Хит любви

Чед выходит на лестничную клетку. Уголок губ нервно дёргается. Ужасный. Кошмарный. Мерзкий. Диван. Сердечком?! И восседающий на нём Феномачо. Фламбе проводит рукой по глазам, пытаясь убрать этот образ под веками. Дверь позади открывается, выпуская рёв музыки из квартиры. — Чед. — Роберт идёт за ним. — Ты притащил меня сюда. Стал свидетелем нарушения моего личного пространства в масштабах, от которых штатный психолог СДС будет в полном восторге, так что… ты отсюда не уйдёшь. Фламбе расправляет плечи, напряжённые под кожаной курткой. — Я не ухожу. Я пошёл за другим диваном. — За другим диваном? — Роберт останавливается на ступенях. Узкое пространство освещает единственная мерцающая лампочка. — Да-да-да. — Чед прислоняется к грязным перилам. — По указанию Призмы каждый из Z-Команды должен был купить что-нибудь из мягкой мебели. А я пришёл без дивана, как видишь. Или тебе нужно что-то другое? Кровать? — Позволь мне убедиться, что я не ослышался. — Голос Роберта опасно спокоен. — Ты хочешь сказать, что помимо дивана-сердца меня ждёт обилие другой мягкой мебели? — Если ты не заметил прошлой тенденции с лампами… Роберт делает шаг вперёд. Воздух между ними нагревается: Чед пытается сдержать огонь. — Ты не будешь покупать мне ещё один диван. Ты вернёшься наверх и войдёшь со мной в этот ад, создание которого сам же и поддержал. — Блять, — обречённо выдыхает Чед. — Если ты опять будешь стоять в углу, как призрак викторианской эпохи, и бесстрастно оценивать канапе… — Ты не имеешь права поджигать фитиль, а потом жаловаться на взрыв, — парирует Роберт и берёт его за предплечье, утягивая вверх по лестнице. — Я ничего не поджигал, — по привычке отзывается Чед, — меня использовали. Он смотрит на пальцы Роба, сжимающие рукав его куртки, и тут же отводит взгляд. Лампочка жужжит. Чед уже представляет, что ждёт его дальше: шум, литры алкоголя и навязанная лёгкость для того, чтобы сохранять имидж. Мимолётное подмигивание Призмы, будто Фламбе не догадывается, что происходит. Девчонки, похоже, обязались наладить его личную жизнь, хотя он об этом их не просил. Хотят его… разоблачить? Чед предпочтёт столкнуться с тысячами головорезов, чем с комнатой, полной людей, наблюдающих за его личной жизнью. Пусть даже эти люди ему и друзья. — Я в этом плох, — сквозь зубы произносит Фламбе. Роберт останавливается на пару ступеней выше Чеда, всё ещё не отпуская его руку. Он оборачивается и разглядывает его сверху вниз. — В чём? — Ну, в поддержке? — Твоё присутствие в моей квартире хоть и не было запрошено, но теперь, — Роберт замолкает, подбирая слова, — становится смягчающим фактором. Я не могу в одиночку справиться с лекцией Сонара о денежно-кредитной политике. Знаешь, Водобой, скорее всего, снова затопит ванную. Малевола будет плести интриги, и вообще мне нужен… Чед склоняет голову набок, ожидая продолжения. Что он скажет? Союзник? Друг? Подчинённый? Роберт Р. Робертсон обычно не просит о помощи, он задаёт параметры миссии. Выражение лица Роберта не меняется, но Чед замечает едва уловимое движение губ, словно он собирался что-то сказать. Передумал. Тусклый свет обводит острые усталые черты. Медные пряди волос, веснушки под веками. Карие глаза сдирают все защитные слои сарказма и дерзости, заставляя чувствовать себя пойманным. Дыхание перехватывает. Воздух на лестничной клетке будто густеет. — Мне нужен ты, — завершает Роберт и снова переводит взгляд на дверь. — А не ещё один диван. Мне казалось, это очевидно. Чед видит, как из-под воротника потёртого бомбера медленно расползаются красные пятна. Роберт отпускает руку Фламбе и касается пальцами задней части своей шеи, поправляет воротник. Чед прикрывает глаза. Да быть, блять, не может… — ДВИГАЙ УЖЕ! — из квартиры разлетается вопль Громилы. — ФЭНХУЙ, МАЛЫШКА! Фламбе прокашливается, пытаясь избавиться от комка в горле. — Хорошо, — хрипло говорит он. — Но если Сонар снова будет объяснять мне ликвидность моих активов, я подожгу его. Настоящим огнём. Не метафора. — Я позабочусь о том, чтобы огнетушитель был под рукой, — бормочет Роб. Он поднимается и толкает дверь. Чед переступает порог следом за ним. Квартира уже выглядит так, будто здесь прошёл митинг какой-то радикальной ячейки повстанцев. Все страшно заняты, Роберта с Чедом не замечают. На диване, словно на троне, вместо Феномачо уже сидит Голем. На его голове неуклюже покоится бумажная корона с блёстками. Призма фотографирует его с разных ракурсов. — Да! О да, Бруно! Владей пространством! Поставим хэштег «Неохотный монарх»! Нет, «Мягкая сила»! Сонар лежит на полу возле кухни, драматично закрыв глаза рукой. — Парабола убывающей отдачи, — стонет он в пустоту. Полупустая бутылка с неоново-синей жижей покоится у него на животе, поднимаясь и опускаясь в такт дыхания. Громила и Куп действительно передвигают книжный шкаф. Теперь он стоит по диагонали, перекрывая