Дитя из пепла

Рассвет над лесами Эндора был обманчиво тихим. Ночные торжества эвоков сошли на нет лишь пару часов назад, и теперь пушистые воины спали вповалку прямо у догорающих костров, утомленные победой и хмельным медом. Первые лучи солнца пробивались сквозь плотный полог леса, окрашивая туман в розовато-золотистые тона. Пахло сырой землей, хвоей и дымом. «Тысячелетний Сокол» стоял на краю посадочной площадки, как старая, уставшая птица, сложившая крылья после долгого перелета. Его обшивка, местами закопченная, местами пробитая, тускло поблескивала в утреннем свете. Грузовой корабль, на котором когда-то Хан Соло перевозил спайс, а потом стал героем Альянса, сегодня должен был стать убежищем для самого странного пассажира в своей истории. Внутри корабля царил привычный рабоче-бытовой беспорядок. Кабели, свисающие с потолочных панелей, ящики с инструментами, забытая голографическая доска для дежарика, которую Чубакка в сердцах опрокинул еще до битвы. Но сейчас в центре главного отсека, на потертом диване, сидел маленький мальчик и смотрел на мир огромными, невероятно голубыми глазами. Энакин. Он сидел, поджав под себя босые ноги, и сжимал в кулачке свой странный талисман — кусочек дюрастила на шнурке. Лея, опустившаяся на корточки рядом с ним, уже успела заметить, что мальчик не просто вертит его в руках. Он периодически подносил его к носу и вдыхал. Словно пытался уловить запах. Запах, которого на этом безжизненном куске металла не могло быть. — Хочешь есть? — спросила Лея мягко, стараясь говорить самым спокойным, ласковым голосом, на который была способна. Мальчик перевел взгляд на нее. Его лицо было все еще перепачкано сажей, а светлые волосы спутаны в колтуны. Он кивнул. Просто кивнул, без слов, без улыбки. Серьезно и сосредоточенно, как будто соглашался на важную миссию. — Золотце, — позвал Хан, который копался в отсеке с аварийными пайками, — что у нас там осталось? Только не говори, что опять протеиновые бруски «Полевой кухни Альянса». Ребенок — не солдат. C-3PO, все еще пребывающий в состоянии полного когнитивного диссонанса после осознания личности гостя, неуверенно подошел к Хану. Его золотистый корпус блестел, а фоторецепторы нервно мигали. — Капитан Соло, я вынужден сообщить, что, согласно протоколу заботы о несовершеннолетних, рацион должен быть сбалансирован по содержанию белка, углеводов и липидов… Однако я не уверен, применимы ли стандартные нормы к данному конкретному… э-э… индивидууму. В конце концов, его биологический возраст не соответствует… — Заткнись, Золотце, — оборвал его Хан привычной фразой, но тут же осекся, покосившись на мальчика. — То есть... помолчи, пожалуйста. Найди протеиновые палочки с какао. Они хотя бы на вкус как картон с шоколадом. Дети любят шоколад, верно? — Дети на Татуине любят все, что можно съесть, — негромко произнес Люк, входя в отсек из кабины пилотов. Он снял свою черную тунику джедая и остался в простой серой рубахе. Механическая кисть была приведена в порядок, наспех замотана изолентой в местах повреждений. Он выглядел измученным, но держался прямо. В его руке был небольшой фляга с водой. Он подошел к мальчику и присел на край дивана рядом с ним. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Мальчик — снизу вверх, с тем же самым странным, изучающим выражением, которое пугало своей взрослостью. Люк — с теплотой и печалью, которые он больше не пытался скрыть. — Ты, наверное, хочешь пить, — сказал Люк, протягивая флягу. — Это вода. Чистая. Энакин осторожно взял флягу обеими руками. Его пальцы были крошечными, но цепкими. Он поднес горлышко к губам и начал пить — жадно, захлебываясь. Капли воды потекли по подбородку, оставляя дорожки на грязной коже. Он пил так, словно не видел воды несколько дней. Лея и Хан переглянулись. В этом жесте было что-то