Дитя из пепла

Пробуждение Энакина Скайуокера было тихим. Он не вскрикнул, не заметался в постели, не позвал маму. Он просто открыл глаза и несколько секунд смотрел в серый металлический потолок каюты, пытаясь понять, где находится. Потолок был чужим. Не было привычного песчаного налета на балках, не было запаха масла и старой проводки, который наполнял их с мамой жилище в квартале рабов. Здесь пахло озоном, перегретой электроникой и чем-то еще — чем-то сладковатым, цветочным. Так пахла та женщина, которая пела ему вчера. Лея. Он сел на койке, свесив босые ноги. Белая туника, в которую его одели, была мягкой и пахла чистотой. Его старый талисман, кусочек дюрастила, болтался на шее на привычном месте. Он машинально коснулся его рукой — якорь был на месте. Значит, все остальное можно пережить. Свет в каюте был приглушенным, но Энакин чувствовал, что за переборками уже день. Он не знал, откуда это знал — просто чувствовал. Всегда чувствовал. Мама говорила, что это его дар. Ватто говорил, что это делает его ценным. Хозяин Джабба, у которого мама покупала воду, говорил, что такие, как он, долго не живут. Он осторожно сполз с койки. Пол был холодным — приятное ощущение для того, кто вырос на раскаленном песке Татуина. Он сделал несколько шагов к двери, но остановился. На маленьком столике у койки лежало что-то, чего он не заметил раньше. Яблоко. Настоящее, живое яблоко — красное, с глянцевой кожицей, источающее аромат, который он не мог спутать ни с чем. На Татуине яблоки были редкостью. Их привозили контрабандой с миров Внутреннего Кольца, и стоили они больше, чем мама зарабатывала за месяц. Однажды Ватто угостил одного покупателя яблоком, и Энакин, тогда еще совсем маленький, смотрел на этот фрукт, как на чудо. Он взял яблоко в руки. Оно было настоящим. Тяжелым. Спелым. Он поднес его к носу и вдохнул — запах был сладким, свежим, невероятным. Кто-то оставил это для него. Специально. Он не знал, что с этим делать. Съесть? Спрятать? Поблагодарить? На Татуине за такой подарок нужно было отрабатывать. Рабы не получают подарков просто так. Он осторожно положил яблоко обратно на стол и вышел из каюты. Главный отсек «Тысячелетнего Сокола» встретил его тишиной. Корабль спал. За столом, уронив голову на скрещенные руки, дремал Хан Соло — тарелка с недоеденным пайком стояла рядом. На диване, свернувшись калачиком под плащом, спала Лея — ее лицо было спокойным, но даже во сне между бровей залегла тонкая морщинка тревоги. Люка не было видно — вероятно, он был в кабине пилотов или в грузовом отсеке. Энакин постоял в дверях, разглядывая спящих. Эти люди были странными. Они не были похожи на надсмотрщиков — не кричали, не били, не угрожали. Они не были похожи на рабов — слишком хорошо одеты, слишком уверенно двигаются. Они не были похожи ни на кого, кого он знал. Но они были добры. Он это чувствовал. В Силе — хотя он не знал этого слова, — они светились. Особенно Люк. Люк светился так ярко, что иногда было больно смотреть. И Лея тоже светилась, но по-другому — мягче, теплее. А Хан... Хан был как старое одеяло — грубый снаружи, но уютный внутри. Мальчик тихо, на цыпочках, прошел через отсек. Он не хотел будить их. Он хотел осмотреться. Понять, где он оказался. Вчера все было как во сне — страх, слезы, вода, песня. Сегодня он был спокоен. Так спокойны бывают только те, кто привык к любым переменам. Рабов продают и покупают, перевозят с места на место, и единственный способ выжить — быстро адаптироваться. Он дошел до люка, ведущего в кабину пилотов. Люк был тяжелым, но