Маленький огонь

Сладкое, тягучее предвкушение пребывало вместе с ударами сердца, соскальзывало вниз и скапливалось, скручивалось в тугой жгут где-то в животе. В кои-то веки Эйон идёт к пруду не по делу, а просто чтобы развлечься. С таким возбуждением не очень удобно двигаться через лес. Босыми ногами, осторожно ступая с пятки на носок, тщательно выбирая, куда поставить ногу, аккуратно раздвинуть стебли, прежде чем перенести вес. Дрианы не оценят, если по пути ты ломаешь и топчешь растения. Конечно, на смертельное оскорбление это не тянет, но столь явный знак пренебрежения, равнодушия к чувствам дриана не добавит тебе очков в их глазах. Однако здесь, в каком-то смысле, процесс оказывается даже важнее, чем результат: искренние старания и желание угодить, даже если тебе не достаёт ловкости, ценятся даже больше, чем безукоризненная точность, явленная в равнодушной попытке показаться вежливым. Так прогулка по лесу превращается в ритуал передачи внимания, сродни жертвоприношению или молитве. Дрианы чувствуют его окрас, эмоцию, из всех — искренность приносит им больше всего удовольствия. Как и духам, демонам и богам, дрианам полезно и приятно человеческое внимание. Эйон старался искренне. Не потому даже, что ему было в некотором роде выгодно хорошее настроение этого конкретного дриана, хотя и не без этого. Просто из всех своих сородичей Ромашка — самый милый и адекватный и больше всех достоин хорошего отношения. Эйон познакомился с Ромашкой ещё месяц назад, когда ему нужно было добыть нектар дрианов для собственного проекта. Нектар дрианов — ценный алхимический реагент, а его добыча — одно из самых приятных занятий на свете. С тех пор он приходил несколько раз. Как и все дрианы, Ромашка выглядел как красивый юноша с гладкой кожей оливкового цвета и волосами из травы, цветов и лоз. Эйон прозвал его Ромашкой, потому что только эти цветы он выращивал в своей прическе. А ещё он отличался от других дрианов робостью и нежным характером. Его сородичи были страстные и напористые, иногда до грубости, некоторые (к счастью, немногие) буквально не принимали отказ всерьёз, многие думали только о своем удовольствии и считали, что партнёр как-нибудь сам разберется. Не то чтобы они были такие уж злодеи, просто им никто в своё время не объяснил прописные истины, а время от времени заглядывающие к ним поразвлечься знали, на что шли, так что невольно подкрепляли у них все заблуждения, огрехи воспитания и прочие побочные эффекты причудливой дрианской социализации. Поэтому-то Эйон так любил и ценил Ромашку. Ромашка знал, что люди могут быть готовы не всегда или не ко всему, не сердился, если человеку нужна была пауза или остановка, знал, что такое границы, и даже — о, Небо! — был готов их обсуждать. В основном посредством жестов и рисунков пальцем на песке, потому что Эйон из языка местных охотников-собирателей знал от силы слов двадцать. За этот месяц они с Ромашкой совместно разработали свой собственный язык жестов, пошлейших. Эти беседы возбуждали Эйона вернее, чем любой самый развратный и грязный разговор. В том числе потому, что кое-какие действия и части тела было проще продемонстрировать непосредственно, чем изобретать для них жест. У Ромашки тоже были свои границы — ему не нравилось, когда его дёргают за траву и цветы на голове. В этом он был похож на остальных дрианов. Это человека можно хватать за волосы и рулить в своё удовольствие, у дриана от такого обращения просто порвутся травинки, и ему будет больно. С лозами тоже следует обращаться осторожно: не выдергивать и не кусаться. Эйон, со своей стороны, не разрешал себя душить и отказывался брать в рот глубоко. От малейшего