Хит любви

Роберт размышляет о продуктивности. Самая глубокая работа, проделанная им сегодня: подгонка сутулого позвоночника под спинку кресла. Ещё и Невидива не вышла на смену, никого не предупредив. Не отвечала на звонки никому, кроме Блейзер. Столько провалов из-за неполной комплектации команды! Разве она была вчера на вечеринке? Может, Роберт просто её не увидел. — Боже. — Роберт закрывает глаза руками. После вчерашнего балагана ему ещё возвращаться домой, а ведь он и половину квартиры в приличный вид не привёл. Роб раздвигает пальцы, всё ещё оставляя ладони у лица, и обозревает статусы Z-Команды. Фламбе сегодня непривычно тихий. Не возмущается, не протестует против самых нелепых миссий. Даже не поджигает. Совсем-совсем ничего. Неужели настал тот день, когда нужно беспокоиться об отсутствии пожаров? — Так, хватит. — Роберт с силой бьёт себя по щекам. Звук разлетается по полупустому офису. Уходящие сотрудники удивлённо оборачиваются. Роб неловко улыбается и машет на прощание Галену и паре других коллег. Он так и не узнал их имён. Он работает здесь уже приличное время, но в коллектив особо не влился. Вряд ли непрошенные тусовки у него дома можно считать налаживанием отношений с работниками СДС. Роберт поднимается с кресла и заглядывает через перегородку. — Чейз, верни мне собаку, я… — Роб замолкает, изучая пустое место за монитором. Лежанка для Бифа ярким зелёным пятном расплывается под столом. Ясно, Чейз присвоил себе его пса, а теперь и разговоров с ним избегает. Роберт садится обратно. Кресло встречает его привычным скрипом. Воздух в офисе обычно наполняет лёгкая паника, но к вечеру она рассеивается, оставляя после себя вакуум, заполненный гулом из серверной. Боль сдавливает виски, свечение монитора кажется слишком резким. Лампа на потолке гудит. Никого. Что, совсем? Роберт оглядывается по сторонам и разминает плечи. Он открывает общий диспетчерский журнал. Его отчёт о «несанкционированном нарушении герметичности с использованием пинцета» оказывается не самым нелепым за день. Другие записи более прямолинейные. И более тревожные. Роберт сопоставляет их с картой Лос-Анджелеса. Места потенциальной активности «Красного Кольца». Роберт просматривает чужой отчёт о химических остатках из мастерской по изготовлению свечей ручной работы. В записях пожарной службы отмечен воск с фосфорным свечением. Роберт прикусывает губу. Шрауд отдавал предпочтение дестабилизирующим материалам на основе фосфора. Мастерская находится рядом с точкой доступа к дождевой канализации. Также есть отчёт о серии странных сообщений от дизайнеров. Они жаловались на поступление странного текстиля. Ткани были чем-то предварительно обработаны и излучали низкоуровневые электромагнитные импульсы. Пустующий склад ранее нарушал требования утилизации экзотических полимеров. Ещё и заявление городской лаборатории об исчезновении образцов водорослей из фонтана, с разрастанием которых пытались справиться Водобой и Фламбе. Роберт прокручивает протокол: нестандартное цветение, биолюминесцентные свойства. Как они оказались в фонтане «Черепаший рай»? Откуда поступает вода? Роберт проводит мысленные линии на карте, складывая их в идеальный треугольник. Эпицентр: индустриальная пустошь вокруг железнодорожного депо. Гнездо заброшенных заводов, запутанные подземные переходы. Идеальное место для шумоподавления, транспортировки и сброса всего, что не сработало. Вряд ли за этим местом не наблюдает полиция, если только… Тихий сигнал с терминала отвлекает Роберта. Статус Фламбе меняется с неактивного на «в пути». Однако к нему не прикреплено никаких заданий, да и время давно не рабочее. Случайно включил маячок? Роберт пристально вглядывается в его аватар. Благодаря лекции Блейзер Z-Команда вернула стандартные