Дитя из пепла

Утро началось с того, что Чубакка, проверявший системы жизнеобеспечения, обнаружил нечто странное в техническом отсеке. Точнее — не «нечто», а «некто». Маленький светловолосый мальчик сидел на полу, скрестив босые ноги, и перебирал груду деталей, которую вуки планировал утилизировать ещё до битвы на Эндоре. Вокруг него уже лежали четыре аккуратно рассортированные кучки: конденсаторы, катушки, платы и «то, что ещё можно использовать». — Доброе утро, — сказал Энакин, не поднимая головы. — Тут много хороших деталей. Зачем вы их выбрасываете? Чубакка издал вопросительный рык. — Они сломаны? — мальчик поднял одну из плат и показал вуки. — Эта нет. Здесь просто плохой контакт. А вот эта, — он взял другую, — сгорел резистор. Но остальное целое. Можно починить. Вуки присел на корточки — всё равно он был выше мальчика даже в таком положении — и внимательно осмотрел предложенные детали. Его познания в электронике были обширными, и он сразу понял, что ребёнок прав. Он одобрительно рыкнул и потрепал Энакина по голове огромной лапой. Мальчик, который ещё вчера шарахался от вуки, теперь лишь улыбнулся и вернулся к работе. Когда Хан полчаса спустя заглянул в отсек, он застал там Чубакку, сидящего на ящике и подающего инструменты, и Энакина, который с увлечением перепаивал что-то на старой плате. — Вы серьёзно? — спросил он, прислонившись к дверному косяку. — Чуи, ты просыпался раньше всех, чтобы чинить хлам с мальчишкой? Чубакка издал серию рыков, которые переводились примерно как: «Он сам пришёл. И он реально разбирается. Лучше, чем ты». — Я польщён, — сухо сказал Хан. — Ладно, сворачивайтесь. Через час вылет. Энакин поднял голову. — Мы летим на базу? — спросил он. В его голосе было смешано волнение и тревога. — Да, малыш. Пора. Как ты себя чувствуешь? Мальчик задумался, глядя на свои перепачканные канифолью пальцы. — Я не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не был на базе. Там много людей? — Достаточно, — ответил Хан. — Не бойся. Мы будем рядом. — Я не боюсь, — сказал Энакин, но его рука машинально потянулась к талисману на шее. Сборы были недолгими. На «Тысячелетнем Соколе» не было такого понятия, как «порядок», поэтому «привести всё в готовность» означало просто раскидать вещи по углам, чтобы не катались по полу при взлёте, и убедиться, что никто не забыл инструмент в двигательном отсеке. Лея стояла у трапа, глядя на лес Эндора. Утренний туман ещё цеплялся за кроны гигантских секвой, но небо над головой уже было чистым, прозрачно-голубым, обещающим хороший день. Из деревни эвоков доносились звуки пробуждения: крики, смех, удары примитивных барабанов. Маленькие воители праздновали победу уже вторые сутки, и их энергия, казалось, не иссякала. К ней подошёл Люк. Он был одет в свою чёрную тунику, но без плаща — тот остался у Энакина, превращённый в одеяло, с которым мальчик спал. — Ты готова? — спросил он. — К чему именно? — Лея грустно усмехнулась. — К возвращению? К вопросам? Или к тому, что наш отец сейчас собирает дроидов в техническом отсеке? — Ко всему сразу, — ответил Люк. — Тогда нет. Не готова. Она повернулась к брату, и он увидел в её глазах ту же смесь чувств, которую испытывал сам: радость победы, скорбь потерь, страх перед будущим и странную, нежную, почти болезненную любовь к маленькому существу, которое появилось в их жизни так внезапно. — Знаешь, — сказала она, — когда я была маленькой, на Альдераане, я иногда фантазировала, что у меня есть младший брат или сестра. Что я забочусь о них, учу их, защищаю. А теперь... теперь у меня есть ты. И есть он. Всё вышло немного не так, как я представляла. — Всё всегда выходит не так, как мы представляем, — сказал Люк. — Это не значит, что всё плохо. — Я знаю. — Лея взяла его за руку. — Просто дай мне время, ладно? Я смотрю на него и вижу... иногда я вижу просто мальчика. Маленького, испуганного, хорошего мальчика. А иногда я вижу... его. И мне становится страшно. — Мне тоже, — признался Люк. — Но я думаю, что страх — это нормально. Важно