затруднения дыхания ему хотелось призвать огненный меч. А ещё Ромашке нравилось заботиться о людях потом, когда всё кончится. У некоторых дрианов, особенно тех, кто ещё не обзавёлся собственными владениями, а из владений Терновника был изгнан, была гадкая привычка оставлять человека одного и уносить ноги, как только сделали всё, чего им самим хотелось. Это те самые, которые не понимали слова «нет». Такой сорт дрианов-мудаков Эйон про себя называл «сорняками». За такие повадки Терновник, дрианский правитель, их и изгнал. В позапрошлую встречу Ромашка поделился с Эйоном своей сексуальной фантазией. Будто бы он — жертва, и за ним охотится кто-то незримый. Набрасывает сеть, связывает, лапает и вот-вот использует для самых непристойных целей, но тогда-то Ромашке удается вырваться и попытаться перехватить инициативу, завязывается борьба… А дальше, как пойдет. Эйон надеялся дополнить сценарий, добавив свою собственную фантазию, в которой пойманного и надёжно связанного похитителя наказывают поркой. Ради этого Эйон даже выпросил у Бранвен специальный амулет — сам он и за год не смог бы добиться такого хорошего сокрытия, чтобы спрятаться от дриана на его же территории. Эйон уже был готов пройти сквозь кусты, за которыми начинался свободный от деревьев берег пруда, как рука дотронулась до чьей-то голой попы. Ромашка стал видим, обернулся, узнал Эйона и просиял. Чмокнул в щёку и приложил палец к губам, мол, не шуми. А потом сложил ладони в умоляющий жест, бровки поставил домиком — просящая мордашка. Губы сами собой растянулись в улыбке, Эйон кивнул: не мог и не хотел сопротивляться его обаянию. Ромашка вернулся к прерванному занятию: засунул голову в кусты, только теперь ещё и прогнулся в пояснице, красноречиво выпятив попу. Эйон крепко ухватился за одну из подставленных ягодиц. Они с Ромашкой не договаривались заранее о встречах, и никакого регулярного расписания у них не сложилось. Очевидно, к пруду продвигается кто-то ещё. У них уже однажды случилось что-то подобное, только наоборот — Эйон с Ромашкой уже закончили и валялись в обнимку, когда он уловил через свои дрианские органы чувств приближение человека. В итоге этот парень устроил скандал, и Эйону пришлось объяснять ревнивому придурку, почему у человека и дриана не может быть «всё серьёзно», ссылаясь на исследования, учебник нечеловеческой психологии и четвёртый том «Анатомии духов». Оказывается, ему до этого попадались только дрианы-мудаки, которые действовали по принципу «трахнул и убежал», и обычную Ромашкину заботливость и порядочность он принял за знак особого расположения. Эйон решил, что раз Ромашка не исчез снова, то для амулета от Бранвен пока рано. Он тоже выглянул из кустов, не забывая поглаживать Ромашкину попу. Никого там не было. Нырнул в воду? Нет, Ромашка смотрит на кусты на противоположном берегу. Значит, ещё в пути. Кусты не шевелились довольно долго. Похоже, Ромашкино влияние распространяется гораздо дальше, чем думал Эйон. Возможно, центр не у пруда? Он скользнул рукой между ягодиц, погладил колечко ануса, потом опустился ниже, ущипнул с внутренней стороны бедер, чтобы Ромашка расставил ноги пошире. И коварно ухватился за яички. Нежные и гладенькие, как и весь Ромашка. Эйон уловил сладкий цветочный запах — он уже начал вырабатывать нектар. Значит, нравится, значит, можно играться чуть смелее. Кусты на противоположном берегу зашевелились. Наконец-то. Из кустов шагнул настоящий шаман, в маске из коры с рогами навроде оленьих и накидке из шкуры, всю в снегу. Метель сегодня разыгралась не на шутку, но на своей территории, на правах гения места, Ромашка поддерживал вечное лето. На правах друга