половину дверного проёма. Из ванной комнаты ползёт влажная дорожка. Музыка заглушает плеск душа. Испуганный голос Водобоя долетает до прихожей: — Это… это всего лишь небольшая корректировка атмосферы! Не паникуйте! Повсюду декор. Сдутые воздушные шары хрустят под ногами. Бутылки загромождают журнальный столик и подоконник. Красные подушки в форме сердец разбросаны на полу. Одна даже застряла в абажуре, что остался после прошлой вечеринки. Роберт двигается сквозь бардак, как эксперт-криминалист. Он берёт пустую бутылку за горлышко, с неодобрением осматривает этикетку и аккуратно ставит её обратно. Носком ботинка он отталкивает подушку-сердце. Чед прислоняется к стене, скрещивая на груди руки, и наблюдает за Робертом. Что он вообще собирается делать? Начнёт сортировку мусора? Отругает всех? Роб вешает куртку. Теперь его плечи облегают лишь аккуратные линии рубашки. Фламбе идёт за ним, протискиваясь мимо книжного шкафа. Роберт наклоняется, чтобы поднять с ковра упавшую фольгу с конфетти. Прядь каштановых волос падает на лоб, когда он опускает взгляд и длинными пальцами осторожно вытаскивает лопнувший шарик из-под спинки стула. В груди Чеда разливается тепло: так обычно бывает перед тем, как огонь срывается с его ладоней. Но ничего не происходит; это чувство так и остаётся внутри. Роберт выпрямляется и показывает Чеду, что достал из-под тостера. Пластиковый стаканчик с надписью «ПОЦЕЛУЙ ДИСПЕТЧЕРА». Фламбе не может сдержать смешок, но пытается замаскировать его под кашель. — Кхм… — Имей в виду, что у себя в голове я документирую каждое отдельное нарушение, — заявляет Роберт. — И бездействие тоже. — Уже готов помогать. — Чед кивает на бутылки у стойки, где комната перетекает в кухню. — У тебя есть система? Мне начать со сдувшихся шаров и разложить их в идеальную кучу? Роберт неопределённо взмахивает рукой, направляясь к балкону, и замирает. Чед, подхвативший охапку сдутых шаров, едва не врезается ему в спину. — Ого. А вот и мягкая мебель. Дальний угол комнаты прежде был тихим местом с лампой для чтения и пластиковым стулом. Роберт, вероятно, стащил его из какого-нибудь уличного кафе. Но теперь в углу стоит шезлонг с золотой бахромой, обитый оливковым бархатом. На нём лежит кресло с высокой спинкой, обтянутое бордовым дамаском. Деревянные ножки вырезаны в виде гримас, похожих на херувимов, явно страдающих каким-то психическим расстройством. Рядом валяется массивный пуфик, покрытый кричащим узором. За всем этим добром, прижатый к стене, стоит двухместный диван в колючей горчичной парче. Старомодный, помпезный… Каждый предмет выглядит так, будто его нашли на распродаже имущества 1867 года. Абсолютная противоположность мрачному минимализму Роберта. Чед переводит на него взгляд. Роберт молчит. Он впитывает этот визуальный кошмар. Мышцы его челюсти дёргаются. Один раз… два раза. Да он настоящий мастер в подавлении гнева! Наверняка сейчас размышляет о том, как это всё выносить, будто о помощи попросить некого. — Да ладно, не так уж… — начинает Чед, испытывая странную жалость, смешанную с желанием расхохотаться. — Не так уж… — Взгляд скользит по профилю Роба, по его шее. Кадык дёргается, когда Роберт сглатывает. Этот человек легко справляется с бюрократией, ЧП и угрозами миру, но сейчас он сломлен грудой уродливой мебели. — Ахахах, пхахаха… пф… — Чед закрывает рот ладонью, сдувшиеся шары падают обратно на пол. — Прости, блять… господи, Роббо… не смотри так… хватит… Роберт медленно и размеренно выдыхает. — Похоже, — ровным голосом начинает он, — понимание Z-Командой моего личного стиля основано на лихорадочных снах пожилой парижанки с замашками императрицы. — Могу сжечь это всё прямо сейчас, — Чед хрипит, пытаясь сдержать новый приступ смеха, — или вызвать бригаду по утилизации утром. — Нет, не нужно. Кресло может представлять тактическую ценность, если кто-то из вас снова на меня нападёт… — Роберт! Чед! Вот вы где! — Призма в сопровождении Малеволы появляется со стороны кухни. Она непринуждённо хватает Чеда за руку, чтобы оттащить его поближе к пуфику. — Что ты… — Фламбе непонимающе изгибает брови, когда Призма закрывает ему рот рукой в перчатке. — Мы только что о вас говорили, — мурлычет Малевола, обхватывая шею Роберта и прижимая его к себе. Лицо Роба оказывается на уровне её груди, обтянутой тканью белой майки. Он тактично отводит глаза. — Как тебе подарки, Робби? Потрясающее сочетание! Создаёт атмосферу для всякой романтической болтовни… с Чедом. — Да, мы поболтали о том, что… — Роберт замолкает и переводит глаза на лицо Малеволы. — Романтической? — Ты против романтики?! — восклицает Призма, прижимаясь к обалдевшему Чеду и размахивая бокалом вина перед его лицом, будто это отвлекающий манёвр. — Мы заметили, что вы двое ушли на небольшую беседу на лестнице, и решили обновить напитки. У вас всё в порядке? Чед пытается отодвинуть руку