Любовь с первого удара

Утро понедельника в общей квартире началось с тишины. Редкой, драгоценной тишины, которая выпадает на долю смертных раз в столетие. Годжо Сатору открыл глаза за два часа до будильника. Обычно его выковыривали из постели артиллерийским обстрелом из тапков и криков Хайбары «Ты обещал в душ первым!». Но сегодня он спал в полной боевой готовности, как солдат перед наступлением. Сердце колотилось где-то в горле, синяк под глазом приятно ныл, а разбитая губа напоминала о вчерашнем событии пульсацией при любой попытке улыбнуться. Сатору улыбнулся. Сильно. Губа отозвалась болью. Он улыбнулся еще шире. «Фушигуро Мегуми, — подумал он, глядя в потолок. — Ты уже причиняешь мне боль на расстоянии. Как романтично». Он бесшумно выскользнул из своей комнаты — разгромленной берлоги, где на стенах висели постеры сомнительного содержания, а на полу спали три забытые кружки. Коридор общей квартиры, которую они снимали впятером (Гето, Сёко, Хайбара, Нанами и он), тонул в полумраке. Гето спал сном праведника, подперев стену спиной через тонкую перегородку. Сёко в своей комнате храпела как взвод солдат. Хайбара что-то бормотал во сне про дедлайны. Нанами, вероятно, даже во сне сохранял идеальную осанку. Годжо прокрался на кухню, налил себе апельсинового сока, выпил его одним глотком и задумался над стратегическим вопросом: что дарить? Вчера он был уверен — боксерские перчатки. Идеально, гениально, символично. «Для нашего следующего свидания». Мегуми бы зарычал, покраснел, может быть, даже ударил бы его снова. Но посреди ночи, когда Годжо ворочался с боку на бок, его осенило. Боксерские перчатки — это слишком ожидаемо от него. Слишком Годжо. А он хотел показать, что умеет быть разным. Романтичным. Тем, кто будет носить своего ёжика на руках. Цветы. Он купит цветы. В пять утра Сатору, одетый в свой лучший (и, к счастью, не запачканный кровью) свитер, выскользнул из квартиры. Ближайший круглосуточный цветочный ларёк находился в двух кварталах. Продавщица, тетушка с лицом человека, повидавшего в этой жизни всё, сонно посмотрела на парня с синяком и пластырем на губе. — Девушку обидел? — спросила она философски. — Нет, — Годжо засиял. — Это меня обидела моя будущая любовь всей жизни. Тетушка вздохнула и завернула букет хризантем. Самых стойких. Оранжево-желтых, как осеннее солнце. — Хризантемы к удаче, — сказала она. — И к долголетию. Тебе пригодится. — Мне пригодится удача, чтобы он не убил меня сегодня окончательно, — жизнерадостно ответил Годжо и упорхнул в рассветную прохладу. Университет встретил его запахом кофе из автомата и утренней суетой. Годжо нашел расписание. Экономическая статистика, ауд. 304. Поток Ф-21, где учился Мегуми. Сатору ворвался в аудиторию ровно в тот момент, когда старый профессор выводил на доске формулу дисперсии. Дверь грохнула. Все головы повернулись. В дверях стоял высокий белобрысый парень с синяком под глазом, заклеенной губой и охапкой оранжевых хризантем. Он был похож на оживший коллаж из романтической комедии и фильма ужасов. — Простите, я ненадолго, — бросил Годжо профессору, даже не взглянув на него. Его глаза сканировали ряды. Третий ряд, у окна. Растрепанные черные волосы, испепеляющий взгляд, замершая ручка в пальцах. Мегуми узнал его мгновенно. Челюсть его сжалась так, что послышался хруст. — Ты, — прошипел он одними губами. — Я, — пропел в ответ Годжо, игнорируя испуганные взгляды однокурсников и профессора, который открыл рот, чтобы возмутиться. Сатору прошествовал к третьему ряду, отодвинул стул локтем (на стуле сидел какой-то парень — тот шустро отодвинулся, решив не связываться с безумцем), и с ослепительной, кроваво-пластырной улыбкой водрузил букет на парту перед Мегуми. Хризантемы уткнулись в конспект. — Это тебе, — сказал Годжо. Громко. На всю аудиторию. — Доброе утро, Мегуми-кун. Ты сегодня еще красивее, чем вчера. Тишина стала ватной. Кто-то из девушек на первом ряду восхищенно выдохнул. Итадори, сидевший рядом с Мегуми, прикрыл лицо ладонью и зашептал: «Не бей его, не бей его, не бей его, тут камеры». Мегуми медленно перевел взгляд с хризантем на лицо Годжо. Его глаза обещали медленную и мучительную смерть. — Ты… — голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты ворвался на пару. Чтобы принести мне цветы. — Хризантемы, — поправил Годжо. — Они символизируют благородство и долголетие. Как наша будущая любовь. — Я сейчас покажу тебе долголетие, — Мегуми начал подниматься. В этот момент в дверях аудитории появился запыхавшийся Гето. Сёко, Хайбара и Нанами столпились за его спиной. — Он сбежал в пять утра, — прошептала Сёко. — Я думала, он пошел в аптеку. — В аптеку за чем? — спросил Хайбара. — За здравым смыслом, но его там не продавали, — ответил Нанами. Гето действовал быстро. Он влетел в аудиторию, схватил Годжо за шиворот, прошептал профессору: «Извините, ради бога, мы не с этого потока, он перепутал дверь, у него травма головы, честное слово», и потащил упирающегося Сатору к выходу. — Мегуми-кун! — крикнул Годжо, пока его волокли за шиворот как котенка. — Я каждый день буду приходить к тебе! Слышишь?! Каждый