Энакин справился — привычка к физическому труду давала о себе знать даже в пятилетнем теле. Он протиснулся в щель и оказался в кабине. Здесь было темно. Только звезды. Огромный транспаристиловый колпак кабины открывал вид на небо Эндора. Лесные гиганты расступались, давая место для посадочной площадки, и над ними, в бледнеющем рассветном небе, еще виднелись несколько звезд. Но настоящие звезды были не здесь. Они были там — внизу, под кораблем. Странно, подумал Энакин. Звезды должны быть наверху. Он забрался в кресло пилота — то самое, которое пахло кожей и табаком, кресло Хана Соло. Кресло было огромным для него, но он устроился в нем с удивительной естественностью, поджав под себя ноги и положив руки на подлокотники. Его глаза скользили по приборной панели — сотни тумблеров, кнопок, рычагов, индикаторов. Он понимал их. Нет, он не знал, что делает каждая конкретная кнопка. Но он чувствовал логику схемы. Он смотрел на панель и видел не хаос, а систему — токи энергии, связи между узлами, потоки данных. Это было как дыхание. Как сердцебиение. Корабль был живым, и он говорил с ним. — Нравится? Энакин вздрогнул и обернулся. В дверях кабины стоял Люк Скайуокер — босой, в мятой тунике, с чашкой дымящегося кафа в руке. — Прости, — сказал мальчик, начиная слезать с кресла. — Я не должен был... — Сиди, — Люк мягко остановил его жестом. — Это кресло переживало и не таких пилотов. Однажды Чубакка пролил в него целую банку моторного масла. С тех пор оно неубиваемо. Он подошел и сел в соседнее кресло — место второго пилота. Поставил чашку на подлокотник и посмотрел на мальчика. — Ты рано проснулся. — Я всегда рано просыпаюсь, — ответил Энакин. — Мама говорит, что на Татуине нужно вставать до рассвета, иначе песок раскалится и нельзя будет работать. Люк кивнул. Он знал это. Он сам вырос на Татуине, хотя и в других условиях — не рабом, а племянником фермера-влагодобытчика. Но песок, жара, двойное солнце — это было в его крови так же, как в крови мальчика, сидящего перед ним. — Ты скучаешь по дому? — спросил он. Энакин на мгновение задумался. — Я скучаю по маме, — сказал он наконец. — А дом... дом — это где мама. Остальное неважно. Люк почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он хотел сказать так много — о том, что его мама тоже была для него всем, что он тоже вырос без отца, что он понимает. Но слова казались недостаточными. Слишком взрослыми. Слишком сложными. — Ты нашел яблоко? — спросил он вместо этого. Энакин кивнул, и его глаза загорелись. — Это ты оставил? — Лея, — сказал Люк. — Она хотела сделать тебе приятное. Ты можешь съесть его. Это не... это не требует оплаты. Просто подарок. Мальчик нахмурился, переваривая информацию. — У вас странные обычаи, — сказал он наконец. — На Татуине подарки просто так не дарят. Даже в день жизни. — День жизни? — День, когда ты родился, — пояснил Энакин, как будто это было очевидно. — Мама говорит, что я родился в самый жаркий день года. Ватто был злой, потому что кондиционер сломался, и дал маме выходной только потому, что она иначе умерла бы прямо в лавке. Люк закрыл глаза. День рождения. Он говорил о дне рождения. О своем дне рождения, который никто никогда не праздновал — ни на Татуине, ни в Альянсе. Однажды Лея спросила его, когда он родился, и он не смог ответить. Оуэн и Беру никогда не говорили ему точной даты. — А ты... ты помнишь, сколько тебе лет? — спросил он осторожно. Энакин задумался, загибая пальцы. — Пять, — сказал он. — Или шесть. Мама говорит, что я большой для пяти, но маленький для шести. Ватто