глубоко неправильное. Так не пьет ребенок, которого просто напоили час назад. Так пьет тот, кто знает цену воде. Тот, кто вырос в пустыне. — Эй, полегче, малой, — Хан подошел ближе, пытаясь скрыть неловкость за напускной грубоватостью. — Воды у нас навалом. Можешь хоть ванну принять. Кстати, о ванне... Он посмотрел на Лею. — Его надо отмыть. Я, конечно, не эксперт по детям, но, по-моему, они не должны ходить чумазыми. И одеть во что-то. В этом тряпье он похож на беглого раба с каторги. — Он и был рабом, — тихо сказал Люк. Тишина, повисшая в отсеке, была тяжелой, как свинец. Хан замер с открытым ртом. Лея прикрыла глаза, пытаясь справиться с новой волной эмоций. — До того, как стать джедаем, — продолжил Люк, — он был рабом на Татуине. У него и его матери был имплантат-детонатор. Ему было девять, когда его освободили. Девять лет в рабстве. То, что мы видим сейчас — это Энакин до всего этого. Энакин, который все еще помнит маму. Энакин, который еще не знает, что такое свобода. Мальчик, закончив пить, опустил флягу и снова прижал к носу свой талисман. Теперь стало очевидно, что это не просто игрушка. Это был якорь. Единственная вещь, связывавшая его с реальностью, которую он знал. — Пахнет домом, — сказал Энакин вдруг. Его голос звучал удивленно, словно он сам не ожидал этого ответа. — Но не пахнет. Почему? Люк осторожно, боясь спугнуть, взял мальчика за руку. — Потому что дома сейчас нет, Энакин. Ты далеко от дома. Но ты в безопасности. Мы — твои друзья. Мы позаботимся о тебе. Энакин нахмурился. Его брови, светлые и тонкие, сошлись на переносице. — Меня продали? — спросил он с пугающей будничностью. — Гардулла меня продала? Мама говорила, что однажды нас могут продать. Лея не выдержала. Она резко поднялась и отошла к переборке, отвернувшись, чтобы скрыть лицо. Ее плечи дрожали. Сказать, что ее сердце разрывалось — значило ничего не сказать. Тот самый человек, который замучил до смерти ее приемного отца, который пытал Хана, который уничтожил Альдераан — вот этот самый человек сейчас спрашивал, не продали ли его в рабство, и в его голосе не было ни злобы, ни горечи. Только детская покорность перед неизбежностью. Хан, видя состояние Леи, шагнул к мальчику и опустился на корточки, заняв место Люка. Он взял одну из протеиновых палочек, с хрустом разломил ее пополам и протянул половину Энакину. — Слушай сюда, малыш, — сказал он с той грубоватой искренностью, которая всегда подкупала людей. — Тебя никто не продавал. И не продаст. Ты не раб. Теперь — нет. Понял? Ты свободный человек. И ты на корабле «Тысячелетний Сокол». Это лучший корабль в Галактике. И я его капитан. Хан Соло. Запомни это имя. Энакин взял палочку, понюхал ее, затем откусил. Его глаза расширились — не от удивления, а от голода. Он начал есть быстро, жадно, совсем не так, как едят дети. Так едят те, кто знает, что еда может закончиться в любой момент. Хан смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он ненавидел Империю за то, что она сделала с Галактикой. Он ненавидел Вейдера за то, что тот сделал с ним лично. Но сейчас перед ним сидел ребенок, который еще не совершил ничего плохого. Который вообще ничего не совершил. Который был жертвой задолго до того, как стал палачом. «Проклятье», — подумал Хан. — «Я начинаю жалеть Вейдера. Это дно. Дальше падать некуда». — Капитан Соло, — подал голос C-3PO, — прошу прощения за беспокойство, но я проанализировал одежду юного гостя. Это перешитая туника пилота СИД-истребителя. Судя по остаточным следам, ткань подвергалась длительному воздействию высоких температур и... э-э... продуктов разложения органических тканей. Я бы настоятельно рекомендовал немедленную дезинфекцию. — Ты хочешь сказать, что он воняет, — констатировал Хан. — Я бы предпочел более дипломатичную формулировку, сэр. Люк поднялся и