день! С цветами или без! Но с цветами приятнее, так что привыкай! — Убирайся! — рявкнул Мегуми, и в него полетела ручка. Ручка попала Годжо в плечо. Тот расцвел в улыбке. — Она летала как в замедленной съемке, — прошептал он, когда дверь за ними закрылась. — Сугуру, ты видел, как он метнул? У него талант к метанию! — Я видел, как ты позоришься, — устало ответил Гето, отпуская друга. — И нас заодно. Сёко подошла и без лишних слов стукнула Годжо по затылку. — За что? — возмутился тот. — За идиотизм. Мы теперь не можем показываться на экономе. — А мы туда и не хотим, — пожал плечами Годжо. Остаток дня превратился в хаотичную, изнурительную эпопею под названием «Поймай Мегуми». Годжо, словно одержимый, выслеживал объект своей любви по всему университету. У него было чутье. Или GPS-чип, который он якобы не ставил (Гето подозревал обратное). В 11:40 Мегуми вышел из библиотеки. Годжо выскочил из-за угла с двумя стаканчиками кофе. — Мегуми-кун, американо или капучино? — Пошел вон. — Возьму за ответ «американо», угадал? Стаканчик полетел в урну нетронутым, потому что Мегуми ускорил шаг, а Годжо, засмотревшись на то, как свет падает на его затылок, забыл, зачем вообще пришел. В 13:15 обеденный перерыв. Годжо оккупировал столик в столовой рядом с Мегуми, Итадори и Кугисакой. — Подвинься, — велела ему Нобара. — Нобара-чан, ты прекрасна сегодня, но я занят. Я смотрю, как Мегуми-кун ест суп. Ты видел, как он дует на ложку? Это искусство. — Я сейчас этот суп вылью тебе на голову, — пообещал Мегуми, сжимая ложку так, что она погнулась. Итадори пришлось физически удерживать друга за плечо, в то время как Кугисака отвлекала Годжо разговорами о погоде, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. — Юдзи, — прошипел Мегуми. — Если он не отстанет, я вызову полицию. — Он просто… странный, — попытался успокоить друга Итадори. — Может, у него опухоль мозга от удара? — Я бы предпочел опухоль мозга, чем это, — мрачно ответил Мегуми. В 15:20 Годжо поджидал Мегуми у выхода из спортзала. Он раздобыл где-то помпон (откуда — загадка) и, кривляясь, скандировал: — Фу-ши-гу-ро! Фу-ши-гу-ро! Ты моя победа! Мегуми, чьи волосы влажно блестели после тренировки, на секунду замер. Его лицо выражало сложную гамму чувств: от «убить» до «зачем боги послали мне это испытание». — У тебя нет чувства самосохранения, — констатировал он. — Есть! — возразил Годжо. — Оно кричит мне: «Сатору, это твой человек! Не упусти его!» Я слушаюсь. — Слушайся тише, — Мегуми обошел его по широкой дуге и буквально убежал в сторону общежития. Весь этот бесконечный день друзья Годжо — Гето, Сёко, Хайбара и Нанами — только и делали, что вздыхали. Они вздыхали, когда Годжо в пятый раз за день вскакивал с места и кричал: «Я вижу его тень!». Они вздыхали, когда он заставлял их менять маршрут между корпусами, чтобы «случайно» пересечься с Мегуми в холле. Они вздыхали, когда он среди лекции по философии вдруг замолкал на полуслове и с мечтательной улыбкой таращился в окно, потому что Мегуми проходил по аллее за стеклом. — Я больше так не могу, — простонал Хайбара к концу дня, падая на диван в гостиной. — Он как радар. Писк — и он уже бежит. Куда он столько энергии берет? — Он питается страданиями Фушигуро, — мрачно предположила Сёко, стягивая кроссовки. — И своей собственной кровью. Вчера он потерял пол-литра, а сегодня носится как угорелый. Это нечеловеческая выносливость. — Или нечеловеческая глупость, — поправил Нанами, протирая очки. — Я насчитал семь попыток за день. Семь. За шесть часов. — Ты вел подсчет? — удивился Гето. — Я веду статистику, чтобы понимать масштаб катастрофы, — ответил Нанами. — Вывод: катастрофа тотальная. В комнату, жонглируя пустым стаканчиком из-под кофе (тем самым, который Мегуми не взял), вплыл Годжо. — Друзья мои! — объявил он. — У меня прогресс! — Он назвал тебя по имени? — с надеждой спросил Хайбара. — Он сказал «пошел вон» три раза и «убью» один раз. Вчера было только «убью», — гордо сообщил Годжо. — Видите? Он начинает использовать разнообразный словарный запас! Это первый шаг к близким отношениям. Гето молча встал, прошел в свою комнату и громко закрыл дверь. За дверью послышался приглушенный, полный боли голос: — Мама, нет, я не перевелся. Пока нет. Но держи чемодан наготове. Сёко легла на диван, накрыла лицо подушкой и заорала в нее. Хайбара ушел в туалет плакать. Нанами налил себе чай, сел на кухне, достал телефон и написал сообщение неизвестному номеру, который чудом раздобыл через старосту потока: «Фушигуро-сан, это Нанами Кенто, друг Годжо. Примите мои соболезнования. Если понадобится помощь, чтобы спрятать тело — я ничего не видел, но сначала дайте шанс утихомирить его словами. Хотя это вряд ли возможно. Держитесь.» Отправил. Вздохнул. В соседней комнате Годжо уже строил планы на завтрашний день: — А что, если завтра прийти с серенадой под окна его общежития? Или подкупить его соседа? Или… — Никаких серенад, — раздался хор из четырех глоток из разных углов квартиры. Годжо лишь усмехнулся и потер ушибленную переносицу. Его сердце стучало в такт с одним только именем: Мегуми. Мегуми. Мегуми.