фотографии. Статус переходит в «офлайн». Хм… Роберт сворачивает карту и выключает компьютер. Пустота офиса ощущается ярче. Роберт откидывается на спинку и отталкивается от стола. Кресло крутится. Никого… А что, он кого-то ждал? Глупость. Роберт прикрывает лицо рукой. Тупое давление в глазных яблоках сводит с ума. Он поднимается на ноги и тянется к своему бомберу на вешалке. Путь к лестнице занимает не больше двадцати секунд; Роберт одевается на ходу. Можно было бы спуститься на лифте, но бетонные ступени куда лучше вертикальной гробницы. Эхо шагов разлетается в никуда. На площадке между вторым и третьим этажом Роберт улавливает запах. Кофе. И неприятный шорох: чешуйчатый хвост задевает стену. Подхалимски останавливается на лестничной клетке. Костюм из шерсти явно сшит на заказ. Его морда наклонена, вертикальные зрачки сияют совсем не вежливым интересом. В массивной лапе он держит изящную фарфоровую чашку. — Робертсон, — плотоядно ухмыляется Подхалимски. — Так много работы? — Ага. — Роберт ускоряется, собираясь проскользнуть мимо, но Подхалимски не сдвигается с места. Он подносит чашку к ноздрям, вдыхая с театральной деликатностью. — Особый сорт с вулканических склонов… Хочешь, Робертсон? Или дешёвый кофе с заправки тебе нравится больше? Веко Роберта дёргается. Ну, ему и впрямь больше нравится дешёвый растворимый кофе. — Пахнет горелым дерьмом, — безэмоционально произносит Роберт. Подхалимски отчётливо скрипит зубами. — Твой нюх, к сожалению, недостаточно развит. Зёрна обжарены до совершенства. Но эти нюансы ты не способен постичь. — Подхалимски медленно отпивает, держа крошечную чашечку между двумя ужасающими когтями. Роб снова пытается двинуться, но в этот момент огромная лапа дёргается. Необъяснимо и совершенно случайно. Чашечка опрокидывается. Струя тёплого кофе взлетает в воздух и падает прямо на грудь Роберта, впитываясь через расстёгнутый бомбер прямо в рубашку. Роберт разглядывает тёмное пятно и медленно поднимает потухший взгляд. Подхалимски с выражением глубокого удивления изучает сначала пустую чашку, затем грудь Роберта. — Приношу самые искренние извинения, Робертсон. Как неуклюже с моей стороны. — Подхалимски достаёт из нагрудного кармана шёлковый платок, потянув его когтем. Роб косится на платок, но не берёт его. Роберт знает, что можно сделать: развернуться, использовать размеры противника, врезать эту самодовольную морду в стену и бить, пока дорогой костюм не покроется кровью. Он всё ещё чувствует былые возможности тела, но под ними теперь скрывается огромная и пустая усталость. Вспышка гнева стихает, не разгоревшись. У него нет сил бороться. — Не придавай этому значения, — тон Роберта лишён всякого оттенка. — Вероятно, это только улучшит мой вид. Такой дорогой кофе на моей куртке. — Он протискивается мимо; перила до боли впиваются в поясницу. Подхалимски хищно глядит ему вслед, всё ещё удерживая шёлковый платок на когте. — Постарайся просушить, Робертсон. На улице холодно. Роберт не оглядывается. Мокрая ткань липнет к коже. Свет в вестибюле уже не горит, и закрыт главный вход. Роберт идёт к чёрному выходу. Зима пронизывает его сухим холодом. Сначала влажное пятно жжёт, но вскоре влага кристаллизуется. Роб чувствует, как бомбер и рубашка постепенно твердеют, образуя морозную плёнку на его груди. Наконец всё немеет. Мёртвая тяжесть почти незаметна. Нужно убраться в квартире, оценить ущерб. Там всё в блёстках… Роб ощущает покалывание на спине, словно кто-то нарисовал мишень между его лопатками. За ним наблюдают. Роберт не дёргается. Нельзя дёргаться, нужно оценивать. Его взор скользит в сторону: он рассматривает отражение в тёмной витрине бутика. Мужчина в пальто, женщина с дрожащей собакой, пустой тротуар. Роб останавливается, делая вид, что завязывает шнурок