Призмы, но она подносит бокал прямо к его рту и давит стеклянным краем ему на губы. Чед пытается увернуться. — Какого ху… — Закрой рот и пей! — шипит Призма ему на ухо. — Как ты себе это… — Фламбе вскрикивает, когда Призма дёргает его за волосы. Она заливает вино прямо ему в глотку. Чед лихорадочно откашливается. Красные капли пропитывают мягкую ткань его свитера. Хищная улыбка Малеволы не предвещает ничего хорошего. Она притягивает Роберта ближе, вынуждая вжаться щекой в её грудь. — Я понимаю, как ты потрясён, Робби. Не каждый день мужчина получает обставленную гостиную от преданных коллег. — Да, я переполнен эмоциями, — сухо отвечает Роберт. Фламбе вытирает лицо рукавом. — Спасибо. Из другого конца комнаты раздаётся душераздирающий всхлип. Все удивлённо оборачиваются в сторону дивана. Феномачо, втиснутый в свой облегающий костюм, возвышается над Големом. Бумажная корона медленно сползает набок. — Я сидел здесь… — скорбно провозглашает Феномачо. — Перед тем как уйти в туалет. Внушительные бакенбарды подрагивают. Одна из слёз падает на розовый бархат. Голем, обсыпанный блёстками, продолжает сидеть неподвижно. Не оттого что не хочет уступить Феномачо место. Бруно не может прийти в себя, потому что повергнут в ахуй. — Отвержение следует за мной, как мой плащ… из подвижной и красной тьмы, — произносит Феномачо. Голем неловко сдвигается. Диван, не рассчитанный на подобные массы, издаёт отчаянный скрип. Фламбе закатывает глаза. — Если тьма красная, то это уже, блять, не тьма. — Чед переводит взгляд на коварных женщин перед собой. Всё происходящее не просто раздражает — это откровенное оскорбление человека, который заслуживает тишины и порядка! Феномачо резко отступает от дивана и делает тяжёлый шаг к Роберту, вытягивая дрожащую руку. — Роберт Робертсон. В этом саду ложных идолов лишь твоя стоическая сущность может очистить мою душу. Бальзам! Таинство! — Феномачо приближается к Робу. — Я так рад, что ты здесь! Малевола освобождает Роберта из тесных полуобъятий, и он поправляет рубашку. — Рад, что я в собственной квартире? — флегматично спрашивает Роберт. Его пальцы замирают, не коснувшись ткани. Он поражённо смотрит, как Феномачо закрывает глаза и вытягивает губы, начиная наклоняться вперёд. Малевола опирается бедром на стойку, с любопытством наблюдая за происходящим. Фламбе отталкивает руку Призмы с вином, с яростью уставившись на Катон-Ура. Его инопланетные мозги совсем уже потекли, или он и впрямь собирается снова поцеловать Роберта?! Кончики пальцев начинает жечь. Чед сжимает кулаки, ощущая, как жар льётся в ладонь. — Нет. — Роберт не отступает от Феномачо. — Не нужно. Феномачо останавливается. Несчастные глаза распахиваются — так широко, как никогда прежде. Губы раскрываются в безвольной «О». Он будто сдувается, его высокая фигура становится меньше, а яркий костюм тускнеет под светом развешанных на стене гирлянд. — Но наш резонанс… невысказанное понимание… — шепчет он, и звук поглощают его усы. — Политика обновлена, — заявляет Роберт, на мгновение бросая взгляд в сторону Чеда и Призмы. — Никаких дополнительных таинств не требуется. — Могу… эм… пожать тебе руку. Хмурый Чед наблюдает, как Роберт пожимает огромную ладонь Феномачо, застывшего в сгорбленной позе. Странное чувство удовлетворения охватывает его. Да, так и должно быть… Фламбе сужает глаза. Так и должно быть? Роберт всего лишь воплощает его совет в реальность, ничего больше. Указание на рамки одному инопланетному сотруднику СДС по рекомендации другого сотрудника, у которого что-то не так с башкой, раз он воображает себе, что это было сделано ради него. Мимо проходит пьяный Сонар, двигаясь с жутковатой неловкостью. Он суёт в руку Чеда стакан, наполненный вязкой синей жижей. — Вложение в твои грёзы. — Сонар торжественно кивает и плетётся к кухонному островку, бормоча что-то о «дофаминовой экономике». Взгляд Фламбе всё ещё прикован к ошеломлённому Феномачо. Кто знает, может, когда-нибудь это жалкое выражение будет и на лице Чеда, если он переступит приемлемые границы. Не то чтобы он стеснялся подкатывать к кому-то прежде, но никто из них… не был Робертом Робертсоном III. Чед поднимает стакан и осушает его одним долгим глотком. На вкус как искусственные тёмные ягоды и херовые решения. Волна химического тепла разливается по груди. Чед разглядывает стакан в своей руке. Что это вообще было? Терновый джин? Призма нахваливает горчичный диван, устраивая Купе на сиденье и решая, как скомпоновать красивый кадр. Громила стоит рядом и держит розовую лампу с прошлой вечеринки, словно неохотный факелоносец. Вены на его висках вздуваются от усилия выглядеть круто на фотке. Малевола загоняет промокшего Водобоя в угол и заставляет его отхлебнуть из бутылки. Феномачо падает на диван рядом с Бруно, и ножки с хрустом ломаются. В центре всего этого находится Роберт, как мрачный памятник