Семь шагов за гранью

      Всё пошло не так. Всё, к чертям, пошло не так. Шеф сказал ему: «Иди домой, лечись!» — после того, как вызвал на ковёр по поводу Декарта, Марино и беспорядков на кладбище. Чаз вообще не понимает, он-то здесь причём? И откуда Бёртон всё это узнаёт? Неужели среди коллег и сослуживцев есть эти… крысы?.. Но он учуял бы их запах…       Нина Теодоракис предлагает подвезти его до дома, хорошая девушка. Чаз смотрит на неё мутными глазами, плохо понимая, что происходит.              Чаз возвращается домой, ощущая, что жар усилился, а голову словно сдавливает со всех сторон. Чёртов грипп. Подхватил у этого Мэнни, что ли? Странно, Джорджи-то, вроде бы, в порядке… Что со мной не так…       Чаз опускается на диван и заваливается на бок. Нужно немного передохнуть.       Когда он приходит в себя, то пугается темноты. Он всё ещё на диване, мокрый насквозь, его трясёт. Чёрт возьми. Придётся звонить шефу и говорить, что Чаз Макманус вышел из игры. Придётся звонить доку и говорить, чтобы выписал чего-нибудь… Или поискать в аптечке…       Чаз пытается сесть, но когда ему это наконец удаётся, диван вдруг превращается в карусельную лошадку, а комната несётся по кругу.       Чаз ненавидит болеть. Чаз Макманус не болеет. У него железное здоровье. У него бывает иногда похмелье. Редко. Чаз не хлюпик. Он…       Чаз снова падает и жмурится от злости и бессилия. К счастью, телефон тут же, рядом с диваном. В руке трубка ощущается злой и инородной, Чаз с трудом уговаривает себя не отбросить её. Это всё бред, просто бред. Я немного приболел…       Своевольный палец набирает номер Фила Декарта, на том конце Фил бежит по коридору, едва не спотыкаясь о метнувшуюся под ноги Тамариск, хватает телефонную трубку на пятом звонке — когда Чаз уже было решает, что Фила нет дома — и выдыхает:       — Алло?       — Эт Чаз, привет.       — Привет… что такое?       Легко представить, как Фил вострит уши. Как будто он сам — кот. Вострит уши и помахивает хвостом в лёгком раздражении… Почему кот, если он — Пёс?       — Я тут… приболел как бы… — Чаз тяжело дышит, тёплая трубка скользит в пальцах, как живая. Очень, очень неприятное ощущение. Телефон — это жук. Чаз замирает, едва дыша. Как он мог так обознаться?..       — Чаз? Чаз? Что случилось?       — Да всё в порядке как бы… — Извернувшись, трубка падает на пол, и Чаз с ужасом смотрит на неё с дивана. Голос Фила Декарта доносится как из спичечного коробка.       — Чаз? Я вызываю «скорую»! И еду к тебе! — Его на полуслове обрывают короткие гудки. Трубка потихоньку, явно рассчитывая на то, что Чаз этого не заметит, начинает ползти по полу.       Чаз, теряя сознание, валится с дивана.              

*

      

