимает еë за плечи. Ему шестнадцать, и он позволяет ей приложить лёд к его щеке. Ему двадцать один, и он растворяется в ней, словно выдох. Ему двадцать четыре, и Светлана смотрит на него и думает: теперь что-то изменилось, ты выглядишь счастливым, ты выглядишь так, будто можешь быть счастливым.       И вот ему двадцать шесть, он сидит у неё на кухне и обнимает любовь всей своей жизни, а Светлана наконец-то может дышать спокойно, не боясь, что Илья перестанет делать это.       Холландер прижимает руку к затылку, открывает глаза и смотрит на неё поверх дрожащих плеч Ильи. Он дарит ей грустную улыбку. — Спасибо. — Тебе спасибо, — отвечает Светлана. Она снова смотрит на Илью. — Ты ведь позаботишься о нём. Да?       Его пальцы раздвигаются, скользят вниз и обхватывают затылок Ильи, в его взгляде появляется решимость. — Конечно.       Светлана улыбается. — Хорошо. Очень приятно познакомиться с тобой, Джейн.       Она оставляет еду на кухне, поправляет обувь у двери, не выключает свет, собирает сумку и выходит из квартиры, чтобы провести ночь вне дома, заперев за собой дверь. У них с Ильей здесь много хороших воспоминаний, но время сгладило острые углы, смягчило боль.       Наверное, Илья вернулся сюда в последний раз, — думает она.       Светлана садится за руль своей машины, опускает стекло и роется в бардачке в поисках зажигалки. Сигарета ярко горит в темноте на переднем сиденье, а вокруг фар мягко падает снег.       Она надеется, что последнее, что он запомнит о России, — это дым, смех и улыбка его матери, надежда, а не постоянный страх.       Несмотря на холод, сигарета в еë руке горит и не гаснет.