говорит, что мне пять, потому что так он может платить меньше налога за раба. «Тебе сорок пять», — подумал Люк. — «Тебе сорок пять лет, и ты уничтожил Империю, а до этого — служил ей. Ты убил моего наставника. Ты отсек мне руку. Ты замучил Лею. И сейчас ты сидишь передо мной и не помнишь ничего из этого». — Пять — это хороший возраст, — сказал он вслух. — Я помню себя в пять. Я тогда впервые сел за штурвал спидера. Мой дядя Оуэн чуть не поседел. Энакин улыбнулся — впервые за все утро. Это была робкая, неуверенная улыбка, но она преобразила его лицо, сделав его по-настоящему детским. — Я тоже хочу летать, — сказал он. — Я всегда хотел. На Татуине я смотрел на корабли и думал — однажды я полечу. Однажды я увижу звезды вблизи. — Ты уже видел звезды вблизи, — сказал Люк. — Просто не помнишь. Энакин склонил голову набок, обдумывая эту фразу, но ничего не ответил. В кабину вошел Хан Соло — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, но уже с неизменной кривоватой усмешкой. — Захват корабля, — констатировал он, глядя на Энакина в кресле пилота. — Малой, тебе сколько лет? Пять? А ты уже угоняешь «Сокол». Уважаю. — Я не угоняю! — возмутился Энакин, начиная слезать. — Я просто смотрел! — Шучу, — Хан подошел и взъерошил ему волосы — жест, который удивил даже его самого. — Расслабься. Ты гость на этом корабле, а гостям можно смотреть. Даже трогать можно. Только красную кнопку не нажимай. — Почему? — тут же спросил Энакин, и в его голосе прозвучало то самое любопытство, которое когда-то заставило его разобрать и собрать дроида, а позже — стать лучшим пилотом Галактики. — Потому что я не помню, что она делает, — честно ответил Хан. — Я ее никогда не нажимал. Может, катапультирует кресло. Может, запускает самоуничтожение. Может, варит кофе. Чубакка ее поставил, а я боюсь спрашивать. Люк рассмеялся. Энакин, увидев его смех, тоже улыбнулся — на этот раз шире, свободнее. — Ладно, — Хан потянулся. — Завтрак. Ты голодный, малой? Энакин кивнул. — Тогда пошли. У нас есть протеиновые брикеты, сублимированные яйца и что-то, что Золотце называет «питательной кашей». Не спрашивай, из чего она. Я сам не знаю и не хочу знать. Они вышли в главный отсек, где уже проснулась Лея и теперь возилась с пищевым синтезатором, который издавал подозрительные звуки. C-3PO стоял рядом, давая ей советы, которые она игнорировала. R2-D2 тихо жужжал в углу, подключенный к диагностическому порту. — Доброе утро, — сказала Лея, оборачиваясь. Ее взгляд упал на Энакина, и она улыбнулась — устало, но искренне. — Ты спал хорошо? — Да, — ответил мальчик. — Спасибо за яблоко. — Ты его съел? — Нет еще. Я... я оставил. На потом. Если вдруг еды не будет. Повисла пауза. Хан, который уже собирался отпустить какую-то шутку, осекся. Лея присела на корточки, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с глазами Энакина. — Послушай меня, — сказала она тихо, но твердо. — Еды будет много. Всегда. Тебе не нужно прятать еду. Тебе не нужно бояться, что завтра ее не будет. Ты больше не на Татуине. Ты не раб. Ты свободный человек, и у тебя есть друзья. Мы позаботимся о тебе. Энакин выслушал ее очень серьезно, не перебивая. Затем кивнул. — Я понимаю, — сказал он. — Но можно я все равно оставлю яблоко? Оно красивое. Я хочу на него смотреть. Лея переглянулась с Люком. Тот едва заметно пожал плечами: «Пусть будет так». — Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Но ты должен позавтракать. Садись за стол. Завтрак на «Тысячелетнем Соколе» был странным мероприятием. Четыре человека и два дроида