адекватности. Фламбе ставит стакан на стойку и закрывает глаза: мерцание гирлянд раздражает. Вечеринка продолжает катиться по привычной траектории… прямо в яму. Малевола достаёт колоду карт и учит Голема играть в покер, используя салфетки с нацарапанными расписками в качестве фишек. — Казино всегда в победителях, дорогой, — заявляет она, пока Бруно смотрит на пустую каменную руку. Громила устраивает соревнования по подъёму пуфика с сидящим на нём Водобоем, но Купе утягивает его в странный вальс. Происходит серия агрессивных и топающих кругов возле дрожащего Водобоя. Всё это время Чед наблюдает за Робертом. Каждая его реакция — это воплощение высшей степени сдержанности. Лёгкое подрагивание уголка губ, когда Малевола лопает шарик возле его уха. Медленное моргание, когда Призма проносится мимо блестящим размытым пятном и кричит: «Хэштег! Живу лучшей жизнью! Хэштег! Сегодня я сам не свой!» И, наконец, один точный шаг в сторону, чтобы избежать столкновения с заплаканным Феномачо, идущим к парчовому дивану водить по узору пальцем. Покачав головой, Чед отступает в темноту коридора. Тепло от напитка Сонара превращается в жужжащий поток в конечностях. Острые края комнаты смягчаются, обрамляются шаткой дымкой. Энергичная Призма становится полосой сверкающего света, оставляющей след из горящих хэштегов. Музыка пульсирует в черепе. Чед опирается на стену, чтобы не упасть. О нет. Осознание обрушивается на Фламбе. Да он же ужасно… чудовищно пьян! Он косится на пустой стакан. Сонар. Конечно! Фламбе выпил что-то, что дал ему Сонар! Сонар, который ведёт блог о «психотропных свойствах промышленных растворителей»! Эта ходячая фармацевтическая катастрофа его накачала! Ярость захлёстывает Фламбе, прожигая химический туман. Хуекрылая наркомышь… Рычание застревает в горле, Чед отталкивается от стены. Нужно найти Сонара и поджечь его серую шкуру. Пошатываясь, Фламбе идёт по коридору. Пол вибрирует. Чед поворачивает за угол, и его плечо с глухим стуком ударяется о дверной косяк. Он не слышит звук — он его чувствует; боль кажется далёким сигналом. Фламбе прижимает ладони к холодной стене. Никакого покрытия, лишь пара трещин. Как здесь вообще можно жить? Здание скоро разрушится или что? Не-не, не в его смену — Чеду нужна секунда. Всего лишь секунда, чтобы мир перестал вертеться. Фламбе поднимает взгляд. Роберт стоит перед ним, зажатый между выставленных рук Чеда. Чед медленно моргает, силясь понять: это видение или нет. Роберт прижимается спиной к стене. Слабый свет треснувшего бра подсвечивает его профиль: прямая линия носа, усталое напряжение в сжатых губах. Неподвижный, как фотография. Фламбе разглядывает веснушки на щеках Роба, ресницы отбрасывают тени. Галлюцинация. Мучительный плод воображения, созданный химическим раствором Сонара и его собственным тупым, извращённым мозгом. Настоящий Роберт сейчас методично сортирует мусор для переработки или пытается успокоить соседей. — Ты, — шепчет Чед, — очень убедительный мираж. Роберт не отвечает. Что, конечно, и должна делать галлюцинация. Оставаться идеальной, безмолвной и недоступной. Перспектива меняется, стены превращаются в мягкое одеяло и смятую простынь. Фламбе нависает над Робом. Голубая рубашка помята, растрёпаны медные волосы. Румянец льётся со скул на шею, горло обнажено. Чёрт возьми, что выпил Чед? Это не алкоголь, это психотропный препарат, который выкачивает его самые сокровенные мысли и преподносит в высоком разрешении. Роберт резко поворачивает голову на подушке. Эти глубокие карие глаза, широко раскрытые на долю секунды, встречаются с тёмным взглядом Фламбе. — Что ты делаешь? Реальность возвращается с тошнотворным рывком. Простыни и кровать исчезают, уступая место тёмному коридору. Роберт не лежит под ним, он просто… стоит слишком близко. Руки Фламбе всё ещё выставлены вперёд, вынуждая Роба вжиматься в стену. Никакого смущения, лишь усталое напряжение человека, переживающего очередной харассмент от коллеги. Только теперь вне работы, а в собственном доме. Разрыв между реальностью и фантазией потрясает. Чед отшатывается, сбегая из личного пространства Роба. — Я… не… — Ты загораживаешь коридор, — заявляет Роберт, со вздохом отталкиваясь от стены. Он проходит мимо. — Пей больше воды и ничего не бери у Сонара. Чед ошеломлённо смотрит на уходящего Роба и поднимает непослушную руку, чтобы заглушить нервный смех ладонью. — Хах… ха-ха-ха-ха… — Он собирается убить Сонара. Но сначала нужно найти тихое место, чтобы избавиться от трупа, да. Чед выглядывает в гостиную. Портативный проектор уже установлен, Призма достаёт микрофон из сумки. Мерцающий логотип окутывает комнату электрическим синим светом. Сонара нигде нет. Малевола хищно подбирается к Голему, чтобы поправить ему корону. — Смотрите! — Призма размахивает микрофоном. — Хэштег: Караоке-кризис! Феномачо поднимает голову; его глаза, полные