протянул руку мальчику. — Пойдем, — сказал он мягко. — Примешь душ. У нас есть старая одежда, может, что-то подойдет. Энакин посмотрел на протянутую руку. Его взгляд скользнул по механическим пальцам, блестящим в тусклом свете корабля. И вдруг его лицо осветилось чем-то похожим на узнавание. Не на память — на инстинкт. — У тебя рука... — прошептал он. — Как у меня. У меня тоже будет такая? Если я потеряю свою? Люк замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любое оружие. Он вспомнил Беспин. Вспомнил, как Вейдер отсек ему кисть. Вспомнил, как сам, в приступе ярости, отсек руку своему отцу. Круг замкнулся. Круг насилия, который передавался из поколения в поколение. — Нет, — твердо сказал Люк, присаживаясь так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика. — Ты не потеряешь свою руку. Я обещаю тебе. Ты никогда больше не потеряешь ничего важного. Мы защитим тебя. Энакин долго смотрел на него. Затем, без предупреждения, он протянул свою маленькую ладошку и вложил ее в механическую кисть Люка. Живая плоть коснулась холодного металла. — Ты хороший, — сказал мальчик просто. — Я чувствую. Мама говорила, что я могу чувствовать людей. Ты хороший. И она хорошая. — Он кивнул в сторону Леи. — А он... — Энакин перевел взгляд на Хана, — ...он боится. Но не меня. Он боится за нее. Это правильно. Он тоже хороший. Хан открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле. Этот пятилетний ребенок только что прочитал его, как открытую книгу. И сделал это не специально, не манипулятивно, а просто констатируя факт. Сила говорила через него так же естественно, как дышат. — Ну все, — пробормотал Хан, потирая переносицу. — Мне нужно выпить. И покрепче. Чубакка! Где моя фляга с кореллианским? Чуи?! Ответа не последовало. Вуки, который всю ночь помогал эвокам разбирать завалы, все еще не вернулся на корабль. — Ладно, — Хан махнул рукой. — Идите мойте пацана. А я пока проверю системы. И да, Люк... Он остановил джедая взглядом. — Ты уверен, что он... ну, не выкинет какой-нибудь фокус? В смысле, он же Вейдер. А Вейдер душил людей на расстоянии. Просто интересуюсь. Из соображений безопасности. Люк покачал головой. — Он — не Вейдер, Хан. Вейдера больше нет. Есть Энакин. И я не чувствую в нем ни капли тьмы. Только... страх. И одиночество. И огромную, невероятную жажду тепла. Он как губка. Он впитывает все, что видит. Если мы покажем ему доброту, он вырастет добрым. Если мы покажем ему страх и ненависть... — То получим Вейдера 2.0, — закончил Хан. — Понял. Принял. Учту. Он развернулся и направился в кабину пилотов, но на полпути остановился и бросил через плечо: — Эй, малыш. Энакин, уже стоявший рядом с Люком, обернулся. — Добро пожаловать на борт, — Хан коротко улыбнулся, впервые за все время искренне. — Как будешь готов, покажу тебе, как управлять кораблем. Каждому мужчине нужно уметь летать. В глазах Энакина впервые за все утро промелькнуло что-то похожее на интерес. Не страх, не растерянность, а живой, искренний интерес. — Летать? — переспросил он. — На звездах? — На звездах, — подтвердил Хан и скрылся в кабине, чувствуя, как его сердце, закаленное десятилетиями контрабанды, предательски тает. Душевой отсек «Сокола» был тесным и неудобным, как и все на этом корабле. Но вода была горячей — заслуга Чубакки, который наладил систему рециркуляции еще перед битвой. Лея стояла на коленях перед душевой кабинкой, закатав рукава церемониального платья, и осторожно поливала голову мальчика из самодельного ковшика. Энакин сидел в пластиковом тазу, поджав колени к груди, и терпел процедуру с молчаливым достоинством, которое совершенно не вязалось с его возрастом. Вода стекала по его лицу, плечам, спине, унося с собой сажу, пот и то, что C-3PO деликатно назвал «продуктами разложения». Постепенно из-под слоя грязи проступала