Колыбельная на двоих.

Помни сидела на диванчике, поджав под себя одну ногу, и безучастно смотрела куда-то в пространство между порталами. На ней сегодня была белая рубашка навыпуск и красно-синие шорты, из-под которых выглядывал чёрный топик. Довершали картину лёгкие сандалии и клоунский колпак, небрежно натянутый на распущенные волосы. Выглядело это так, будто она собиралась наспех, хватая первые попавшиеся вещи, и в итоге махнула рукой на всё. В последнее время сон стал совсем плохим. Она ворочалась, просыпалась по нескольку раз за ночь, а в те редкие моменты, когда всё-таки проваливалась в дрёму, перед глазами снова и снова всплывало одно и то же. Как Джекс возвращается. Как она не знает, что с этим делать. Она не ходила за ним по пятам. Не следила за каждым его шагом. Просто давала ему выбор. Хочет — подойдёт. Хочет — останется в стороне. Раньше их сближали общие приключения, опасности, из которых они вытаскивали друг друга за шкирку и за руку. А теперь… теперь они были свободны. И свобода оказалась куда более запутанной штукой, чем выживание. — Помни, ты как? Выглядишь в последнее время уставшей, — раздался рядом голос. Рагата стояла у края диванчика, чуть склонив голову набок. В голосе звучала искренняя забота — почти материнская, немного по-детски. И именно это временами выводило из себя. — Ты как курица-наседка, честное слово, — сказала Помни без злости, скорее устало, но с лёгкой ноткой правды, которая жгла сильнее, чем хотелось бы. Рагата моргнула, но не обиделась — она уже привыкла к таким репликам и научилась не принимать их близко к сердцу. Или просто знала, что за этим стоит обычная усталость. Не успела она ответить, как рядом возникла ещё одна фигура. Джекс. Он подошёл почти бесшумно и замер, чуть скрестив руки на груди. Одет он был непривычно: белая футболка и простые штаны. Никакого комбинезона, никакой униформы. Он явно ещё не привык к тому, что одежду можно менять, и в этом наряде выглядел почти как обычный человек — если бы не кроличьи уши и знакомый острый взгляд. — У вас тут что, клуб заботливых куриц? — поинтересовался он лениво, переводя взгляд с Рогаты на Помни. — Или мне показалось, что я пришёл как раз к раздаче советов? Помни закатила глаза, схватила с дивана подушку и молча поднялась. Ей совершенно не хотелось сейчас ни отвечать на вопросы, ни участвовать в перепалках. Она развернулась и направилась прочь — туда, где в углу общего зала уже несколько дней стоял импровизированный домик из подушек, одеял и неизвестно откуда взявшегося пледа. Там было тихо, уютно и, главное, никто не трогал. — Кстати, я заметила, что ты перестала ночевать в своей комнате, — бросила Рогата вскользь, глядя ей вслед. Помни на мгновение замерла, но не обернулась и ничего не ответила, лишь крепче прижала подушку к груди и скрылась в своём убежище. Джекс проводил её взглядом и хмыкнул: — О, ты тоже заметила? А я уж думал, один тут играю в детектива. Последние дни только и развлечений, что наблюдать, как наша общая любимица обживает диванную зону. Серьёзно, у меня график уже: просыпаюсь, привожу себя в порядок, проверяю, не рухнул ли цирк, иду мимо её комнаты — дверь нараспашку, кровать заправлена, будто там никто никогда не жил. Потом захожу сюда, а она тут — свернулась калачиком на этих несчастных диванчиках. И так каждый день. Я, конечно, понимаю, что мы теперь вольные художники, но это уже какой-то протест против мебели. Рагата вздохнула и, помедлив, заговорила — на этот раз более спокойным, почти тихим тоном, без привычной напускной бодрости: — Она вообще перестала это делать с тех пор, как тебя не стало. Не знаю, привычка это или что-то другое. Но как она говорит — просто хочет, чтобы кто-то иногда заходил к ней. В первое время после твоего рассеяния она вообще спала с открытой дверью. В прямом смысле. Нараспашку. Я спрашивала её — почему? А она ответила… — Рагата запнулась, подбирая слова. — Сказала, что боится исчезнуть. Как будто открытая