собрались вокруг потертого стола, заставленного тарелками с едой, которая выглядела неаппетитно, но пахла сносно. Чубакка, вернувшийся под утро и сразу завалившийся спать, еще не просыпался, и его храп доносился из грузового отсека. Энакин сидел между Люком и Леей, уплетая кашу с таким аппетитом, который заставил Хана одобрительно хмыкнуть. — Хороший аппетит, — заметил он. — Весь в отца. И тут же пожалел о сказанном. За столом повисло напряжение. Но Энакин, казалось, не заметил двусмысленности. Он поднял глаза от тарелки и спросил: — А кто мой отец? Три пары глаз уставились на него. C-3PO, стоящий в углу, тихо застонал. R2-D2 издал серию быстрых гудков, которые можно было перевести как: «Ну вот, началось». Люк прокашлялся. — Почему ты спрашиваешь? — У всех есть отец, — сказал Энакин с детской логикой. — У Джа-Джа Бинкса есть отец. У Ватто есть отец. Даже у мамы был отец, только он умер. А у меня нет. Мама говорит, что меня создала Сила. Но я не понимаю, что это значит. — Сила, — медленно повторил Люк, — это... энергия. Она есть во всем живом. Она связывает Галактику воедино. Некоторые люди могут чувствовать ее и использовать. — Как ты? — спросил Энакин. — Как я, — подтвердил Люк. — И как ты. Твоя мама была права: у тебя нет отца в обычном смысле. Ты был создан Силой. Это делает тебя особенным. Энакин нахмурился, обдумывая услышанное. — Это плохо? — спросил он. — Быть особенным? — Нет, — твердо сказала Лея, опередив Люка. — Это не плохо. Это... ответственно. Но ты еще маленький, и тебе не нужно об этом думать. Просто будь ребенком. Играй. Учись. Расти. — Я не умею играть, — сказал Энакин без всякой грусти, просто констатируя факт. — На Татуине некогда играть. Я работаю в лавке Ватто. Чиню дроидов и технику. Хан фыркнул. — В пять лет чинишь дроидов? Малой, да ты гений. Я в пять лет ел песок и воровал фрукты у соседа. — На Татуине нет фруктов, — серьезно ответил Энакин. — Только грибы-влагособиратели. Они невкусные. — Ладно, — Хан встал и потянулся. — Раз ты у нас такой мастер, пойдем. Покажу тебе кое-что. Люк, ты не против? Люк кивнул. Он понимал, что Хан пытается найти общий язык с мальчиком — по-своему, по-мужски, через технику и дело. Хан отвел Энакина в технический отсек — тесное помещение, забитое инструментами, запасными частями и проводами. На верстаке лежал разобранный дроид-мотылек — крошечный ремонтный дроид, который сломался еще до битвы на Эндоре и которого у Хана никак не доходили руки починить. — Вот, — сказал он, указывая на груду деталей. — Если сможешь собрать — он твой. Если нет — не страшно. Я сам в этом не очень. Энакин подошел к верстаку. Его глаза загорелись — впервые за все утро в них появился настоящий, живой интерес. Он взял в руки корпус дроида, осмотрел его, затем перебрал детали, разложенные на верстаке. — У вас нет фазового отвертка, — сказал он через минуту. — И сенсорный модуль сгорел. И проводка перепутана. Кто-то уже пытался чинить, но сделал неправильно. Хан уставился на него. — Ты это за минуту понял? — Это очевидно, — пожал плечами Энакин. — Видите? Вот здесь контакт окислился. А здесь изоляция оплавлена. Нужно заменить. Он говорил с такой уверенностью, что Хан на мгновение забыл, что перед ним пятилетний ребенок. Это был голос механика. Голос человека, который понимал машины на интуитивном уровне. — Ладно, — сказал он, доставая из ящика фазовый отвертка. — Покажи, на что способен. Следующие полчаса Хан Соло, один из лучших пилотов Галактики и герой Альянса, сидел на ящике с инструментами и смотрел, как маленький