Семь шагов за гранью

      Фила будит телефонный звонок. Ненавистный дребезжащий звук вырывает его из беспокойного сна, в котором Фил снова маленький мальчик и они с матерью бесконечно пытаются от кого-то сбежать, то на автомобиле, то пешком, плутают по незнакомым улицам, заходят в дома, но повсюду их почти догоняет… кто — Фил не может сказать. Кто-то. Назовём его преследователем.       Телефон звонит снова, как-то особенно настойчиво и неприятно. Фил, выругавшись, тянет руку и берёт трубку, кажущуюся со сна тяжёлой и неудобной.       — Декарт.       — Пёс! — Чаз шипит ему прямо в ухо как заправский змей. — Бери свою задницу в руки и дуй сюда, пока шеф не приехал!       — Что слу…       — Да до хера! — Злой Чаз не скупится на выражения. — Я тебе говорю, живо, Декарт! Пять минут!       Звонок заканчивается — Чаз на том конце явно хлопает трубкой со всей силы. А потом спрашивают, отчего у них так часто заявки на ремонт или замену аппаратов…       Фил выкатывается из постели на пол, встаёт, бежит в ванную отлить и вымыть лицо — на большее времени нет — на всякий случай забегает на кухню и насыпает кошачий корм в тарелочку (потому что понятия не имеет, когда вернётся домой), одевается и спешит к автомобилю. Улицы покрыты густым туманом, ехать надо осторожно.       Конечно, даже при своих скоростных сборах, в пять минут Фил не укладывается.       Конечно, Чаз на эти пять минут и не рассчитывал особо.              

*

             Аккуратно припарковав машину, Фил вбегает в отделение. Стас Хороший оглядывается назад и вопит:       — Макманус!       Мгновением позже вылетает Чаз. Чаз хватает Фила за плечо и тащит в кабинет, где на столе до сих пор свалены фотографии и документы по делу Бетси Ковальски.       — Скажи спасибо, что шеф именно сегодня встречается с мэром! — шипит Чаз уже не через трубку, а прямо в лицо Филу.       — Да что случилось-то?!       — Ты притащил сюда этого психа? — Чаз вцепляется в ткань на рукаве Филовского пиджака. В лицо летят капельки слюны. Голубые глаза напарника полыхают злыми молниями.       — Какого психа?.. А... О! Это парень, он вчера…       — Значит, ты. Стас мне так и сказал. — Чаз отпускает пиджак. — Господи, Декарт, ты хоть иногда вообще думаешь своей башкой? — говорит он уже спокойней.       А вот Фил начинает злиться.       — Говори, что случилось! Вчера этот парень хотел сделать заявление о… вандализме на кладбище! — Фил не помнит, к чему они там пришли ночью, но какая-то история с могилами была точно.       — Ничего. — Чаз отходит от Фила и надувает щёки. — Этот парень просто сумасшедший и всё. У него, типа, белая горячка. Стас сказал, что ты ответственный.       — Белая… что?       — Он бредит, Пёс. Бредит. Ему не в камере место, а в мягкой комнате. И слава богу, Бёртона нет!       — Плевать на Бёртона, где Келли? — Фил готов сорваться с места и уже очень зол.       — Его уже забрали, — как-то хмуро вдруг произносит Чаз и отворачивается, начиная шарить в карманах в поисках сигареты. — Как раз перед тобой. Да не бесись ты! Пойдём, покурим. Я тебе всё расскажу. Как обычно всё…       Чаз и его примирения. Фил выдыхает через стиснутые зубы.              

*

      