слёз, отражают крутящийся диско-шар. — Есть ли у тебя песня… чтобы выразить бесконечную скорбь… космоса… в размере четыре четверти? Водобой смотрит на микрофон, как на гранату, и отступает обратно в ванную. — Я не уверен… Да и моё вибрато… слабое… Призма игнорирует их. Она постукивает по микрофону и театрально откашливается. Первые аккорды мощной песни в стиле хэви-метал проносятся по квартире. Призма берёт высокие ноты так, будто они причинили ей какое-то зло. Она расхаживает по гостиной, надрываясь в микрофон и оставляя за собой след из блёсток и абсолютной уверенности. — И Я-Я-Я-А… ВСЕГДА… БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ-А-А-А! — орёт она, указывая на несчастное растение в горшке, которое Роберт поливал лишь один раз в жизни. Громила начинает играть на воображаемой гитаре, пока Купе скучающе ковыряет в зубах ножом. Малевола зловеще покачивается, танцуя вокруг застывшего Голема. Он озадаченно вопрошает: — Если у меня нет ушей, какого хера я это слышу? Феномачо смотрит на Призму и вновь заливается слезами, но на этот раз — от красоты её вокала. Всё это продолжается до первого припева. Бешеный стук в дверь квартиры вынуждает Малеволу приглушить звук. Призма прекращает петь, но её рот всё ещё остаётся открытым посреди застывшего вопля. Из микрофона вырывается противный писк. Роберт, наблюдающий за происходящим из относительной безопасности возле кухонной стойки, пожимает плечами. — А вот и соседи. — Он распахивает входную дверь. На лестничной площадке стоит измученный недосыпанием мужчина в полосатой пижаме. Его кулак всё ещё висит в воздухе. Сосед заглядывает за плечо Роберта и видит коронованное каменное существо с дьяволицей, подёргивающей хвостом. Призма подбоченивается, подкидывая микрофон на ладони. Диско-шар отрывается от люстры и с грохотом падает на пол. Он катится к ногам Феномачо, который с тоской глядит на него. Ужасающая тишина. Кусочек зеркального фрагмента с хрустом отваливается от основы. Феномачо смотрит на него, его губы дрожат. — НЕТ НИЧЕГО! ЛИШЬ ТЁМНАЯ ПЕРВОБЫТНАЯ ТЬМА! — Он разражается громогласным плачем, утыкаясь в ладони лицом. Все неловко переглядываются, будто каждый лично несёт ответственность за его депрессию. Отчасти так и есть… Гнев соседа испаряется, сменяясь чистым непонимающим ужасом. — Вам что-то нужно? — бесстрастно спрашивает Роберт, не обращая внимания на происходящее за спиной. Но соседу ничего не нужно. Он опускает голову и, шаркая тапочками, возвращается к себе в квартиру. Роберт закрывает дверь и кивает Призме. — Вы это видели?! Энергия на максимум! Хэштег: Одобрено боссом! — Она указывает на проекцию. — Кто следующий? Баллада всей жизни ждёт вас! Что скажешь, Роберто? Роберт трёт переносицу. Чед приваливается плечом к стене, ощущая, как в груди закипает нервный смех. Элис, должно быть, сошла с ума. Да Роб в жизни не будет петь. Даже представить его поющим — это… — Посмотри на него! Он ухмыляется! — Призма указывает на Чеда. Он качает головой, наблюдая, как она протягивает микрофон Роберту. — Докажи ему, что ты тоже умеешь петь! Отомсти ему за то, что он сделал с Мередит Брукс! Роберт смотрит на микрофон, затем на Фламбе. Чед громко фыркает. Это нелепо. Роберт не станет… Но Роб забирает микрофон у Призмы. Хихикая, Малевола кидает ему пульт. В комнате раздаются восторженные крики. Громила улюлюкает, хлопая себя по бедру. Роберт нажимает на кнопки пульта. Его палец замирает. Щелчок. Роберт откидывает пульт на розовый диван. Из колонок льются торжественные и скорбные ноты одинокой трубы. На стене появляется название: «Гимн морской пехоты». Тишина наступает снова. Тяжёлая и растерянная. Роберт поворачивается лицом к стене, куда проецируется флаг, и начинает петь низким, безразличным баритоном. — Из залов Монтесумы до берегов Триполи, — Роберт не поёт: он озвучивает каждую строчку с ритмом ведущего новостей, — мы сражаемся за нашу страну в воздухе, на суше и на море… Фламбе округляет глаза. Это самое непраздничное и эмоционально отстранённое караоке-представление в истории человечества. Комната погружается в уважительное замешательство. Громила салютует. Голем переминается с ноги на ногу. Призма и Малевола переглядываются. Водобой высовывается из ванной. И лишь слёзы Феномачо сменяются на патриотические. Нет, Чед не может этого выносить. Роберт в образе торжественной крепости посреди сверкающего безумия… это душераздирающе. Когда Роберт доходит до «мы сражались в каждом климате и месте — там, где могли взять в руки оружие» Чед отталкивается от стены. Всё вокруг до сих пор плывёт, но это не важно: Фламбе больше не может позволить этому унынию продолжаться. Он хватает пульт с дивана и направляется к Роберту, вытягивая руку и выхватывая микрофон. Трубная интерлюдия повисает в воздухе. — Всё-всё-всё, это прекрасный, но, блять, нихуя не подходящий выбор для вечеринки, Роббо, — невнятно