мальчик собирает дроида с ловкостью опытного техника. Маленькие пальцы двигались быстро и точно, находя нужные детали почти на ощупь. Пару раз Энакин просил подать ему инструмент, и Хан выполнял просьбу, чувствуя себя подмастерьем. — Где ты этому научился? — спросил он, когда дроид начал обретать форму. — Сам, — ответил Энакин, не отрываясь от работы. — Ватто скупает сломанных дроидов, а я их чиню. Если починишь — Ватто продает и дает нам с мамой немного денег. Если нет — Ватто ругается. — А мама? — спросил Хан. — Она что делает? — Она работает в лавке. Убирает. Готовит. Иногда Ватто разрешает ей торговать, если покупатели не хотят говорить с тойдарианцем. Мама говорит, что люди больше доверяют людям. Хан кивнул. Он знал эту историю. Не эту конкретную, но тысячи подобных ей. Рабство на Внешних мирах было обыденностью, которую Республика игнорировала, а Империя — поощряла. Он сам когда-то был кадетом на Кариде, видел, как живут люди на окраинах. Но одно дело — знать абстрактно, и совсем другое — сидеть рядом с ребенком, который рассказывает об этом как о чем-то обычном. — А если бы ты мог полететь куда угодно, — спросил он, — куда бы ты полетел? Энакин на секунду задумался, не переставая работать. — На Корусант, — сказал он. — Я слышал, там весь мир — один большой город. И там есть храм джедаев. Мама говорит, джедаи — герои. Они освобождают рабов. Хан почувствовал, как у него перехватило горло. Джедаи не освобождали рабов. Джедаи, при всей их силе, закрывали глаза на рабство во Внешних мирах, потому что это было «вне их юрисдикции». Он знал это от Люка. Знал, что именно это стало одной из трещин, которые привели Энакина Скайуокера на Темную сторону. — Джедаи... — начал он, но осекся. — Знаешь, сейчас джедаев почти не осталось. Но Люк — джедай. И он освободил тебя. Так что, может, твоя мама была права. Энакин поднял голову и посмотрел на Хана долгим, изучающим взглядом. — Он освободил меня от Ватто? — спросил он. — Можно сказать и так, — осторожно ответил Хан. — Тогда я должен ему отработать, — сказал мальчик и вернулся к дроиду. — Раб должен отработать свою цену. Я буду чинить вещи. Я хороший механик. Может быть, он разрешит мне остаться. — Эй, — Хан положил руку ему на плечо. — Ты не раб. Ты не должен никому ничего отрабатывать. Понимаешь? Энакин молчал. — Понимаешь? — повторил Хан. — Я слышу, — тихо ответил мальчик. — Но я не понимаю. Если я не раб, то кто я? Хан открыл рот, чтобы ответить, и закрыл обратно. Хороший вопрос. Кто он? Бывший Темный лорд ситхов? Отец двух взрослых людей, один из которых старше его на двадцать лет? Самая большая загадка в истории Галактики? — Ты — Энакин Скайуокер, — сказал он наконец. — И для начала этого достаточно. Остальное придет со временем. Дроид-мотылек ожил с тихим жужжанием. Его крылышки затрепетали, фоторецептор загорелся зеленым, и он поднялся в воздух, забавно накренившись на один бок, но уверенно держа курс. Энакин смотрел на него с гордостью, которую не мог скрыть. — Получилось, — прошептал он. — Я починил. — Ты починил, — подтвердил Хан. — Малой, ты только что сделал работу, с которой я возился два месяца. Добро пожаловать в команду «Сокола». В этот момент в дверях технического отсека появился Чубакка — огромный, лохматый, заспанный. Он издал вопросительный рык, глядя на летающего дроида, затем на мальчика. — Чуи, — сказал Хан, — познакомься. Это Энакин. Он теперь наш механик. И, судя по всему, гений. Вуки наклонился, рассматривая мальчика. Энакин, который никогда не видел существ такой величины, инстинктивно