      На улице Фил опять замечает, что Чаз какой-то слишком бледный, а глаза — наоборот, покраснели.       — Ты что, и правда заболел? — интересуется Фил вместо того, чтобы возмущаться.       Чаз курит сегодня как будто немного нервно. Мотает головой.       — Чёрная луна, — срывается с его губ.       — Что? — Фил даже замирает. Чаз поднимает на него усталые глаза:       — Я говорю… Не выспался…       — Я тоже. — Фил складывает руки на груди. — И не выспался, и не позавтракал… Ладно. Теперь медленно и спокойно — что случилось?       — Твоему парню, — (К счастью, Чаз в этот момент отвлекается и не видит, как чуть дёргается лицо Фила) — видимо, кошмар приснился. Он вскочил на ноги, бросился бежать. Стас был при этом. Стас попытался его задержать, тот только глазами вращает и что-то непонятное кричит…       — Что кричит?       — Что-то про… — Чаз сглатывает и произносит через силу. — Чёрную луну, про Бетси Ковальски в могиле и что это его вина, про то, что они его ищут, про квартал по вторникам, про какого-то агента Милошевича, про потерянные рисунки, про гулей на кладбище, про то, что мир какой-то не такой… много чего, сущий бред, в общем.       — Он и вчера говорил про эти рисунки. Альбом свой потерял. И про кладбище тоже.       — Из-за альбома такую трагедию не разводят. Пёс, он про Бетси знает.       — Он её знал. Он же художник. Расстроился…       — Пёс, я его таким застал. Я тебе говорю, у него был бред.       — Вчера он мне не показался ненормальным, — упрямо настаивает на своём Фил, чисто из чувства противоречия.       — А мне сегодня показался. — Чаз, не докурив, тушит сигарету и, поёжившись, обхватывает себя за плечи. — Что-то холодновато сегодня.       — Иди измерь температуру, — говорит ему Фил. — По-моему, у тебя озноб.       — Да фигня, — отмахивается от него Чаз. — Ладно, Пёс, можешь ехать досыпать. Мы, вроде, это дело замяли. Шефу ничего не скажем. Хотя от тебя, — палец Чаза оказывается перед носом Фила, — я потребую потом объяснений. Лично и подробно. Поверить не могу, что ты, Пёс, так учудил!       — Не нравится мне это всё, — упрямится Фил. — Ты никогда так просто людей в психушку не отправляешь. Что он сказал тебе, Чаз? А вдруг это важный свидетель?       — Псих это, а не свидетель! — снова брызгает Чаз слюной в лицо и тут же пошатывается, побледнев.       — Не-е-е-ет, — тянет Фил, — это тебе в больницу надо…              

*

             Когда Келли приходит в себя после дозы успокоительного, то замечает, что обстановка поменялась. Он видит небольшую комнату вроде больничной палаты, почти без мебели, — только кровать, на которой он приподымается, стул да тумбочка. Довольно высокий потолок, единственное узкое, готического вида, как в соборе, окно с внутренней стороны забрано частой сеткой. Мысли у Келли мешаются, сперва он решает, что попал в тюрьму. Затем понимает, что первое впечатление было больше похоже на правду, поскольку на нём больничная сорочка.       Келли садится на кровати, свешивает босые ноги на пол и утыкается в тапочки. Тапочки на пару размеров больше, чем надо, очень разношенные и стоптанные. Встав, Келли прошаркивает к окну, пытаясь разглядеть, что за ним, но видит только высокие клёны, закрывающие обзор. Он ещё раз оглядывает комнату, открывает ящики тумбочки, но там пусто, только немного пахнет лекарствами и печеньем.       Келли снова садится на кровать, проводит руками по шершавому одеялу, словно проверяя его материальность. Хорошо. Я в больнице. Что случилось?       Слишком много образов тут же пытаются заполнить собой сознание, Келли жмурится, вдыхает и выдыхает несколько раз, почему-то вспоминая при этом Камиля Сен-Пьера — у того случались панические атаки, он говорил, что помогают дыхательные практики. Кажется, надо было глубоко вдыхать на два, а выдыхать на четыре… Келли пробует дышать по-Камилевски. Это и правда помогает.       Итак. Дубль два. Что случилось?       Поездка. Бетси. Кладбище. Памятник. Поминки. Ведьма. Ночь. Утро. Билеты. Кладбище…       Келли дёргается, как будто его ударило током.       …эта…       …тварь…       Он стискивает зубы. Пусть. Пусть. Оно уже прошло. Он в безопасности.       Полиция. Фил Декарт. Кофе. Камера. Ночь. Вой, вой со всех сторон, скребущие по камням когти, и это они пришли за ним, они запомнили его запах, он потерял альбом там, на кладбище, где была…       …эта…       …тварь…       — О господи! — в голос восклицает Келли, от высокого потолка отдаётся эхо.       Торопливые шаги за дверью, в комнату входит полноватая невысокая женщина в белом халате и наколке, из-под халата виднеется краешек тёмной юбки и плотные колготки (или чулки) коричневого цвета. На ногах у неё удобные туфли на низком каблуке. Тёмно-каштановые с проседью волосы убраны и заколоты сзади, бледное мясистое лицо спокойно, брови чуть приподняты. Этакая типичная нянечка.       — Ну, как мы себя чувствуем? — спрашивает женщина дружелюбно.       Келли всё ещё тяжело дышит, пальцы впиваются в одеяло.       — Скоро придёт доктор Ван Дамм, вы с ним познакомитесь, — продолжает женщина, не моргнув глазом. — Вот увидите, станет легче! Доктор у нас очень хороший!       — Спа… спасибо, — выдыхает Келли наконец.       — Завтрак уже был, но я попросила оставить для вас. Хотите кашу?       В последний раз Келли ел сэндвич ночью, но утром, к сожалению, его вырвало после приступа паники, ещё когда он был в камере.       — Какая каша? — спрашивает он.       — Овсяная. На молоке. С маслом. И кофе с молоком. И ещё поджаренный хлеб и апельсиновый джем.       — Можно кофе и хлеб с джемом?       — Только после каши! — улыбается женщина и Келли понимает, что она от своего не отступится. А ему ой как не хочется повторять судьбу Джека Николсона в том фильме. Как его там звали?…       — Р. П. Макмёрфи, — шепчет Келли себе под нос. — Хорошо, тогда вместе с кашей, — добавляет он уже громче. Не спорь с ними. Конфликты ни к чему хорошему не приведут.       Больше всего ему сейчас хочется плакать. А всё потому, что Келли и сам вовсе не уверен в своей нормальности.              