кожа — бледная, но здоровая, с легким золотистым оттенком, характерным для жителей пустынных миров. Лея намылила кусок мыла и осторожно начала тереть его плечи. Мальчик вздрогнул от прикосновения. — Прости, — сказала она тихо. — Вода не слишком горячая? — Нет, — Энакин покачал головой. — Просто... меня никто не мыл. Кроме мамы. Лея сглотнула комок в горле. — Твоя мама... она была хорошей? Спросив это, она тут же пожалела. Но мальчик ответил спокойно, даже немного отрешенно: — Мама — самая лучшая. Она работает у Ватто. Мы копим деньги. Когда-нибудь мы купим свободу. Мама сказала, что у меня талант. Я могу чинить все, что угодно. Однажды я построил дроида. Почти построил. А потом... — Он нахмурился. — Я не помню. Я помню, как мыли посуду. Помню песок. Помню, как мама пела. А потом... — он коснулся своей головы мокрой рукой. — Темно. И потом ты. Лея перестала мыть его и просто сидела, глядя на этого ребенка. Он не помнил ничего: ни джедаев, ни Квай-Гона, ни Падме. Его память обрывалась на моменте до того, как в его жизни появились чудеса и ужасы Галактики. Сила — или то, что стояло за Силой, — стерла все, оставив только ядро. Только Энакина с Татуина. Только мальчика, который любил маму и хотел звезд. — Расскажи мне про маму, — попросила Лея, продолжая мыть его волосы. — Как ее зовут? — Шми, — ответил Энакин, и его голос потеплел. — Шми Скайуокер. Она красивая. У нее добрые руки. И она умеет рассказывать истории. Про ангелов с лун Иего. Она говорит, что они самые красивые существа в Галактике. И что однажды я увижу их. Лея замерла. Ангелы с лун Иего. Она знала эту легенду. Знала, что именно так когда-то Энакин-старший описал Падме — женщину, которая станет его женой и матерью его детей. Круг замыкался снова, и от этого кружилась голова. — Ты увидишь их, — пообещала Лея, не зная, лжет она или нет. — Обязательно увидишь. Она смыла мыло с его волос, и они засияли — светлые, мягкие, слегка вьющиеся на кончиках. Теперь, когда грязь исчезла, сходство стало еще более поразительным. Это было лицо Люка. Или, точнее, лицо, которое Люк унаследовал от своего отца. Тонкие черты, упрямый подбородок, разлет бровей. — Ты очень красивая, — вдруг сказал Энакин, глядя на Лею. — Как ангел. Ты ангел? Лея рассмеялась — нервно, сдавленно, но смех помог ей не расплакаться. — Нет, — сказала она, вытирая его лицо полотенцем. — Я не ангел. Я просто... я твой друг. И всегда им буду. Энакин посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — У тебя внутри больно, — сказал он. — Я чувствую. Кто тебя обидел? Лея замерла с полотенцем в руках. Как ответить на этот вопрос? Сказать правду? Сказать: «Ты обидел, только ты этого не помнишь»? Нет. Не сейчас. Возможно, никогда. — Меня никто не обидел, — солгала она. — Просто я устала. Мы все устали. Была большая битва. Но теперь все закончилось. Энакин кивнул, принимая этот ответ. Затем, без предупреждения, он обнял ее. Просто протянул мокрые руки и обхватил ее за шею, прижавшись мокрой головой к плечу. — Не грусти, — прошептал он. — Я тебя защитю. Лея застыла. Ее отец — человек, который уничтожил ее мир, — сейчас утешал ее. И она не знала, что с этим делать. Закрыть глаза и представить, что это просто ребенок, просто испуганный мальчик, нуждающийся в любви? Или помнить, кем он был, и не позволять себе забыть? Она выбрала первое. — Спасибо, — прошептала она в ответ, гладя его по мокрым волосам. — Спасибо, Энакин. Когда Люк вошел в отсек с ворохом одежды, которую удалось найти в закромах Чубакки (старая туника пилота, детская, явно сшитая для какого-то эвока или очень маленького гуманоида), он застал эту сцену. Лея сидела на полу, прижимая к себе закутанного в полотенце ребенка, и плакала. Беззвучно. Просто слезы текли по ее щекам, а лицо было спокойным и светлым. Он не стал вмешиваться. Просто