на ботинке, и осматривает улицу. Померещилось? Роберт фокусируется на прохожих. Пожилая пара спорит о выборе витаминов. Парень качает головой в такт музыке из наушников. Девочка что-то печатает на телефоне. Никто из них не обращает внимания на Роберта, но это чувство не отпускает его всю дорогу. Через сорок минут он доходит до своего многоквартирного дома со штукатуркой цвета засохшей овсяной каши. Входная дверь заглушает шум улицы. Роберт идёт на второй этаж, пытаясь найти ключи в кармане. Роберт заходит в квартиру, но не находит никаких намёков на грязь. Ни следов от соуса, ни конфетти, ни сдутых шаров. Пролитым виски больше не пахнет — лишь чистящим средством с ароматом лимона. Окно приоткрыто. Роберт не узнаёт свою полупустую гостиную. Все поверхности сверкают стерильностью. Полы, покрытые крошками и засохшими пятнами, теперь безупречны. Горчично-жёлтый парчовый диван стоит в углу. Рядом пуфик. Шезлонг обнаруживается на балконе. Никакого розового дивана в форме сердца. Роберт ушёл в 7:03 утра. Тогда последствия вечеринки были неоспоримы, но теперь здесь чисто. Кто-то заказал ему клининг? Резкий стук заставляет вздрогнуть. Роберт возвращается к двери и открывает её. Двое мужчин в серых комбинезонах держат большие плоские коробки из картона и внушительный белый рулон в вакуумной упаковке. — Р. Робертсон? — один из грузчиков сверяется с планшетом. — Да, но я ничего не заказывал. — В доставке указано: «Р. Робертсон, блок 4B». Распишитесь. — Грузчик протягивает ему планшет с документами. На автомате Роберт берёт его. Грузчики подхватывают огромные коробки с рулоном и заносят в гостиную. В одной коробке оказывается железный каркас, во второй — сложенные панели из массива дерева для кровати. Свёрнутый рулон, прислонённый к стене, — беспружинный матрас. За ним следуют подушки и одеяло, завёрнутые в пластиковые упаковки. Роберт открывает рот, наблюдая, как грузчики бросают их сверху. Что происходит? У него полно мебели, ему её подарили. — Так, подождите! — Роберт останавливает грузчика и пытается всучить ему планшет. — Произошла ошибка… — Никакой ошибки, Роббо. — Фламбе заходит в квартиру, сжимая в руке упаковку угольно-серого постельного белья. Оглядев коробки, он расписывается за Роберта и лишь затем переводит на него взгляд. — Что? Это мой запоздалый подарок. Призма меня растерзает: вчера все что-то подарили, а я — нет. Призма, конечно. Внимание Роберта скользит с вызывающей позы Фламбе на ужасный пуфик, подаренный Сонаром, и обратно на строгую кровать. — Я не могу принять, это слишком… — Роберт замолкает, когда Чед пренебрежительно машет грузчикам. — Всё, вы закончили, — заявляет Чед. — Сборкой займёмся сами, валите. Грузчикам не нужно повторять дважды; шаркая ботинками, они отступают в подъезд. Дверь закрывается за ними, оставляя Чеда и Роберта наедине. Разум коварно воспроизводит вчерашнее событие: запах алкоголя, жар тела Фламбе, лопатки до боли вжимаются в стену. Чед потерял равновесие. Всего три секунды близости, случайность… Роберт отводит глаза. — Мне нужно переодеться. — Он указывает на пятно кофе на своей рубашке. Чед преувеличенно заинтересован коробками. — Давай, я пока всё распакую. Роберт идёт в спальню. Хотя её сложно так назвать, ведь она больше похожа на кладовку, полную неразобранных после переезда вещей. У окна стоит лишь старый шкаф. Занавесок нет. В соседнем здании уже развешаны гирлянды, и разноцветное свечение рисует грустный праздничный узор на противоположной стене. Роберт сбрасывает грязный бомбер, расстёгивает рубашку и снимает её. Мурашки ползут по коже. Роберт роется в стопке с чистой одеждой, не зная, что именно должен выбрать. И почему он вообще об этом думает? Разве так важно, что он наденет? Роб выглядывает в приоткрытую дверь. Фламбе