то, что мы делаем, несмотря на страх. Лея кивнула и отпустила его руку. — Ладно, джедай. Пора лететь. В кабине пилотов всё было готово. Хан сидел в кресле пилота, разминая пальцы перед стартом. Чубакка, как всегда, занял место второго пилота. Люк устроился в кресле за ними, а Лея стояла в дверях, держа за руку Энакина. Мальчик смотрел на приборную панель широко распахнутыми глазами. Вчера он уже сидел в этом кресле, но одно дело — сидеть в неподвижном корабле, и совсем другое — готовиться к настоящему взлёту. — Можно мне посмотреть? — спросил он, обращаясь к Хану. — Конечно, малыш. Подойди. Энакин подошёл к креслу пилота и встал рядом, вцепившись руками в подлокотник. Его глаза бегали по приборам, губы беззвучно шевелились — он читал показатели, многие из которых, Хан готов был поклясться, понимал. — Двигатели прогреты, — доложил Чубакка на своём рычащем языке. — Отлично. «Сокол», детка, давай покажем, на что ты способна. Хан положил руки на штурвал, и корабль ожил. Низкий гул ионных двигателей перерос в ровный рокот, а затем — в мощный, сотрясающий корпус рёв. «Тысячелетний Сокол» оторвался от земли. Энакин ахнул. Он видел, как земля уходит вниз, как уменьшаются деревья, как посадочная площадка становится пятнышком на зелёном ковре леса. Он видел, как горизонт расширяется, открывая океан и горы, которых не было видно с поверхности. Это было самое прекрасное, что он когда-либо видел. — Мы летим, — прошептал он. — Мы правда летим. — Это только начало, — сказал Хан, не скрывая улыбки. — Подожди, пока мы выйдем на орбиту. Корабль набирал высоту. Небо вокруг из голубого стало тёмно-синим, а затем и вовсе чёрным, усеянным звёздами. Атмосфера осталась позади, и «Сокол» вышел в открытый космос. Энакин не дышал. Он прижался лбом к транспаристиловому колпаку кабины и смотрел. Звёзды были повсюду — миллионы, миллиарды звёзд, рассыпанных по бархатной черноте, словно песчинки слюды по тёмному камню. Они мерцали, переливались, и каждая из них была солнцем, вокруг которого вращались планеты, о которых он даже не смел мечтать. — Там, — сказал Хан, указывая вперёд, — видишь ту яркую точку? Это Корусант. Вернее, его солнце. Самой планеты отсюда не видно, но она там. Ты говорил, что хочешь туда. Энакин молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от звёзд. — А там, — Хан повернул его плечи в другую сторону, — если присмотреться, можно увидеть туманность. Это сектор Кариды. Красиво, правда? — Красиво, — выдохнул Энакин. — Я не знал... я не думал... что так бывает. — Что именно? — спросила Лея, подходя ближе. — Что так много звёзд. На Татуине их тоже много, но там... они далеко. И небо другое. А здесь... — он запнулся, подбирая слова. — Здесь они как будто близко. Как будто можно руку протянуть и взять. Люк, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как у него защемило сердце. Когда-то давно, на Татуине, другой мальчик смотрел на звёзды и мечтал о том же самом. Только у того мальчика не было никого, кто показал бы ему дорогу. Только джедаи, которые пришли и забрали его, оставив мать в рабстве. Только пророчество, которое раздавило его своей тяжестью. — Ты можешь протянуть руку, — сказал Люк тихо. — Ты можешь лететь к любой из этих звёзд. Ты свободен. Энакин обернулся к нему. Его глаза сияли — не Силой, нет, просто детским восторгом, чистым и незамутнённым. — Я хочу увидеть их все, — сказал он. — Увидишь, — пообещал Хан. — Но сначала — база. У нас, знаешь ли, революция на хвосте. Парады, медали, всё такое. Придётся немного потерпеть. — Что такое парад? — спросил Энакин. Хан открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Лею, ища поддержки. — Это когда много людей ходят строем и радуются, — объяснила та. — Играет музыка, все кричат, размахивают флагами. — Зачем? — Чтобы показать, что они счастливы. Энакин нахмурился. — Если они счастливы, — сказал он с детской логикой, — разве им нужно это показывать? Хан расхохотался. — Малой, ты только что поставил под сомнение всю галактическую