отступил на шаг, но не закричал и не убежал. Он просто смотрел на Чубакку широко раскрытыми глазами. — Ты большой, — сказал он наконец. Чубакка издал смешок — звук, похожий на рокот землетрясения, — и осторожно, одним пальцем, коснулся макушки мальчика. Жест был неожиданно нежным для существа, способного вырвать человеку руки. — Он говорит, что ты ему нравишься, — перевел Хан. — И что если кто-то тебя обидит, он будет иметь дело с ним. А с Чуи лучше дела не иметь. Поверь, я знаю. Чубакка согласно рыкнул. — А теперь, — сказал Хан, поднимаясь, — давай-ка покажем остальным, что ты сделал. В главном отсеке их встретили удивленными взглядами. Дроид-мотылек, деловито жужжа, облетел стол и приземлился на плечо C-3PO. — О боже! — воскликнул протокольный дроид. — Он функционирует! Капитан Соло, вы починили его? — Не я, — сказал Хан, кладя руку на плечо Энакина. — Вот этот парень. Ему пять лет, а он уже лучший механик на борту. Лея посмотрела на мальчика, и в ее глазах промелькнула гордость. Настоящая, почти материнская гордость. Люк улыбнулся — он знал, что Энакин был гениальным механиком. Он помнил рассказы Оуэна о том, как C-3PO был собран из мусора маленьким рабом с Татуина. Тем самым рабом, который сейчас стоял перед ним с дроидом-мотыльком на ладони. — Это правда ты починил? — спросила Лея, наклоняясь к Энакину. — Да, — сказал мальчик, и в его голосе прозвучала робкая гордость. — Там были плохие контакты. И схема неправильная. Я исправил. — Ты молодец, — сказала Лея и, поколебавшись мгновение, поцеловала его в щеку. Энакин замер. На его лице промелькнуло странное выражение — удивление, недоверие, а затем что-то, похожее на глубокую, затаенную боль. Он коснулся своей щеки рукой, словно пытаясь сохранить ощущение. — Мама меня тоже так целовала, — сказал он тихо. — Когда я делал что-то хорошее. Лея прикусила губу. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. И в этот момент произошло нечто странное. R2-D2, который до этого тихо стоял в углу, подкатился к Энакину и издал длинную, мелодичную трель. Это был не обычный набор гудков — это была песня. Приветственная песня, которую астромеханики использовали, чтобы поприветствовать старых друзей. Энакин посмотрел на дроида. Его лицо озарилось узнаванием. — Я тебя знаю, — прошептал он. — Я... я тебя помню. Он опустился на колени перед маленьким дроидом и положил ладонь на его куполообразную голову. R2-D2 тихо, почти благоговейно загудел в ответ. — Откуда? — спросил Люк, хотя уже знал ответ. — Откуда ты его помнишь? — Не знаю, — Энакин нахмурился, силясь поймать ускользающее воспоминание. — Как будто сон. Я видел его во сне. Мы были на корабле. Маленьком. И он помогал мне. А потом... темно. R2-D2 подкатился еще ближе и прижался своим цилиндрическим корпусом к коленям мальчика. Жест, который для дроида был эквивалентом объятия. C-3PO, наблюдавший эту сцену, вдруг заговорил — непривычно тихо, без своих обычных причитаний: — Сэр, я не могу этого объяснить, — сказал он, обращаясь к Люку, — но мои цепи памяти фиксируют аномалию. Я... я тоже испытываю странное чувство узнавания. Словно я знал этого мальчика. Давно. Очень давно. — Ты знал, — сказал Люк. — Ты был построен им. Из мусора. На Татуине. Очень давно. Повисла тишина. C-3PO, который никогда не умел молчать, замолчал. R2-D2 тихо гудел, прижимаясь к мальчику. Энакин гладил его по голове, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя — на каком-то глубоком, до-словесном уровне — что этот дроид важен для него. Что они связаны. — Ладно, — сказал