уже снял свою кожаную куртку — на нём мягкий джемпер, рукава закатаны до локтей. Он распаковывает боковую перекладину кровати. Роберт вытаскивает белую майку и надевает её. Пару секунд он стоит, оттягивая край и разглядывая хлопок, сияющий в темноте. — Как идиот, — бормочет Роб и начинает снимать её. Ткань подаётся наверх, обнажая впалый живот. Роберт поднимает глаза и видит Чеда, наблюдающего за ним сквозь полуоткрытую дверь. Всё сжимается до этой узкой щели. Дыхание Роберта прерывается, мышцы каменеют. Он не двигается, и лишь руки дрожат в напряжении. Сияние далёкой гирлянды облегает его силуэт в полумраке. — На что ты смотришь? — мрачно спрашивает Роберт. Перекладина, которую Фламбе поставил к стене, валится вперёд. Чед поднимает руку с запозданием в целую вечность, когда доска уже ударяет его по плечу. — Ни на что, — хрипло отзывается Чед и ставит перекладину на место. — Подумал, что у тебя проблемы. — Да, на самом деле я тянул время, чтобы не возиться со сборкой. — Роб опускает майку обратно. Теперь будет слишком глупо менять одежду, будто он мучился с выбором. Роберт оглядывается в поисках любимой толстовки: вчера он бросил её где-то здесь. Да, она лежит между двумя коробками. Роберт надевает её, застёгивает молнию и накидывает капюшон. Он опять подглядывает за дверь: Фламбе изучает инструкцию. Сделав глубокий вдох, Роберт выходит из комнаты в зал. — Кровать нужно вернуть, — упрямо заявляет Роберт. Он скрещивает на груди руки и намеренно встаёт рядом с парчовым диваном. — У меня есть… это. Чед не отрывается от инструкции. — Я не собираюсь тащить её обратно вниз по лестнице. Грузчики ушли. Кровать здесь. Ничего не изменится. — Нет ничего плохого в том, чтобы отменить необдуманное решение. Мне не нужно ничего лишнего. Ты и сам видишь, что у меня есть всё, и я этим доволен. — Роберт садится на диван, сиденье противно шелестит и трётся о брюки. — Кхм… Я сам позвоню грузчикам и оплачу возврат. Скажи название магазина. — Роберт лезет в карман за мобильником с разбитым экраном, но он остался в бомбере. — Я сейчас, только… Чед швыряет пачку болтов и в бешенстве приближается к Робу, нависая над ним. — Нет. Ты примешь это. Или, клянусь, я пойду и принесу ещё три… нет, четыре… блять, пять кроватей. Столько, сколько должно быть пальцев на этой руке. — Фламбе показывает правую ладонь, продолжая прожигать его взглядом. — Я заполню весь этот стерильный склеп кроватями, ты меня понял? Ты будешь спотыкаться об изголовья бесконечно, весь в матрасах… У каждой ёбаной стены будет матрас, Робби, я тебе обещаю. Они смотрят друг на друга с такой яростью, будто каждый собирается умереть из-за каких-то несчастных плашек. Роберт сжимает челюсть. Он видит эту упрямую складку между бровями Фламбе: он не прикидывается раздражённым, как это обычно бывает. Он действительно злится. Роберт моргает и косится на отвёртку возле матраса. Да господи, ему не победить, о чём его мысли? Роберт устало вздыхает. Ладно, придётся признать, что путь наименьшего сопротивления проложен через кровать. Он возвращается к ладони Фламбе. Нет мизинца и безымянного пальца. Когда-то давно Роберт отрезал их плазменным клинком, потому что не хотел разбираться в мотивах очередного злодея. Был ли Фламбе злодеем или он запутался, как Невидива? Ну, хоть не на левой руке. На левом безымянном пальце носят обручальное кольцо. Было бы совсем обидно, если бы Роберт лишил его такой возможности. Чед опускает руку и отходит от него, забирая весь жар воздуха вместе с собой. — Хорошо. — Роберт поднимается с дивана и опускается на колени с противоположной стороны рамы. Инструкция сплошь в иероглифах. Удивительно, что им забыли положить английский вариант, хотя, зная Чеда… может, он уже успел её сжечь. — Она вверх ногами, — сообщает