традицию. Я тебя уважаю. — Я просто спросил, — смутился Энакин. — Вот именно, — сказал Хан. — Ты спросил правильную вещь. Ладно, народ, давайте прокладывать курс. Чуи, координаты базы. Вуки зарычал, вводя данные в навигационный компьютер. — База «Оникс-три», — пояснил Хан для Энакина. — Это астероидная станция в секторе Мирр. После Эндора Альянс стягивает туда силы. Временный штаб, пока не решим, что делать дальше. — А что дальше? — спросил Энакин. — Вот это, малыш, вопрос на миллион кредитов. Гиперпрыжок был для Энакина ещё одним откровением. Когда звёзды вокруг корабля вдруг вытянулись в сияющие линии, а затем сменились голубоватым туннелем гиперпространства, мальчик вскрикнул от неожиданности. Не от страха — от восторга. — Что это?! — закричал он. — Куда делись звёзды?! — Это гиперпространство, — объяснил Люк. — Мы летим быстрее света. Звёзды остались снаружи, мы просто не можем их видеть. — Быстрее света? — Энакин переваривал информацию. — Но мама говорила, что ничто не может быть быстрее света. — Твоя мама была права, — сказал Хан. — В обычном пространстве. А в гиперпространстве законы другие. Не спрашивай меня, как это работает. Я просто летаю. Энакин посмотрел на туннель за стеклом, и его лицо стало задумчивым. — Значит, — медленно произнёс он, — если что-то нельзя сделать в одном пространстве, можно попробовать в другом? Люк и Лея переглянулись. В этом простом детском вопросе было больше мудрости, чем во многих философских трактатах, которые они читали. — Да, — сказал Люк. — Именно так. Полёт до базы «Оникс-три» должен был занять около шести стандартных часов. Время тянулось медленно, и каждый из пассажиров «Сокола» проводил его по-своему. Хан и Чубакка остались в кабине пилотов, обсуждая какие-то технические детали и периодически переругиваясь на смеси общегалактического и рыков вуки. Лея сидела в главном отсеке с датападом, просматривая сводки новостей. Галактика бурлила. Слухи о смерти Императора и гибели Дарта Вейдера распространялись быстрее света, и на десятках планет уже начались восстания против имперских гарнизонов. Альянс едва успевал координировать действия. Она работала, но каждые несколько минут отрывалась от экрана, чтобы посмотреть на Энакина. Мальчик сидел на полу в углу отсека, окружённый деталями, которые он принёс из технического отсека. Рядом стоял R2-D2, время от времени издавая комментарии на своём языке гудков и свистов. Энакин, казалось, понимал его без труда. — Ты прав, — говорил он дроиду. — Если поменять полярность, контур не выдержит. Нужен дополнительный стабилизатор. R2-D2 одобрительно пискнул. — У тебя есть стабилизатор? — спросил Энакин. Дроид издал серию гудков, и из его корпуса выдвинулся небольшой ящичек с запасными деталями. Энакин заглянул туда и просиял. — Спасибо! Ты лучший дроид, которого я встречал. R2-D2 издал скромный свист, но было заметно, что он польщён. C-3PO, стоящий в углу, покачал головой. — Не понимаю, — пробормотал он себе под нос. — Маленький господин Энакин обращается с R2 так, будто знает его всю жизнь. Мои цепи памяти фиксируют множественные аномалии. Это в высшей степени нелогично. — Золотце, — сказала Лея, не поднимая головы от датапада, — если бы всё в нашей жизни было логично, мы бы не победили Империю. — Ваше высочество, я всего лишь протокольный дроид. Моя программа не рассчитана на такие... парадоксы. — Значит, придётся обновиться, — отрезала Лея. Люк сидел в грузовом отсеке, скрестив ноги, и медитировал. Он пытался почувствовать Силу вокруг Энакина — не так, как раньше, когда рядом был Вейдер и его присутствие давило, словно чёрная дыра. Сейчас это было похоже на мягкое, тёплое свечение. Как солнце, только что поднявшееся над горизонтом. Мощное, но не обжигающее. Чистое. Он открыл глаза и увидел, что Энакин стоит в дверях отсека, прижимая к груди какую-то деталь. — Я тебе помешал? — спросил мальчик. — Нет, — Люк улыбнулся. — Заходи. Энакин вошёл и сел на пол напротив него, скопировав позу — скрестив ноги, положив руки на колени. Получилось