положил одежду рядом и тихо вышел. В коридоре он столкнулся с Ханом. — Как там? — спросил контрабандист, понижая голос. — Сложно, — ответил Люк. — Очень сложно. Но мы справимся. — Ты знаешь, что скажет Мон Мотма, когда узнает? — Хан скрестил руки на груди. — Она потребует изоляции. Изучения. А то и... ликвидации. Для них он — угроза. Биологическое оружие. Наследие Империи. — Я не дам им его забрать, — голос Люка прозвучал тверже, чем он сам ожидал. — Это мой отец, Хан. Я только что обрел его. И потерял одновременно. Теперь у меня есть второй шанс. У всех нас есть второй шанс. Я не позволю Альянсу или кому-то еще отнять его. Хан долго смотрел на друга. Затем хлопнул его по плечу. — Ладно, джедай. Раз ты так решил, я с тобой. Но если он начнет поднимать корабль силой мысли — я эвакуируюсь. У меня аллергия на телекинез. Они оба усмехнулись. Это был нервный, усталый смех, но в нем была искра надежды. — Кстати, — добавил Хан, — я связался с базой. Они ждут нас через два дня. Говорят, победа, празднования, все такое. Я сказал, что мы задержимся. Придумал что-то про ремонт гипердрайва. Но рано или поздно придется вернуться. — Я знаю, — Люк кивнул. — Два дня у нас есть. Надо понять, как его представить. И что говорить. — Может, соврать? — предложил Хан. — Скажем, что это сирота с Эндора. Или беженец. Или... — Нет, — перебил Люк. — Правда всегда всплывает. Лучше сказать сейчас, пока мы контролируем нарратив. Но сначала... сначала надо дать ему привыкнуть. К нам. К свободе. К тому, что он больше не раб. Из душевого отсека послышался тихий, мелодичный голос. Лея пела. Старую альдераанскую колыбельную, которую ей когда-то пела приемная мать. Люк замер, прислушиваясь. Он не знал эту песню, но чувствовал ее. Чувствовал, как успокаивается возбужденная Сила вокруг Энакина. Как его страх отступает, сменяясь сонным покоем. Через десять минут Лея вышла, неся на руках спящего Энакина. Мальчик был одет в белую тунику, которая была ему великовата, но чистая и мягкая. Его волосы высохли и теперь торчали в разные стороны светлыми вихрами. Он спал, доверчиво прижавшись щекой к плечу Леи, и его лицо было безмятежным, как у любого спящего ребенка. — Уснул, — прошептала она. — Как только я начала петь. Просто отключился за секунду. — Он не спал больше суток, — сказал Люк. — А до этого прошел через такое, чего ни один ребенок не должен переживать. Дай его мне. Он осторожно взял мальчика из рук сестры. Энакин был легким, почти невесомым. Совсем не таким, каким был Дарт Вейдер — грузный, тяжелый, давящий на реальность одним своим присутствием. Люк отнес его в каюту, которую они оборудовали на скорую руку — ту самую, где когда-то спала Лея. Уложил на койку, укрыл одеялом. Мальчик во сне повернулся на бок, поджал колени к груди, сжимая в кулачке свой дюрастиловый талисман. Люк постоял над ним минуту, глядя на это маленькое личико. Затем наклонился и поцеловал его в лоб. Поцеловал своего отца. — Спи спокойно, — прошептал он. — Ты дома. Когда он вернулся в главный отсек, Хан и Лея сидели за столом друг напротив друга. Перед ними стояла открытая бутылка кореллианского виски и два стакана. Третий, пустой, ждал Люка. — Ну что, — Хан плеснул виски в третий стакан и подвинул его к джедаю. — Давайте. За победу. За Альянс. За то, что мы живы. — И за второй шанс, — добавила Лея, поднимая свой стакан. — И за Энакина, — закончил Люк. Три стакана со звоном встретились в центре стола. За переборкой «Тысячелетнего Сокола» вставало солнце Эндора, заливая лес золотым светом. Где-то далеко эвоки начинали новый день. Галактика праздновала падение Империи, еще не зная, какие проблемы принесет ей мир. А на старом грузовом корабле спал маленький мальчик с прошлым, которое было больше, чем вся Галактика, и будущим, которое еще только предстояло написать.