объявляет Чед, — Давай дуэт. Дуэт — это круто. — Чед щурится на проектор, перебирая базу песен. Торжественное звучание трубы сменяет вступление механического би-клапа и синтезаторной бас-линии. — Вот, «Poker Face», самое подходящее для тебя, — заявляет Фламбе и швыряет пульт прямо в лоб любопытного Водобоя, выплывшего из ванной. Водобой хватается за нос и поскальзывается в луже. Чед обхватывает Роба за плечи, чтобы тот не пытался отодвинуться от микрофона. — Мы будем петь это. — Нет, я не буду. — О, будешь, и ещё как. — Чед наклоняется к его уху; голос понижается до рычания. — Больше никакой Монте-чёртовой-Сумы, только ты, я и леди Гага. Боишься, что я перепою тебя и твой гимн, не так ли? Вызов повисает между ними. Звучит первый куплет. — Сыграем-ка в покер, как будто в Техасе. — Чед даже не пытается петь в микрофон, повышая голос и выкрикивая слова с агрессивной фальшивой убеждённостью, но взгляд прикован только к Роберту. — Поддался тебе, ты повёлся… хуя се. — Чед недовольно глядит на проекцию и бормочет в сторону: — Ага, конечно, поддался. Ещё чего. Ну лан. Давай, детка, люблю такое. В смысле, Леди Гага любит, — зачем-то поясняет он, серьёзно уставившись на Роба, — а не я. Не то чтобы мне не нравилось тоже, я не уверен. Не важно, это не слова песни. Ты теперь пой. В позе Роберта происходит странная, почти незаметная перемена. Жёсткая линия плеч расслабляется, будто на Роба нисходит смирённое осознание. Со вздохом, затерянным в музыке, Роберт придвигается к микрофону, взгляд скользит по строчкам, бегущим на стене. — Чутьё мне подскажет: начать надо с пик. — Его голос всё ещё остаётся ровным, но теперь в нём прослеживается какая-то другая соревновательная нотка. — Сопру твоё сердце, как клюнешь, мужик. Они не гармонируют, а ведут вокальную борьбу, но они, бесспорно, поют одну и ту же песню. Призма вскрикивает от восторга и выхватывает телефон, чтобы сделать фотки. Все бросаются на импровизированную сцену, чтобы сделать групповое селфи. Чед выдавливает натянутую улыбку. Его рука случайно задевает руку Роберта, и тот роняет микрофон. — Соберитесь! Соберитесь! — кричит Призма, — Хэштег: Найденная семья! В результате получается не селфи, а шедевр смазанного хаоса. Роберт в центре, словно заложник, рядом Призма, показывающая знак мира. Малевола изображает пальцами рожки, будто у неё и так нет рогов. Голем возвышается сзади, на его короне красуется застрявший шарик. На переднем плане Громила демонстрирует мускулы, а Купе — ножи. Печальный Феномачо выглядывает из-за плеча Роберта, а Водобой виновато капает в углу. Из-за стойки на заднем плане торчат ноги Сонара. Раздаётся звонок. Испуганный доставщик судорожно ловит банкноты, которые бросает в него Малевола. Она подхватывает коробки с пиццей и захлопывает перед ним дверь. Громила и Феномачо расставляют новую мягкую мебель напротив стены, все выбирают фильм. — Что-нибудь с глубоким смыслом! Эпическое! — Призма хватает кусок пиццы и падает в центр розового дивана без ножек. — Давай садись! — За край свитера она утягивает Фламбе за собой, и он брезгливо опускается на мягкое сиденье. — Воу! — Фламбе почти утопает: спинка дивана обнимает его, как огромное маршмеллоу. Да и сидеть рядом с Элис так привычно. Просыпается чувство старой привязанности, рождённое бесчисленными совместными сменами и сплетнями. Вот так находиться бок о бок, спорить из-за пиццы — не так уж и плохо. Получается, зря он себе надумал, что девчонки против него сговорились. — Может быть… — неуверенно предлагает Водобой, — какую-нибудь документалку о природе? Все одаривают его взглядами, полными осуждения. — Философский трактат о власти, — бубнит Сонар с пола, и Фламбе в бешенстве оборачивается. Как бы подпалить его, но при этом не подниматься с места? Как что-то кошмарно-розовое может быть таким мягким?! — Давайте романтику… — Феномачо опускается на шезлонг. — Нет, что-нибудь с машинами, — заявляет Купе. — И драками, — добавляет Громила. Все смотрят на Роба, будто именно он должен одобрить какой-то из вариантов. — Что-нибудь скандинавское продолжительностью девяносто минут и с минимальным количеством диалогов. — Он поднимает брошенную пустую коробку с пола. Призма пренебрежительно машет на него рукой и тут же крадёт пеперони с куска пиццы Фламбе. — Боже, какая скука. Чед, поддержи меня. Нам нужна эстетика, а не ощущение dead inside, Роберт! В результате демократического процесса и чистой случайности, когда Голем наугад тычет каменным пальцем в постер на сервисе, Призма выбирает старый фильм про ограбление банка. В комнате воцаряется довольная тишина: её сопровождают тихие перепалки и бесконечное чавканье. Члены Z-Команды разлеглись на уродливых креслах, диванах и на полу. Феномачо, лежащий на шезлонге, драматично прикрывает глаза одной рукой, а другую смещает на грудь, словно рыцарь в гробнице. Он сверлит потолок