немного неуклюже, но старательно. — Что ты делал? — спросил он. — Медитировал. — Что это? Люк задумался, как объяснить пятилетнему ребёнку концепцию медитации. — Это... способ слушать. Не ушами, а вот здесь, — он коснулся своей груди. — Слушать Силу. — Ты можешь её слышать? — глаза Энакина расширились. — Прямо сейчас? — Да. И ты тоже можешь. — Я не умею, — мальчик покачал головой. — Я просто... чувствую иногда. Когда люди злятся, я знаю. Когда грустят — тоже знаю. Но это не слушание. Это как... — он наморщил лоб, подбирая слова, — как будто открытая дверь. Чувства заходят сами. Я не звал. — Это именно то, о чём я говорю, — сказал Люк. — Ты чувствуешь Силу. Просто ты ещё не научился управлять этим. Он протянул руку ладонью вверх. — Хочешь попробовать? Энакин посмотрел на его руку. Механические пальцы блестели в тусклом свете грузового отсека. Мальчик осторожно положил свою маленькую ладошку поверх. — Закрой глаза, — сказал Люк. — И представь... не думай, просто представь. Что ты стоишь на берегу океана. Ты видел океан? — Нет, — прошептал Энакин с закрытыми глазами. — Только песок. — Тогда представь песок. Много песка. Дюны до горизонта. И ветер. Ветер, который несёт песчинки. Ты чувствуешь их? — Да, — ответил мальчик. — Они колются. — Хорошо. А теперь представь, что ты — не ты. Ты — одна из этих песчинок. Маленькая часть огромного целого. Ты летишь вместе с ветром, и ты чувствуешь всё, что чувствуют другие песчинки. Энакин молчал. Его лицо было сосредоточенным, брови сведены к переносице. Люк чувствовал, как Сила вокруг мальчика начинает пульсировать — медленно, неуверенно, как сердце, которое только учится биться в новом ритме. — Я чувствую, — прошептал Энакин. — Я чувствую тебя. Ты тёплый. И Лею. Она... болит. Но не телом. Внутри болит. А Хан... Хан как старое кресло. Удобное. И Чуи... Чуи большой и добрый. И дроиды... они живые. Я не знал, что дроиды живые. — Они живые, — подтвердил Люк. — Всё, что есть в Галактике, живёт в Силе. Даже камни. Даже песок. Всё связано. — Я знал, — сказал Энакин, открывая глаза. — Я всегда знал. Просто не знал, что это так называется. Он посмотрел на Люка, и в его глазах было странное выражение — не детское, но и не взрослое. Что-то древнее, как сами звёзды. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Люк замер. — Что ты имеешь в виду? — Ты знаешь, кто я на самом деле, — повторил Энакин. — Вы все знаете. Вы говорите со мной как с ребёнком, но иногда вы смотрите на меня... по-другому. Как будто я больше, чем есть. Как будто я должен что-то вспомнить. Что я должен вспомнить? Люк почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он знал, что этот момент настанет. Знал, что Энакин слишком чувствителен, чтобы не заметить странностей в поведении окружающих. Но он не думал, что это случится так скоро. — Ты хочешь знать правду? — спросил он. — Да, — сказал Энакин. — Мама говорила, что правда лучше лжи, даже если правда страшная. — Твоя мама была очень мудрой женщиной, — сказал Люк, собираясь с мыслями. — Но правда... правда сложная. И она может быть слишком тяжёлой для тебя сейчас. — Я сильный, — возразил Энакин. — Я носил ящики с деталями. Тяжёлые. Люк невольно улыбнулся. Детская непосредственность мальчика была единственным, что спасало этот разговор от превращения в катастрофу. — Дело не в силе рук, — сказал он. — Дело в силе сердца. Ты хочешь узнать правду, но правда может сделать тебе больно. Очень больно. Ты готов к этому? Энакин задумался — по-настоящему задумался, не так, как думают дети, когда хотят поскорее ответить, а так, как думают взрослые перед трудным решением. — Если я не узнаю сейчас, — сказал он наконец, — я всё равно узнаю потом. И тогда мне будет ещё больнее, потому что я пойму, что вы мне не сказали. Так сказала бы мама. — Так сказала бы твоя мама, — согласился Люк. — Хорошо. Я расскажу тебе. Но не сейчас. Не здесь. Когда мы прибудем на базу и всё устроится, мы сядем вместе — ты, я, Лея и Хан — и мы расскажем тебе всё. Обещаю. Энакин