Роберт, когда Чед начинает затягивать болт. — На схеме иначе. — В коротком ответе явно скрыта досада, и Роберт закатывает глаза. Ну, теперь будет лопаться от злости весь вечер из-за того, что его подарок пытались отвергнуть. — Ты говоришь это Мехамену? Можешь поверить: я разбираюсь в схемах. — Роберт кивает на инструкцию. — Переверни её. Чед поджимает губы и делает глубокий вдох носом. Роберт с большим усилием заставляет себя проглотить фразу «Да, молодец, давай, подыши», позволяя ему закончить этот ритуал успокоения, а не психануть. Чед переворачивает боковую перекладину. Она с приятным щелчком встаёт на место. Чед молчит. Роберт мысленно ухмыляется, но комментировать свою правоту точно нельзя. Удовлетворённый, он ставит точку в этом споре победоносным взмахом ресниц. — Хватит моргать, — раздражённо требует Чед и берётся за рейки. — И как ты мог видеть, что я моргаю, если даже на меня не смотрел? — Роберт обходит каркас по кругу. Ну надо же! Что-то похожее на настоящую мебель в его квартире. Он уже и не помнит, когда спал в двуспальной кровати, а не на креслах, диванах, полу и стульях… — Потому что меня ветром сносит, — ворчит Фламбе, — ресницы себе отрастил. Рука взлетает, но Роберт останавливает себя. Он что, и впрямь собирался проверить? Он никогда не задумывался о существовании своих ресниц, что уж говорить об их длине. Какая разница? Но тогда почему Чед заметил? Может, его волнуют ресницы в принципе, потому что они имеют какое-то определённое значение для пирокинетиков. Защищают от… попадания сажи и дыма в глаза? Роберт прячет руки в карманы, пытаясь вспомнить, на чьи ресницы он когда-нибудь обращал внимание. У Чейза… у него седые ресницы? Роберт не может вспомнить. Определённо у всех людей в его окружении есть ресницы, их отсутствие он бы заметил. Или нет. — Сонар! — Роберта озаряет. Фламбе поворачивается к нему, непонимающе изгибая брови. Роб смотрит в его глаза с густой чёрной каймой ресниц. — Какой… какой длины ресницы у Сонара? Фламбе с подозрением оглядывает его, пытаясь определить психическое состояние. — И откуда я должен знать? Я думал, он видит жопой. Иначе как объяснить, что он вечно не вдупляет, куда летит? Вряд ли на заднице бывают ресницы. — Чед берётся за новую рейку. Когда он укладывает их все, то отступает, оглядывая голую платформу. Он берёт свёрнутый матрас и достаёт ключ, чтобы разорвать упаковку. Роберт скептически осматривает туго свёрнутый рулон. — Разве беспружинные матрасы не разворачиваются так быстро, что могут сбить с ног? — Ты серьёзно думаешь, что на меня нападёт матрас? — фыркает Чед. — Не будь такой сучкой, Роббо… — Упаковка рвётся. Сжатый матрас взрывается, принимая свой полный размер. Край ударяет Чеда прямо в грудь, погребая его под слоем пенополиуретана. Тишина. Роберт оглядывает идеальный плоский матрас с огромной выпуклостью под ним, похожей на Чеда. Роб подходит и поднимает ближайший угол. Чед лежит на спине, раскинувшись на полу, тёмные волосы рассыпались вокруг головы. Он моргает, глядя в потолок. — Нормально всё? — спрашивает Роберт, и ровность голоса даётся ему нелегко. — Я за тебя испугался: нападение было слишком жестоким. — Никому. Не. Говори. Об этом. — Да кому я могу рассказать? — спрашивает Роберт с каменным лицом. — Хотя… знаешь, я готов сохранить твой постыдный секрет, если ты впредь не будешь мне ничего покупать. — Хорошо. — Фламбе поднимается и берётся за противоположный от Роберта край. Матрас уныло прогибается посередине. — Что именно хорошо? — Роберт отходит на пару шагов, позволяя Фламбе направлять. Они тащат матрас к раме. — Согласен ничего мне… — Хорошо, можешь всем рассказать. Роберт хмурится. Чед готов стать поводом для общих насмешек в Z-Команде, но всё равно продолжать благотворительность? У