Хан, нарушая тишину. — Я, конечно, не эксперт по семейным драмам, но, по-моему, это чертовски трогательно. И я предлагаю всем выпить чаю. Или чего покрепче. — Чаю, — твердо сказала Лея. — У нас на борту ребенок. — Ребенок, который чинит дроидов и узнает астромехаников через двадцать лет разлуки, — пробормотал Хан, но спорить не стал. Остаток дня прошел в относительном спокойствии. Энакин, воодушевленный успехом с дроидом-мотыльком, попросил разрешения осмотреть другие системы корабля. Хан, после недолгих колебаний, разрешил — под присмотром Чубакки. Вуки и мальчик провели несколько часов в технических отсеках, и к вечеру Энакин знал устройство «Сокола» лучше, чем некоторые механики Альянса. Лея занялась связью — нужно было отвечать на поздравления, координировать действия флота и готовиться к возвращению на базу. Она работала в углу главного отсека, но каждые несколько минут поднимала глаза и искала взглядом маленькую светловолосую голову. Убедившись, что Энакин рядом, она возвращалась к работе. Люк медитировал в кабине пилотов. Он пытался связаться с учителем Йодой, с Оби-Ваном — с кем угодно, кто мог бы дать совет. Но Сила молчала. Призраки прошлого не отвечали на его зов. То ли они давали ему время, то ли произошедшее с Энакином было чем-то, что выходило за пределы даже их понимания. Ближе к вечеру, когда солнце Эндора начало клониться к закату, на посадочную площадку опустился челнок Альянса. Из него вышли несколько офицеров — они прибыли для координации эвакуации имперских пленных и сбора разведданных. Увидев «Тысячелетний Сокол», они направились к нему — засвидетельствовать почтение героям. Хан встретил их у трапа. — Капитан Соло! — приветствовал его молодой лейтенант с нашивками Корусантского сектора. — Рад видеть вас в добром здравии. Командование передает поздравления. Они ждут вас на базе через два дня. Там будет официальное торжество. — Да-да, торжество, — рассеянно ответил Хан, загораживая вход на корабль. — Мы прибудем. Как только закончим ремонт. — Есть что-то, чем мы можем помочь? — спросил лейтенант. — Технический персонал базы... — Нет! — слишком поспешно ответил Хан. — То есть... нет, спасибо. У нас все под контролем. Лейтенант кивнул, но в его глазах мелькнуло любопытство. Он явно почувствовал, что на «Соколе» что-то происходит. В этот момент, как по закону подлости, из недр корабля донесся звонкий детский смех. Энакин, играя с дроидом-мотыльком, рассмеялся — впервые за все время, искренне и беззаботно. Лейтенант удивленно поднял брови. — У вас на борту... ребенок? — Племянник, — не моргнув глазом соврал Хан. — Дальний. С Эндора. Сирота. Мы его усыновили. Долгая история. — Понял, — лейтенант явно ничего не понял, но решил не углубляться. — Что ж, удачного ремонта. Увидимся на базе. Когда челнок улетел, Хан выдохнул с облегчением. — Племянник, — пробормотал он себе под нос. — Твою мать, Соло, ты хоть раз можешь соврать так, чтобы это звучало правдоподобно? Вечером, когда все собрались за ужином, Люк объявил: — Завтра мы вылетаем. К утру Чуи закончит диагностику гипердрайва. Нужно возвращаться на базу. За столом повисло напряжение. Все понимали, что это значит. Возвращение на базу означало вопросы. Означало проверки. Означало необходимость объяснить, кто такой Энакин и откуда он взялся. — Как мы его представим? — спросила Лея, озвучивая общую мысль. — Как сироту с Эндора, — предложил Хан. — Я уже начал эту легенду. Родители погибли при имперской оккупации. Мы нашли его в лесу. Усыновили. — Это ложь, — сказал Люк. — И она раскроется. Слишком