немигающим взором, будто фильмы нужно слушать, а не смотреть. Сонар выполз из-за стойки и теперь лежит между журнальным столиком и диваном. Все переступают через него, чтобы взять ещё пиццу или воспользоваться туалетом, словно он неудобный, но знакомый ковёр. Чед, уютно устроившись рядом с Призмой, чувствует, как опьянение утихает, оставляя после себя пустую, болезненную усталость. Он оглядывается: свет от проектора на стене, сосредоточенные лица Z-Команды, тихие переговоры о том, как можно было бы ограбить банк лучше… Вопреки всему, происходящее довольно приятно. Взгляд, скользящий по серой комнате, останавливается на невзрачном месте, где должен быть Роберт. В углу, предпочитающий неудобство пластикового стула вместо всей мягкой мебели, которую ему надарили. Роба там нет. Его нет за кухонной стойкой. Чед выпрямляется и изучает тени по краям комнаты, где мог бы скрыться Роберт в отшельническом порыве. В коридоре никого нет. Перестрелка в фильме превращается в фоновый шум. Фламбе осторожно убирает руку Призмы со своего плеча и поднимается на ноги, направляясь к раздвижной стеклянной двери. Он выходит на узкий балкон, на прохладный воздух Лос-Анджелеса. Синтетическое жужжание в венах окончательно затихает. В переулке за жилым комплексом Чед замечает Роберта: он тайком избавляется от мусора так, будто это улики. На нём поношенная тёмно-синяя толстовка. Чёрные мешки один за другим отправляются в контейнер. Роберт тихо опускает крышку, и прячет руки в карманы. Пару мгновений он шевелится, а потом отводит ногу назад и пинает контейнер по мятой стороне, будто только примеряется к этой вмятине, а не хочет нанести урон. В ударе нет гнева — лишь усталость и странное смирение. Будто финальная точка в конце очень длинного и абсурдного дня. Роберт стоит, склонив голову, и разглядывает вмятину. Чед ставит локти на перила балкона, наблюдая, как Роб отворачивается и делает пару шагов, прежде чем опуститься на низкий бордюр. Он натягивает капюшон на голову и… сидит. Смотрит на пустую дорогу. Минута, две. Пять. Жёлтый свет уличного фонаря окутывает его. Ветер шелестит листьями пальмы дальше по переулку. Наверное, суперспособности у него всё-таки есть. По крайней мере, ему всегда удаётся устраивать самую настоящую самоизоляцию, где бы он ни был. Отключаться от мира, уходить в себя. Близкий и недосягаемый одновременно. Чед упирается ладонями в перила и перепрыгивает через них, позволяя теплу собраться внутри. Он не вспыхивает полностью, а направляет прилив термического потока, смягчая падение. Фламбе приземляется на асфальт в паре метров от Роба. Остаточное тепло растворяется бледной дымкой. Роберт оборачивается. Капюшон скрывает глаза, но уличный фонарь освещает чёткую линию скул и изгиб его губ. Он выглядит измученным и совершенно не удивлённым. — Там есть лестница, — произносит Роб. — Лестницы уже не в моде. — Чед садится рядом; достаточно близко, чтобы исходящее от его тела тепло отталкивало ночной холод. Тишина растягивается. Вскоре Роберт двигается, слегка подтянув колени к груди, будто ему было нужно время, чтобы привыкнуть к обществу. Он не отрывает взгляда от потрескавшегося асфальта. — А, так это ты асфальт деформируешь. Стены в квартире тоже из-за тебя потрескались? Смотрел-смотрел, пока бетон не выдержал, — говорит Фламбе. — Да? Мне казалось, что асфальт потрескался из-за тебя, потому что ты его раскалил. Можешь сбавить уровень жара, а то вся улица уже перегрелась. У Фламбе вырывается короткий смешок. Он откидывается, опираясь на ладони, и поднимает лицо к туманному ночному небу. — Не-не-не, кто-то же должен позаботиться об асфальте и не дать ему простудиться, — фыркает Чед. Далёкие огни города расплываются в золотом ореоле света, исходящем от фонаря. — Знаешь, для мужика, который только что дрался с уличным контейнером, ты сейчас подозрительно спокоен. Роберт чуть ниже натягивает капюшон. Чед смотрит на эту упрямо сжатую челюсть. Потрёпанная ткань толстовки выглядит мягкой. Фламбе наклоняется и касается носом его плеча. Роберт удивлённо глядит на него, когда Чед втягивает запах. Пахнет стиральным порошком, который рекламирует Эквилибриум по договору между фирмой бытовой химии «Корпоративная весна» и СДС. На этот порошок сотрудникам выдают купоны. Никому не нужные, они вечно валяются на журнальных столиках в комнате отдыха. Занудная сирень и морозная свежесть. Аромат обмороженных бабушек, налогов и переработок. Блейзер так мало платит диспетчерам или Роберт принципиально на всём экономит? — Зачем ты меня нюхаешь? — мрачно спрашивает Роберт. — А зачем ты пинаешь мусорные контейнеры? — Я хотя бы не прыгаю с балкона. — И слава богу, потому что ты выглядишь так, будто серьёзно задумывался об этом. Роберт глядит на Чеда из тени капюшона. Глаза кажутся совсем тёмными и нечитаемыми, но губы изгибает кривая улыбка. — Я бы не выбрал такой скучный