Роберта есть деньги, ему выдают зарплату: он может и сам себе что-нибудь купить. Но ему ничего не нужно. На что ему тратиться? Роберт пытается вспомнить, когда покупал себе что-то, кроме необходимого. Ну… он купил вторую лежанку для Бифа. Чед опускает матрас на раму и выравнивает его. Они оба садятся на кровать по негласному решению проверить проделанную работу. Поверхность оказывается мягкой. Роберт коротко выдыхает. — Что, приятнее, чем твой пластиковый стул? Базовый комфорт, вау. Роберт неуверенно пожимает плечами и проводит пальцами по матрасу. Есть ли разница, где именно страдать от бессонницы? На стуле или на мягкой кровати. — Почему ты носишь капюшон дома? — Чед откидывается на локти и задумчиво рассматривает Роберта. — Замёрз? Роберт касается своей головы. Медленным движением он стягивает капюшон. Растрёпанные каштановые волосы падают на лоб. — Не знаю, так спокойней. Пару секунд Чед молчит. Он тянется вперёд, его рука поднимается и ласково ерошит волосы Роберта. Точно так же, как он делал в качалке пару месяцев назад. Роберт не двигается. Волна тепла пробегает по затылку. Такой странный жест, словно Роберт маленький и его нужно жалеть. Жалеть не нужно. С Робертом всё в порядке. Прикосновение заканчивается за секунду. Фламбе убирает руку. — Электризуются, — поясняет он. Они оба отворачиваются друг от друга и смотрят в разные стороны. Чед на кошмарный пуфик, Роберт — на чистый пол. Неловкое молчание затягивается. Роб ощущает внезапную неуклюжесть в собственном теле и глупое подростковое волнение, которое никогда не испытывал в юности. Он был слишком занят чертежами, спасением, выживанием. Зачем тратить время на неловкие разговоры о покупке матрасов и толстовках с капюшонами? Хотя на что ещё теперь Роберту тратить время? Больше нет Мехамена. А кроме него… не было ничего. Чед поднимается с кровати, и Роберт сжимает кулак. Да что с ним такое? Он никогда не размышлял о мужчинах в таком ключе. Отношения? На самом деле, он и женщин никогда по-настоящему не рассматривал. Вес брони, груз ответственности. Романтика не вписывается в его мир. Фламбе поднимает разорванный картон и сминает его, чтобы засунуть в большой чёрный пакет для мусора. Угасший взгляд Роберта останавливается на правой руке Чеда. Холодный стыд сжимается где-то под рёбрами. Его собственная рука тянется, чтобы коснуться своих старых шрамов, но он обрывает движение. Пальцы сжимаются. — Ты же не злишься на меня каждый раз, когда видишь их? — Роб указывает на его руку. Чед таращится на Роба, потом на обрубки своих пальцев. — Я давно это всё отпустил. — Фламбе пожимает плечами и продолжает уборку. — Сделай то же самое. Роберт неловко потирает затылок, чувство вины удушает. — И ты не собираешься мстить? — Чт… — Чед оборачивается, мешок рвётся в его руках. — Нет, я не собираюсь мстить. Я творил дерьмо. Херовый пример племяннице подавал. Неприятно, конечно, но поделом мне. — То есть мои пальцы ты отрубить не хочешь? Вроде зуб за зуб… — Роберт искоса разглядывает Фламбе, который испепеляет его убийственным взглядом, так и кричащим: «Не напоминай мне про грёбаный зуб». — В смысле, пальцы за пальцы… — Роберт поднимает руку, и его открытая ладонь бросает чёрную тень на стену. Роберт загибает мизинец и безымянный палец. — Вот так. Чед качает головой. Он завязывает мешок и ставит его у двери. — И как ты тогда будешь печатать отчёты? — Э-э… голосовой ввод? — Что происходит, Роббо? Ты сейчас предлагаешь мне отрубить тебе пальцы? — Фламбе подходит к кровати и наклоняется вперёд, изучая лицо Роберта на признаки сотрясения мозга. — Возможно. — Роберт кладёт ладонь на колено. Чед стоит прямо перед ним, их разделяет несколько сантиметров. Тяжёлый взгляд Фламбе опускается с лица Роберта на его горло. Роб сглатывает и