посмотрел на него долгим взглядом. Затем кивнул. — Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать. На Татуине всему учишься ждать. Ждать, пока пройдёт день. Ждать, пока вернётся мама. Ждать, пока хозяин заплатит. Люк сжал его руку. — Тебе больше никогда не придётся ждать хозяина, — сказал он. — У тебя больше нет хозяев. — А ты? — спросил Энакин. — Что — я? — Ты мой хозяин? — Нет, — твёрдо сказал Люк. — Я не хозяин. Я... твой учитель. И твой друг. И, если ты позволишь, однажды я стану для тебя кем-то большим. Но хозяином — никогда. Энакин высвободил руку и снова положил её на ладонь Люка — на этот раз не механическую, а живую, левую. — Тогда я хочу учиться, — сказал он. — Прямо сейчас. Научи меня чему-нибудь. Люк рассмеялся — легко, свободно, так, как не смеялся уже очень давно. — Хорошо. Давай начнём с самого простого. Он взял с полки небольшой камешек — один из тех, что Чубакка собирал на разных планетах для каких-то своих вуки-ритуалов. — Положи его на ладонь, — сказал он. — И попробуй почувствовать его. Не рукой — Силой. Почувствуй его вес, его форму, его... суть. А потом попробуй представить, что он становится легче. Энакин уставился на камешек так сосредоточенно, что у него задрожала нижняя губа. Ничего не происходило. — Не напрягайся, — мягко сказал Люк. — Сила — это не мышцы. Чем больше ты стараешься, тем сложнее. Просто... отпусти. — Отпустить что? — Всё. Мысли. Страх. Ожидания. Просто будь здесь и сейчас. Энакин закрыл глаза. Его лицо расслабилось. Дыхание стало ровным. И через несколько секунд камешек на его ладони... дрогнул. Не поднялся, нет. Но дрогнул, словно на мгновение потерял контакт с реальностью. Энакин открыл глаза и посмотрел на камешек с изумлением. — Я почувствовал! — воскликнул он. — Я почувствовал его! Он как будто... как будто хотел лететь! — Именно так, — сказал Люк, и его голос дрогнул от гордости. — Ты сделал это. — Я сделал это! — Энакин вскочил на ноги и побежал в главный отсек. — Лея! Лея! Я сдвинул камень! Силой! Лея оторвалась от датапада и посмотрела на вбежавшего мальчика. Его глаза сияли, щёки раскраснелись, он весь светился от радости. И в этот момент она не видела в нём ни Вейдера, ни тени прошлого. Только ребёнка. Только своего... Только мальчика, которого она любила. — Я знала, что ты сможешь, — сказала она, обнимая его. — Я всегда знала. Хан, выглянувший из кабины на шум, покачал головой. — Ну всё, — сказал он. — Джедаев на борту теперь двое. Куда катится эта Галактика? Оставшиеся часы полёта прошли спокойно. Энакин, утомлённый впечатлениями, уснул на диване, прижавшись к боку R2-D2, который тихо гудел, как огромная металлическая кошка. Лея закончила работу и сидела рядом, рассеянно гладя мальчика по голове. Люк вернулся в кабину пилотов, где Хан и Чубакка отсчитывали последние минуты до выхода из гиперпространства. — Ты рассказал ему? — спросил Хан, не оборачиваясь. — Нет. Но он спросил. Он знает, что мы что-то скрываем. — Ещё бы он не знал, — фыркнул Хан. — Малой чувствует всё за милю. Это... тревожно, Люк. — Я знаю. — Я не о том, что он Вейдер. Вернее, не только об этом. Я о том, что он чертовски силён. Ты видел его с этими деталями? Он собрал контур, над которым я бился три месяца. И он сдвинул камень. В пять лет. Или в сорок пять. Я уже запутался. — В пять, — сказал Люк. — Не важно. Важно то, что он — ходячий реактор. Если кто-то на базе решит, что он опасен... — Мы не дадим им этого решить. — А если они не спросят? — Хан наконец обернулся. — Ты был на войне, Люк. Ты знаешь, как это работает. Альянс — не орден джедаев. Там полно людей, которые потеряли семьи из-за Вейдера. Если они узнают, кто он, его разорвут на части. Или, что хуже, запрут в лаборатории и будут изучать, как он превратился. Ты к этому готов? — Я ко всему готов, — тихо сказал Люк. — Кроме того, чтобы снова потерять его. Хан долго смотрел на него, затем вздохнул. — Ладно. У меня есть план. Дерьмовый, но план. — Какой? — Мы скажем, что он сирота. Что я нашёл его на Эндоре и