много людей знают, что я полетел на «Звезду Смерти» и вернулся. Слишком многие спросят, что там произошло. — Тогда правда, — сказала Лея. — Мы скажем правду. — Правда — это «Дарт Вейдер превратился в пятилетнего мальчика, и теперь мы его воспитываем»? — скептически спросил Хан. — Лея, нас запрут в психушке. Или, что хуже, его заберут в какую-нибудь лабораторию. — Я не дам его забрать, — голос Люка прозвучал твердо, как клинок. — Никому. Энакин, который сидел рядом и молча ел свою кашу, вдруг поднял голову. — Меня хотят забрать? — спросил он. Три взрослых переглянулись. — Нет, — сказала Лея, кладя руку ему на плечо. — Никто тебя не заберет. Мы просто обсуждаем, что сказать другим людям. — Скажите правду, — сказал Энакин. — Мама говорит, что правда — это важно. — Твоя мама была мудрой женщиной, — тихо сказал Люк. — Но правда иногда бывает... сложной. Не все готовы ее услышать. Энакин задумался. Его маленькое личико стало серьезным. — Тогда скажите... — он помедлил, — скажите, что я — твой ученик. Ты же джедай, да? У джедаев бывают ученики. Падаваны. Люк уставился на него. Это было... неожиданно разумное решение. Не ложь, но и не полная правда. Мостик между тем, что можно сказать, и тем, что нужно скрыть. — Откуда ты знаешь про падаванов? — спросил он. — Слышал, — пожал плечами Энакин. — В порту Мос-Эспа пилоты рассказывали истории. Про джедаев и их учеников. Это были хорошие истории. — Да, — медленно сказал Люк, — это хорошая идея. Я скажу, что нашел его... что он чувствителен к Силе. И я взял его в ученики. Это объяснит, почему он со мной, и даст ему защиту. Джедаи всегда брали учеников. — Это может сработать, — признала Лея. — Но нам все равно придется рассказать Мон Мотме и остальным правду. Полную правду. Они имеют право знать. Особенно если есть хоть малейшая опасность, что он... что с ним что-то произойдет. — Никакой опасности нет, — твердо сказал Люк. — Я проверял. В нем нет ни капли тьмы. Он — чистый свет. Энакин слушал этот разговор, переводя взгляд с одного взрослого на другого. Многое из того, что они говорили, было ему непонятно. Но одно он уловил четко: эти люди боялись за него. Они хотели его защитить. И это было... ново. Непривычно. Приятно. — Можно мне еще каши? — спросил он, просто чтобы напомнить о своем присутствии. Трое взрослых одновременно повернулись к нему. А потом — одновременно рассмеялись. Напряжение спало. — Можно, — сказала Лея, накладывая ему добавки. — Ешь. Тебе нужно расти. — Зачем? — спросил Энакин, принимая тарелку. — Чтобы стать большим и сильным, — ответила она. — Как джедай? — уточнил он. — Как джедай, — подтвердил Люк. — Если ты хочешь. Энакин задумался на мгновение, а затем кивнул — серьезно, как будто только что принял важнейшее решение в своей жизни. — Хочу, — сказал он. — Я хочу быть как ты. И Люк Скайуокер, глядя в эти голубые глаза — глаза своего отца, глаза своего врага, глаза ребенка, которому дали второй шанс, — почувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Тогда я научу тебя, — сказал он. — Всему, что знаю. За переборкой «Тысячелетнего Сокола» садилось солнце Эндора, заливая лес алым золотом. Где-то далеко эвоки запевали вечернюю песню. Галактика, сама того не зная, делала первый шаг в новую эру — эру, в которой прощение стало возможным, а прошлое перестало быть приговором. А на потертом диване грузового корабля сидел маленький мальчик и думал о том, что завтра он впервые в жизни полетит к звездам. Не как раб. Не как груз. Как свободный человек. Как ученик джедая. Как Энакин Скайуокер.