способ самоубийства. — Ага, предпочтительнее умереть на работе от пореза какой-нибудь бумажкой. Или оттого, что ты сломал шею, активно кивая на совещании. А радиация от монитора! Да и наушники могут так сильно сжать тебе голову, что перекроют доступ крови к мозгу, — перечисляет Фламбе, и Роберт смеётся, утыкаясь лбом в колени. — К тому же всегда есть риск задохнуться в пылевом вихре от распечатки отчёта. Я как-то раз пользовался принтером в вашем офисе… сплошная опасность. Его вообще не чистят. Пальмовые листья шелестят над ними. В нескольких кварталах звучит автомобильная сигнализация. Роберт задумчиво перебирает пальцами торчащую нитку на манжете. — Толстовка тебе тоже от отца досталась, как и костюм Мехамена? — тянет Чед. — Она практична. А ещё её сентиментальная ценность перевешивает убогий вид, — усмехается Роберт. — Так что она круче твоего свитера. — Как у тебя язык повернулся? — Чед закатывает глаза, собираясь раскритиковать вкус Роберта в одежде, но его прерывает визг с балкона. — БЛЯ-Я-Я, ОНИ МИЛУЮТСЯ, Я ЖЕ ГОВОРИЛА! ИДИ СЮДА! Роберт и Чед вздрагивают, поднимая глаза. Призма с Малеволой стоят бок о бок на балконе и машут им. Призма наводит на них телефон. Яркая вспышка слепит. — Сексуальное напряжение ощущается даже здесь, наверху! — кричит Призма, и вспышки снова озаряют улицу. Фламбе издаёт тихий стон. А он уже поверил в то, что девчонкам можно, блять, верить! Малевола складывает ладони у рта, словно использует рупор: — Переспите уже, чтобы мы все могли двигаться дальше! Некоторые из нас поставили на кон месячную зарплату! Хотите, чтобы Сонар умер в бедности?! — Да, хотим! — орёт Фламбе, вскакивая на ноги. В его кулаках вспыхивает огонь. — Почему бы вам не взять ненужные комментарии и дрянную мебель и не пойти на хуй, чтобы оставить нас обоих в покое?! Его голос эхом разносится по переулку. В соседнем окне загорается свет. Позади раздаётся тихий звук — сдавленный хрип, переходящий в беспомощный, искренний смех. Роберт хохочет. Чед ошеломлённо оборачивается, уставившись на него. Роберт запрокидывает голову, капюшон сползает. Смех преображает его лицо, делая его светлее, моложе. Такая реакция, кажется, удивляет его самого. Он закашливается, закрывая рот рукой. Гнев Фламбе испаряется, жар ползёт от шеи к линии волос. Что он там вообще хотел? А, чтобы девчонки свалили с балкона. Призма и Малевола поднимают бокалы и чокаются. Фламбе растерянно качает головой и садится обратно. — Почему ты смеёшься? — хмуро интересуется он. — Не знаю, ты был предельно конкретным, и… — Роберт вытирает уголки глаз. Его смех сменяется прерывистым дыханием. — Смешно, что они так тебя разозлили, предложив переспать со мной, да и вообще… — Роберт смотрит на балкон, где Призма триумфально поднимает большой палец вверх, после чего они с Малеволой скрываются внутри квартиры. — Уже несколько месяцев я — главная цель большинства членов Z-Команды. Теперь начинается новый этап. С «индивидуального желания заполучить меня» параметры меняются на «коллективное желание того, чтобы меня заполучил ХОТЬ КТО-ТО из вас». Объединение в группы, сплочение коллектива. Отныне я общий проект. Как заброшенное здание, которое хотят отремонтировать, используя межличностные связи в качестве строительных материалов. Чед склоняет голову набок, непонимающе рассматривая его. Роберт считает себя… заброшенным зданием? — Пф-ф-ф… — Роберт улыбается, замечая его замешательство. — Да неважно, я… — Ты копаешь слишком глубоко. Девчонкам скучно, и они страдают хернёй. Если хочешь, я поднимусь туда и спалю им волосы. Тонкое предупреждение. Будут ходить в париках и плакать. — Даже не знаю, с каких пор предложение поджога начало казаться мне трогательным. Я должен научить тебя думать, прежде чем что-то сжигать, не так ли? Вот и подумай: это моя квартира, а ещё там куча новой мебели и алкоголя. В результате пожар будет весьма масштабным. Где я тогда буду жить? Чед неопределённо указывает в сторону. — С твоими-то стандартами? Ты можешь жить где угодно. В обычной картонной коробке. В пещере. Везде, где есть голые стены, но нет кровати и намёка на кухню. — У меня есть кухонная стойка, — возражает Роберт, и в его голосе ощущается гордость. — Ты спишь на ней? — Иногда. Использую Бифа как подушку, — серьёзно говорит Роберт. — Но сегодня придётся обойтись без него. Фламбе представляет эту картину. Она настолько идеально вписывается в характер Роберта, что становится страшно. Чед недоверчиво изучает его, пытаясь уличить во лжи. — Ты пиздишь, — решает Фламбе. — Ага, — легко признаётся Роб. — У меня ведь есть пластиковый стул. Я сплю на нём. Этот человек — самый настоящий аскет или он привык превозмогать физический дискомфорт в силу того, что психически ему постоянно плохо? Он заботится обо всех, кроме себя. Чед с тоской наблюдает, как Роб опять начинает теребить рукав своей старой толстовки.