*

             Спустя съеденный запоздалый завтрак и короткую интродукцию от сестры Дафны Муроу (так, как оказалось, зовут эту женщину в наколке) — «Вот здесь у нас ванные, вот здесь туалеты… нет, не запираются, конечно! Это рекреация… Это уголок творчества… В такие-то часы подаётся завтрак, обед, полдник, ужин… приём медикаментов по расписанию… В такие-то часы можно гулять в парке…» — и так далее, и тому подобное — Келли снова сидит на своей одинокой койке и уже целенаправленно ждёт визита доктора. Он сам не знает, что будет ему говорить. Возможно, с утра он действительно вёл себя немного… неадекватно… но… Интересно, его уже оформили?       Келли вскидывает голову. А вещи? Где мои вещи?..       Он не может представить себя в такой ситуации, произошедшей с ним в Эн-Эй. Нью-Амст всегда был к нему благосклонен. Лучший город, в котором Келли когда-либо жил. Не лучший в стране и на планете, нет, но для него Нью-Амст был родным, как старые татуировки, те, самые первые, которые он начал набивать ещё в четырнадцать. Дома, каналы, Тонущая Дама, Стена… Это было по-настоящему. Это было реально.       Это было реально? Это… было… по-настоящему?       Келли упирается локтями в колени. Господи, на нём до сих пор эта сорочка. Он же так в ней и выходил в коридор. На два шага от комнаты, но всё равно…       Почему я не поехал с Филом Декартом? — спрашивает себя Келли снова и снова, а потом качает головой. «Почему я не остался дома?» — вот что надо было бы спросить. Каждый год на трассах исчезают автостопщики. Каждый год, Келли. Поздравляю, теперь ты один из них.       Открывается дверь, Келли поднимает голову и встречается глазами с доктором.              Доктор Джозеф Ван Дамм оказывается совсем не таким, как мог предположить Келли. Он отчего-то думал, что это будет мужчина в летах, напоминающий Зигмунда Фрейда (самому неловко было от столь клишированного образа), или того хуже — какой-нибудь мерзкий тип с плешивой головой и холодными рыбьими глазами, привыкший смотреть на «психованных» как энтомолог на насекомых, но нет. Доктор Ван Дамм оказывается молодым, лет тридцати с небольшим на вид, не слишком высоким, очень светловолосым и пухловатым. Чем-то он напоминает Келли ангела из одного сериала, который они пересматривали с Дианой не так давно. В отличие от сериального героя, доктор может похвастать небольшой бородкой и очками, но в целом весь его образ — белый халат поверх светло-бежевого костюма, розовые щёки, внимательные голубые глаза за стёклами очков, негромкий приятный голос и крепкое пожатие тёплой сухой ладони — словно бы говорит: «Ничего не бойся, мы на твоей стороне!» Если, конечно, не забывать о том, что ангел-то, вроде бы, был на своей собственной стороне. Заодно с демоном.              Вот он входит в комнату, и Келли встаёт, чтобы встретить протянутую руку и пожать её, как будто они с доком знакомы уже давным-давно. Кроме того самого ангела док вызывает смутные музыкальные ассоциации. Келли легко может его представить в дырявых джинсах, кроссовках и футболке «Папа Роуч», опустившимся на одно колено и «пилящим» гитарное соло. Картинка одновременно яркая и чуточку нелепая, но при этом органичная.       «Чёрт! — вспоминает Келли — Я же ведь рисовал такого специально для Ди. Фанарт на прошлое Рождество. А демон был в той же группе вокалистом!»