Эйон наводил портал так, чтобы вывалиться внутри области Ромашкиного влияния, так что ему было вполне комфортно босиком, а рубашка уже пропиталась потом и липла к спине. Он бы сейчас с удовольствием окунулся. А шаман, разумеется, не владел техникой порталов, так что пёрся через весь лес в буран. Видно, ему оказалось очень надо. Шаман весь гремел и трещал от обилия нацепленных к рогам, накидке и прочей одежде косточек, черепков, деревяшек, керамических фигурок и камешков. Когда он сбросил свою шкуру и маску, звук был как от детской погремушки. После того, как шаман снял маску, Эйон засомневался, что тот дикарь. Он уже имел дело с местными племенами охотников-собирателей, они продавали ингредиенты для зелий в обмен на еду. (Конечно, не это он ожидал, когда учитель предложил познакомить его с поставщиками.) Местные дикари имели причудливую и довольно уникальную внешность: очень тёмная кожа, как у жителей саванн, хотя климат здешних лесов вполне умеренный, а черты лица очень северные. Вдобавок любой из из местных мужчин, кроме согбенных стариков, хотя бы на голову выше Эйона и гораздо шире в плечах. Однако этот был совсем не похож на них внешне. Он был ровесник Эйона, но если и выше, то лишь немного, на два пальца, и в плечах тоже не слишком превосходил. Кожа была не тёмной, а очень хорошо загорелой. Такой парень вполне уместно смотрелся бы в Хиде, городе, где Эйон вырос, среди его одноклассников в храмовой школе. Провел всё лето на свежем воздухе: купался, загорал и помогал в поле или на сенокосе, вот и вернулся к началу учёбы загорелый. Эйон почувствовал, как внутри разгорается любопытство. Что за удивительная история здесь сокрыта, как он оказался в племени? Юноша был очень симпатичный. Под накидкой у юного шамана была характерная для местных охотников-собирателей одежда из шкур. В неё можно было завернуться, накинуть, приспустить или запахнуть, носить мехом внутрь или наружу, по погоде — всё это поддерживалось системой завязок и ремешков, и местные имели привычку постоянно их поправлять. А на ногах — типичная для них обувь, нечто вроде кожаных носков. Эйон не сомневался — в такой «обуви» каждый крохотный камешек чувствуется. У Эйона перехватило дыхание, когда шаман наконец сбросил свои шкуры. Тяжелая, полная испытаний жизнь в племени охотников-собирателей выковала крепкие мускулы и не позволила запастись даже капелькой жира. Под одеждой у него тоже оказалось полно амулетов и оберегов: две верёвки на шее были унизаны бусинами, косточками и деревяшками. На запястьях и щиколотках тоже были браслеты. При каждом движении все его многочисленные амулеты сталкивались и гремели. Когда шаман оказался голый, Эйону досталась возможность узнать его настоящий цвет волос. Рыжий. Теперь не осталось никаких сомнений, что он попал к дикарям каким-то очень интересным образом. А волосы на голове никак нельзя было назвать рыжими — они были выпачканы. Может быть, в племени не очень жаловали его необычную внешность, вот он и замазывал. Хотя, скорее всего, просто слишком трудно мыться зимой, когда верх технологий — каменные наконечники стрел. Шаман улыбнулся сам себе, разбежался и прыгнул в воду, подняв волну брызг. Чудесная погода, чтобы искупаться, Эйон тоже не отказался бы. Он отпустил яички Ромашки и перенес руку ему на поясницу, чтобы тот мог идти к шаману в любой момент. Парень вынырнул почти счастливым и гораздо более рыжим. Вода в озере волшебная — она всегда кристально чистая и уничтожает любое загрязнение. Ещё одна причина ценить Ромашку. Это он зачаровал пруд, как гений места. Шаман проплыл к тому берегу, где стояли Эйон с Ромашкой, то и дело погружаясь, а потом выныривая