усыновил. Точнее, мы с Леей усыновили. Это объяснит, почему он с нами. — Хан... — Я знаю, что это звучит безумно. Особенно учитывая, что мы с Леей даже не женаты. Но кто будет проверять? В Галактике бардак. Имперские записи в хаосе. Документов у мальчика нет. А я — герой Альянса, мне поверят. — А что, когда правда всплывёт? — К тому времени, — сказал Хан, — мы либо придумаем что-то получше, либо... он уже будет достаточно взрослым, чтобы самому решать, что говорить. Люк покачал головой. — Это не сработает. Слишком много людей видели, как я улетел на «Звезду Смерти» и вернулся. Слишком многие знают, что Вейдер был моим отцом. Рано или поздно они сложат два и два. — Тогда что ты предлагаешь? — Правду. Частичную. Я скажу, что на «Звезде Смерти» я столкнулся с последствиями экспериментов Императора. Что мальчик — клон, или что-то в этом роде. Я ещё не придумал детали. Но я не буду лгать о главном. Я скажу, что беру его в ученики. И что любой, кто попытается причинить ему вред, будет иметь дело со мной. Хан присвистнул. — Последний джедай угрожает Альянсу ради ребёнка, который когда-то был Тёмным лордом. Знаешь, это звучит как начало новой легенды. — Пусть так, — сказал Люк. — Легенды — это то, что нам сейчас нужно. Навигационный компьютер издал сигнал. Гиперпространство за стеклом кабины начало сворачиваться, звёзды из сияющих линий превращались обратно в точки. «Тысячелетний Сокол» выходил из прыжка. Перед ними, на фоне россыпи далёких солнц, висела база «Оникс-три» — громадный астероид, изрытый ангарами, ощетинившийся антеннами и орудийными башнями. Вокруг него роились корабли Альянса: крейсера, фрегаты, эскадрильи истребителей, транспорты. Такого скопления сил повстанцы не собирали со времён битвы при Явине. — Ничего себе, — пробормотал Хан. — Да тут целый флот. — Они стягивают всё, что есть, — сказала Лея, входя в кабину с Энакином на руках. Мальчик только что проснулся и тёр глаза кулачками. — Империя дезориентирована, но не уничтожена. Нужно нанести удар, пока они не оправились. — Политика, — поморщился Хан. — Ненавижу политику. — Поэтому я ей занимаюсь, а ты летаешь. Энакин, окончательно проснувшись, посмотрел в колпак кабины и замер. Огромная база, корабли, огни — это было совсем не похоже на пустынные пейзажи Татуина. — Это... база? — спросил он. — Да, — сказала Лея. — Наш временный дом. — Там много людей. — Много. Энакин сглотнул и прижался к Лее чуть крепче. — Они хорошие? — спросил он. — В основном, — сказал Хан. — Но есть и всякие. Мы будем рядом. Не бойся. — Я не боюсь, — сказал Энакин, но его пальцы снова нащупали талисман на груди. «Сокол» начал заходить на посадку. Огромные двери одного из ангаров разошлись в стороны, открывая ярко освещённое пространство внутри астероида. Хан уверенно вёл корабль, привычно маневрируя среди транспортных потоков, под аккомпанемент ругани диспетчеров в коммуникаторе. Когда шасси коснулись палубы и двигатели смолкли, в наступившей тишине стало слышно, как стучит сердце Энакина — часто и взволнованно. — Ну что, — сказал Хан, отстёгивая ремни. — Приехали. Люк поднялся и положил руку на плечо мальчика. — Помни, — сказал он тихо. — Что бы ни случилось, мы с тобой. Ты не один. Энакин кивнул и взял его за руку — живую, левую. Трап «Тысячелетнего Сокола» опустился с привычным шипением гидравлики. В лицо ударил холодный, переработанный воздух астероидной станции, пахнущий машинным маслом и озоном. Ангар был огромен — десятки кораблей, сотни техников, дроидов, офицеров. Гул стоял такой, что приходилось напрягать голос, чтобы быть услышанным. И первое, что увидела делегация встречающих, был не Люк Скайуокер, герой-джедай, и не Хан Соло, легендарный контрабандист. Первым, кто спустился по трапу, был маленький светловолосый мальчик в белой тунике, слишком большой для него, с дюрастиловым талисманом на шее и глазами, в которых отражались звёзды. Встречающие замерли. И где-то в глубине ангара кто-то из офицеров, видевший Вейдера вблизи, побледнел и прошептал: — Не может быть...