дверь — это способ доказать себе, что она всё ещё здесь. Что её можно найти. Что она не растворится, пока кто-то может войти. Джекс замер. Уши чуть опустились — едва заметное движение, которое Рогата, впрочем, всё равно заметила. — Боится исчезнуть, — повторил он глухо, и привычный сарказм на этот раз не появился. — Как будто если кто-то войдёт, она останется настоящей. — Примерно так, — кивнула Рогата. — И я думаю, она до сих пор не вернулась в комнату, потому что не хочет оказаться запертой. Даже метафорически. Джекс долго смотрел в сторону подушечного домика, откуда не доносилось ни звука. Что-то в нём колебалось — привычка держаться на расстоянии боролась с любопытством, а может, с чем-то более глубоким, чему он пока не мог подобрать названия. Потом он закатил глаза — то ли в притворном раздражении, то ли сдаваясь перед самим собой, — и всё же человеческое любопытство взяло верх. — Ладно, схожу проверю, не завалило ли её там подушками насмерть. Если что — считай это героической экспедицией, — бросил он Рагате и направился к домику. Отодвинув край пледа, Джекс заглянул внутрь. Помни лежала, свернувшись калачиком под небольшим одеялом. Рядом с ней, скрестив ноги и глядя в одну точку, сидел Королёр — молчаливый, невозмутимый, будто его присутствие здесь было самой естественной вещью в мире. Помни, едва услышав шорох, укуталась сильнее в одеяло, чуть ли не вжалась в подушки, точно пыталась сделаться меньше, незаметнее. — Значит, так, — заявил Джекс, усаживаясь на ближайшую свободную подушку. — Вечеринка в подушках без меня — это дискриминация. Я требую объяснений. Или хотя бы кусочек пледа. Помни натянула одеяло почти до самого носа и ничего не ответила. Королёр медленно перевёл взгляд на Джекса и тихо произнёс: — Она думает, что если сильно замереть, то станет невидимой. Это не работает, я проверял. Джекс фыркнул, но, глядя на сжавшуюся под одеялом фигуру, неожиданно для себя добавил почти без сарказма: — Слушай, ты можешь хоть целиком в одеяло замотаться. Я всё равно теперь здесь. И, кажется, уходить не собираюсь. Так что привыкай. Повисла короткая тишина. А затем Помни медленно опустила плед — специально, так, чтобы это не выглядело случайным движением во сне. Ткань мягко сползла с плеча, открывая растрёпанные волосы и всё ещё чуть настороженный, но больше не затравленный взгляд. Она посмотрела прямо на него, и в этом взгляде больше не было ни усталости, ни желания спрятаться. Только спокойная, чуть вызывающая прямота, от которой у Джекса на мгновение дёрнулось ухо. — Либо ты сейчас проваливаешь, либо просто ложишься рядом со мной спать. Идёт. Это мой ультиматум. Она не отвела глаз. Не улыбнулась, не смягчила интонацию. Смотрела в упор — так, будто от его ответа действительно что-то зависело. Джекс моргнул. Потом склонил голову набок и хмыкнул: — Ультиматум? От тебя? — он сделал вид, будто глубоко задумался. — Это что-то новенькое. Обычно ты предпочитаешь «давай поговорим» и «я просто волнуюсь», а тут сразу ультиматум. Ты меня пугаешь, Помни. — Я серьёзно, — отрезала она. — Я тоже, — он выдержал паузу ровно до той грани, за которой молчание становится неловким, и вдруг, шумно выдохнув, стянул с себя воображаемую корону. — Ладно. Уговорила. Подвинься. Он устроился рядом, подгрёб под голову свободную подушку и уставился в потолок домика. — Только предупреждаю: я ворочаюсь. И храплю. И, возможно, займу всё одеяло. Ты сама напросилась. Помни ничего не ответила, лишь чуть подвинулась, освобождая ему место. Королёр, до этого молча наблюдавший за сценой с самым невозмутимым видом, поднялся и направился к выходу из домика. — Кажется, консультация окончена, — произнёс он бесстрастно. — Если что, я буду у бара. И исчез за пледом. В домике стало тихо. Помни натянула одеяло обратно — теперь уже на двоих — и прикрыла глаза. Джекс ещё несколько секунд смотрел в полумрак, а потом тоже закрыл глаза. Впервые за долгое время ни один из них не пытался сбежать.