и отфыркиваясь. Вышел на берег, встряхнулся и растянулся на траве, прикрыв глаза. Эйон с жадностью глядел, как капельки воды скатываются с твердых мускулов на траву. Ромашка бесшумно отодвинул Эйона от кустов, кратко поцеловал в губы и отстранился. Сложил бровки домиком, бросил взгляд в сторону парня на берегу и спросил: — Можно? Это одно из немногих слов местного языка, которые знал Эйон. Ромашка спрашивал, не против ли он, если шаман будет первым. Что же, Эйон никуда не торопился. — Да, — ответил Эйон. Покопался в голове в поисках местных слов. — Хочу смотреть. Можно? Ромашка колебался. Значит, шаман может быть против. «Это легко решается», — подумал Эйон и использовал скрывающий амулет. Ромашка от удивления даже рот открыл. Потом понял, просиял и заговорщически подмигнул. Ромашка отбежал на несколько шагов в сторону, чтобы не выдать Эйона, а потом вышел через кусты, специально издавая как можно больше шума. Эйон снова выглянул из кустов. Шаман лежал уже возбужденный, тяжело дышал, поглаживая головку члена большим пальцем, и, запрокинув голову, смотрел, как подходит Ромашка. Эйон тоже погладил себя сквозь брюки. Ромашка уселся шаману возле головы. Тот что-то сказал, Ромашка хихикнул, а потом наклонился и поцеловал в губы. Эйон смотрел на них чуть сбоку и хорошо видел, как переплетались языки — розовый у человека и тёмно-зелёный у дриана. Они оторвались друг от друга и снова стали разговаривать. Ромашка сменил позу, встав на четвереньки, и постепенно стал разворачиваться. Эйону открылся отличный вид на его попу, яички и возбужденный член. Эйон скинул ученическую мантию, расстегнул брюки. Положил одежду в сторону. Ромашка шепнул человеку на ухо, так что он перевернулся, встал на четвереньки. Из травы и цветов, которые заменяют дрианам волосы, стали прорастать лозы. Обвили ему руки и ноги и прижали к земле. Он не делал ни малейших попыток вырываться, только кусал и облизывал губы и вилял задом. Малейшее движение сопровождалось перестуком амулетов и бус. Ромашка встал так, чтобы не перекрывать Эйону обзор, пустил свои лозы к беспомощному, выставленному напоказ телу. Они дразнили соски, гладили живот и шею, всё тело, специально оставляя член без внимания. «Так вот в какую игру они играют», — подумал Эйон. Одна из лоз зависла напротив рта, юный шаман охотно облизал её, чмокнул и вобрал в рот. Лозы — не совсем лозы, настоящие щупальца, они выделяли на конце сладкий скользкий секрет — естественную съедобную смазку. Парень уже покрылся им весь, и теперь его мускулы блестели в лучах солнца. Щупальце потоньше — как указательный палец — тёрлось между ягодиц, смазывая само себя. Лоза во рту выскользнула, и её место тут же заняла другая. Ромашка спросил что-то, парень кивнул, не выпуская щупальце изо рта. К лозе в заднице тут же добавилась ещё одна. Его тело продолжали гладить и дразнить со всех сторон, нетронутый член сочился смазкой. Парень извивался, подставляясь навстречу прикосновениям, выгибался и подмахивал в ритме движений щупалец. Браслеты и бусы стучали и гремели в такт. Ромашка присел на одно колено, наклонился и крепко сжал ему сосок. Стон было слышно сквозь щупальце во рту, он стал извиваться ещё усерднее, перестук амулетов потерял всякое подобие ритма. Член болтался туда-сюда, лозам приходилось изгибаться, чтобы не дотронуться до него. Эйон сам не заметил, как стал поглаживать себя. Нет, решил он, так неинтересно. Чем смотреть, стоять и дрочить, гораздо веселее было бы придумать игру. Эйон специально свел руки за спиной, обхватил запястье и встал на колени. Представил, что он тоже связан. Что он был плохим мальчиком и заслужил наказание, поэтому сейчас