поправляет воротник толстовки, задевая выпуклую линию шрама на ключице. Пальцы сжимают ткань. — Зачем ты всё это делаешь для меня? Чед склоняет голову набок. — Я больше не хочу, чтобы ты считал меня придурком, который может только гореть. Рёв огня. Фламбе. Молодой, разъярённый, охваченный пламенем. Россыпь сигналов на мониторе, подсчёт урона, расплавленные пластины… шипение металла. Расчётливый и отчаянный взмах плазменного клинка. Кровь на бетоне. Роберт трёт глаза, смахивая воспоминания. Фламбе выпрямляется. — В любом случае уже поздно и… — начинает он. Роберт подскакивает на ноги, едва не ударяя Чеда затылком в челюсть. Чед успевает сделать шаг назад. Они замирают, уставившись друг на друга. Очередной прилив смущения распирает грудную клетку. Его тело принадлежат кому-то другому? Роберт прячет руки в карманы толстовки. — Мне уже… — Чед отступает к двери. — Ты… кхм… ужинал? — невнятно бормочет Роберт себе под нос. Он откашливается. Уши горят. Фламбе подхватывает куртку; в оранжевой радужке появляется подозрительный блеск. — Что? Какое кружево? Роберт хмурится. Нет, ему не померещилось: он и впрямь прозвучал как Сонар после прихода. Не отрываясь от воображаемой точки чуть дальше плеча Чеда, Роберт чётко выговаривает: — Ты ужинал? — А что, у тебя появилась еда? — Чед скептически кивает на холодильник. — Конечно, — лжёт Роберт. Там есть остатки виски. Может быть, окаменевший лайм. Ещё корка чего-то неопознанного: она была там, когда Роб переехал. Никакой еды. Он сказал это не ради ужина?.. Просто хотел, чтобы Чед остался. Роберт замирает. Он только что пригласил его на близость. На акт чего-то домашнего, будто они… Холод взлетает, сковывая позвонки один за другим. Висок начинает пульсировать болью. Чистая квартира, новая кровать, мужчина перед ним и совместный ужин. Чёрно-белый снимок нормальной жизни. Семья, друзья. Любовь. Стены квартиры наклоняются внутрь. Смерть. Возможность утраты бесконечно страшнее, чем пустота. Роберту ничего не нужно. Разочарование в карих глазах. Что бы Роберт ни сделал, он никогда не дотянет до планки, которую поставили перед ним дед и отец. Не настолько умный, не настолько сильный. «Любящая мать» — лишь слова на надгробии. Телохранители, встречающие его с уроков. Натянутые разговоры на благотворительных гала-вечерах. Незнакомая женщина выходит из спальни отца. Университет. Первый секс с девушкой, напоминающий попытку управлять незнакомой техникой. Серия мелких системных сбоев. Выстрел. Чейз, исчезающий на сверхскорости. «Любящий отец» рядом с «любящей матерью». Броня, в которой можно укрыться. Монстры, которых нужно поймать. Роберт обхватывает себя за плечи, пальцы сминают грубую ткань старой толстовки. Взять себя в руки. Продолжать существование, пока ты полезен миру. Роберт полезен, у него есть работа, у него есть ответственность. Этого хватит с лихвой. Роберт поднимает на Фламбе безжизненный взгляд. — Ты прав. Тебе пора уходить. В выражении лица Чеда что-то меняется. Понимание. Он не выглядит удивлённым. Его губы кривятся в усмешке, но он не уходит. Тишина затягивается. Роберт стоит под давлением незаданного вопроса. — Я не могу. Нет, — резко говорит Роберт, пальцы сжимаются сильнее. — Никаких романов на работе. Никаких романов вообще. Чед щурится. Он будто созерцает запутанное уравнение, а не человека, дрожащего в собственной квартире. Роберт чувствует себя идиотом. Ухмылка Фламбе внезапно превращается в настоящую улыбку. Роб отчётливо видит её, прежде чем Чед наклоняется, чтобы взять большой мешок с мусором. Он отворачивается и бросает через плечо: — Конечно. Всё в порядке. Роберт ошарашенно глядит ему в спину. В его словах звучит необъяснимое веселье. — Спокойной ночи, Робби. — Фламбе, не дожидаясь ответа, выходит за дверь и