ему запрещено трогать себя. В этот момент Ромашка навис над шаманом сзади и сжал оба соска. Видимо, тот тоже был плохим мальчиком. Ромашка заменил щупальце во рту пальцами, и оно, блестящее от слюны, переместилось к заднице. Лозы потоньше еле успели выскользнуть, когда оно с размаху вошло в растянутый анус. Без щупальца во рту стоны стали ещё громче. Ромашка поцеловал парня в ухо, вытащил пальцы, проверил, хорошо ли растянут зад, а потом лозы, которые держали его на четвереньках, сместились. Выросли, подхватили, подняли над землёй, перевернули и положили на траву. Ромашка ухватил его за запястья и связал вместе руки и ноги. Лозы держали шамана бесстыдно растянутым. Эйон представил, как это выглядит с другого ракурса: растраханная дырочка, из которой сочится нектар щупальца, ноги, закинутые за голову, разведены, так что видно возбужденный и мокрый член, изнывающий от недостатка внимания. Ромашка приставил свой собственный член ко входу и легко вошёл за одно движение. Парень ахнул и стал просить и вымаливать. Эйон различил лишь слово «пожалуйста» и подумал, что шаман умоляет Ромашку прикоснуться к члену. Лозы снова поднялись, парня поставили на ноги, нагнули. Он повис на лозах и лианах, запрокинув голову и открыв рот. Ромашка сразу поместил туда член, а одно из щупалец заполнило пустоту в заднице. Одна из лоз вобрала в себя член. Эйон вспомнил, как это ощущалось на нем самом. Схватился за член, представив, будто он находится внутри тёплого, обволакивающего и скользкого щупальца, как оно засасывает, двигается. Парень застонал, содрогнулся всем телом и кончил. Ромашка догнал его за два движения и замер, оставив во рту только головку. Все лозы взметнулись, дернулись и стали разбрызгивать белую жидкость. Тот самый нектар дриана. Она попала ему на лицо, на живот и грудь, на волосы, щупальце, которое трахало ему в задницу, кончило прямо внутрь. Но больше всего попало в рот. Эйон кончил, а потом представил этот вкус. Нектар дриана вязкий, сладкий и шипучий, он щекочет язык, как шампанское. Ромашка уселся на траву и усадил парня к себе на колени. Лозы сформировали что-то вроде спинки стула, чтобы Ромашка мог спокойно откинуться. Шаман положил голову ему на плечо. Эйон видел по движениям губ, что он что-то шептал Ромашке на ухо. Эйон успел надеть штаны и как раз отряхивал мантию, когда услышал стон. Настоящий стон боли. Он даже не заметил, как выскочил из кустов. Шаман, скрючившись, держался за живот и пытался что-то сказать сквозь зубы. Ромашка смотрел сквозь слёзы, лепетал и всхлипывал, пытался что-то объяснить, от страха, видимо, позабыв, что Эйон не знает языка. А ещё он не знал ни одного заклинания, которое можно было назвать диагностическим, кроме одного, позволяющего подключиться к чувствам цели. Оно даже сработало, и Эйон почувствовал себя так, будто выпил зелье для стирки и теперь оно прожигает в желудке дыру. К счастью, лишь на миг, потому что от боли он потерял концентрацию и заклинание сорвалось. Эйон судорожно пытался нащупать нить телепатической связи с учителем, но она будто ускользала. Краем сознания он отметил, что горел только желудок, а не кишечник, кожа или пищевод. Значит, это не какая-то аллергия или непереностимость. Да и какая, к демонам, аллергия, если он явно не в первый раз приходит. Нектар вступил в алхимическую реакцию с чем-то в желудке. — Черта с два ты умрёшь от того, что в тебя кончил Ромашка! — Эйон наконец смог дотянуться до учителя и даже получил ответ. Поцеловал заплаканного несчастного Ромашку, чтобы приободрить, прижал рыжего шамана, липкого и сладкого, и едва успел притянуть магией его одежду, прежде чем провалился в портал.