закрывает её с тихим щелчком. Пустота, которую он оставляет, заполняет всё. Роберт остаётся посреди чистой и тихой комнаты. Он бредёт до кухонной стойки и упирается в неё руками. Он закрывает глаза. Вдох. Роб представляет протоколы стабилизации системы. Он представляет себя гигантским и прочным. Представляет воду и её сокрушительную глубину. Металлическая броня, сжимающая его слой за слоем, пока мир не затихнет, пока сердцебиение не станет далёким гулом в груди. Идеальный изоляционный блок. Он не может дышать. Но ему и не нужно. Одна минута. Две… двадцать? Проносится время. Роберт не двигается, пока тело не начинает неметь. Наконец, он с трудом возвращается в реальность. Он всего лишь уставший мужчина в застиранной толстовке. С новой кроватью, которую он не заказывал. Вода становится воздухом, но дышать ему всё равно не нужно. — Биф, малыш… — Роберт оглядывается в сторону спальни, где осталась лежанка, но вспоминает, что Бифа сегодня опять забрал Чейз. Может, и к лучшему. Слабое свечение из окна дома напротив окрашивает новую кровать разноцветными вспышками. Новый год уже скоро. Тук. Роберт дёргается. Тук-тук. Роб идёт к двери и крепко сжимает ручку. Он же всё пояснил. Он ВСЁ ему пояснил. Роберт в бешенстве распахивает дверь. — Какого хуя тебе не… Курьер прислоняется к противоположной стене коридора. Худощавое тело, утопающее в огромной фирменной ветровке. Он жуёт жвачку. Ритмичное чавканье заполняет лестничную площадку. Курьер показывает на два бумажных пакета под дверью. — Доставка, чел. Чё не так? Я вроде по времени успевал. Роберт разглядывает хрустящие пакеты. Там свежий шпинат, ярко-красный болгарский перец, лимоны и яблоки. Он улавливает запах свежего хлеба. Настоящая еда. Еда, требующая приготовления. Требующая внимания. — Я не заказывал, — хрипло говорит Роберт. — Адрес тот. Уже оплачено. — Курьер надувает розовый пузырь, пока тот не лопается. Он затягивает плёнку обратно в рот. — Если заказ не твой, то считай, что тебе повезло. — Курьер отлипает от стены и направляется к лестнице. Роберт косится на пакеты. — Блять… — Он наклоняется и поднимает их. Они тяжелее, чем ему показалось. Бумага шуршит. Роберт несёт пакеты к кухонной стойке и опускает их с мягким стуком. Губы сжимаются в тонкую линию. С методичной точностью он распаковывает продукты. Корзинка с рубиново-красной клубникой. Упаковка фреш-пасты. Банка соуса маринара с травами. Куриные грудки. Яйца. Кусок пармезана. Бутылка оливкового масла. Банка сублимированного кофе. Каждый предмет занимает своё место в длинном ряду. Когда Роберт достаёт контейнер с черри, прозрачная капля падает на столешницу. Потом ещё одна. И ещё. Роберт грубо вытирает глаза тыльной стороной ладони, размазывая влагу. Молоко. Масло. Плитка тёмного шоколада. Он продолжает распаковывать. Капли продолжают падать. Роберт не издаёт ни звука. Лицо остаётся сосредоточенным, челюсть сжата так сильно, что становится больно. Наконец, пакеты оказываются пустыми. Роберт изучает красочный натюрморт, который, наверное, что-то значит. Что-нибудь вроде: «Я о тебе беспокоюсь, я хочу, чтобы ты был сытый и крепко спал, даже если ты сам не хочешь». Роберт отворачивается и сползает на пол, прижимаясь спиной к кухонной стойке. Всхлипы не дают продохнуть. Роберт сжимается, притянув колени ко лбу. Плечи дрожат. Он плачет по ушедшему отцу: по его любви, которую он не проявлял и уже никогда не проявит. По маме. По постаревшему Чейзу и времени, что он упустил. По молчанию, которым Роберт его задел, и всё равно — всё равно — был прощён. По броне, которую не смог отстоять и которую не просил. По отрубленным пальцам. По годам, проведённым в пустой оболочке. По пугающей мягкости нового матраса. По продуктам, что лежат на его столе. Рыдание. Хриплый и рваный звук.