      Это было, когда он был совсем ребёнком и ходил в детский сад, как раз после того, как они с мамой переехали жить в дом к деду. Странные игры, которые кажутся такими забавными в детстве, и которые вспоминаешь потом с удивлением. Суть игры заключалась в том, что один из детей забирался на изогнутую, почти пологую берёзу, в то время как прочие становились кругом дерева и монотонно скандировали: «Кошечки, собачки. Кошечки, собачки». Очевидно, тот, кто был на дереве в этот момент, символизировал кота, а прочие — собак, не способных до него добраться.       Но ведь никто никогда и не пробовал добраться. Все просто раз за разом повторяли свои слова. Затем «кошечка» слезала, и её место занимал кто-нибудь другой.       Сейчас эхо детских голосов звучит в голове у Чаза, словно сломанная автомобильная сигнализация, словно гудки в телефонной трубке, словно скрип кровати, когда они с Мэнди занимались любовью. Кошечки, собачки! Кошечки, собачки!       Он зажимает руками уши, голова перекатывается по подлокотнику дивана.              — Чаз! Чаз, открой! — Фил стучит в дверь и прислушивается. Потом, чертыхнувшись, прощупывает раму ближайшего окна. Вот он. Очень осторожно выуживает запасной, начавший покрываться ржавчиной, ключ. Возвращается к двери, открывает её.       — Чаз?       Сумрак в комнате гуще, чем можно было бы ожидать, хотя окна не занавешены, а на улице пока не так темно. Брошенная трубка, частые гудки. И тело на полу. Фил подскакивает к товарищу, приподнимает его. Чаз прерывисто дышит, мычит что-то невнятное, Филу удаётся вернуть его на диван, пристроить голову на подлокотник. После этого Фил кладёт телефонную трубку на место, тёмная комната тут же взрывается звонком.       — Алло?       — Третьим будет Стивен, детектив, чёрная луна поднимается, — произносит искажённый голос, и в ухо Филу начинают капать гудки.       — Какого чёрта! — шипит Фил, раздражённо опуская трубку на рычаг. В этот же момент он слышит стук в дверь, а затем голос:       — Ау! Врача вызывали?       — Кошечки… собачки… — неожиданно произносит Чаз.              Врач поворачивается к Филу.       — Странный случай. Всё указывает на жар, но температура в норме…       — Вы заберёте его в больницу?       — Страховка просрочена. Вот тут. — Указательный палец тычет в мелкие буквы сложенного вчетверо страхового полиса. — Он должен был поменять полис этой весной.       — Но мы же все меняли, — удивляется Фил.       — Что я могу поделать? Отметки не стоит, полис старый, страховка не оплачена.       — Он, наверное, дежурил в это время… — пытается вспомнить Фил.       — Температуры нет, — опять повторяет врач. — Давление немного скачет. Вы с ним посидите, приглядывайте. Давайте больше пить. Воду, можно заваривать ромашку. Будет хуже — звоните.       — И что? Вы приедете и уедете!       — Но мы приедем! — с нажимом говорит врач.       И уходит.       — Это что, шутка такая? — произносит Фил в тишине комнаты. Слышно, как тикают старые часы, Чаз дышит глубоко и шумно. Фил вспоминает, оставил ли он корм и воду для Тамариск. Кажется, всё есть. И чердачное окошко открыто, если ей вздумается погулять.       Он берёт телефонную трубку (в какой-то момент она кажется неприятно неправильной, как будто что-то в ней поменялось, то ли форма, то ли температура, чувство омерзения быстрыми мурашками пробегает по руке Фила, заставляя волоски встать дыбом, и тут же исчезает, теперь трубка — это всего лишь трубка) и набирает номер участка.       — Гертруда? Это Декарт. Я у Чаза, вызвал врача, но оказалось, что страховой полис просрочен… Нет, нет, док сказал, не заразно… Соедини меня с шефом.       Шефу Фил сухо докладывает обстановку и получает в ответ не менее сухое одобрение правильности своих гражданских действий. Если это одобрение надломить, раздастся хруст.       — Он совсем один, шеф, — добавляет Фил. — Док сказал приглядеть за ним… Он мой друг, — добавляет Фил после паузы.       Сухость шефа Бёртона несколько смягчается, он допускает, что Фил Декарт может взять отгул без отработки, в счёт переработанных часов. Ясно, что дело Бетси Ковальски пока зашло в тупик. Да, кстати, насчёт недавнего происшествия с сумасшедшим бродягой…       Фил сжимает челюсти.       — По его поводу лучше спросить у доктора Ван Дамма, — говорит он.       «Разумеется» шефа Бёртона звучит, как крекер с солью.              

*

             — Знаешь, я думаю, дьявол — это такой старый обрюзгший хрен перед телевизором. У него в руке засаленный пульт и он то и дело нажимает на обратную перемотку… Просто нажимает на кнопочку, раз за разом. И всё повторяется. Бесконечно.       Фил пока не знает, что на это ответить. И надо ли отвечать вообще. Внезапные Чазовские откровения и прежде накатывали, подобно приливной волне.       Выдающиеся щёки Чаза Макмануса покрыты густой щетиной и даже как будто слегка — самую малость — теряются за ней. Под глазами — чёрные мешки, веки покраснели, а кожа лица — наоборот, бледная, как будто восковая, с отдельными горячечными пятнами и крупными каплями проступившего пота. Волосы намокли и слиплись, наволочка под головой совершенно сырая. Фил отходит к шкафчику, где у Чаза хранится бельё, и достаёт оттуда махровое полотенце. Осторожно убирает подушку из-под головы Чаза и, скатав полотенце в рулетик, кладёт на освободившееся место. Подушку он выносит на крыльцо, просушиться, на ходу сдирает наволочку и закидывает её в корзину для грязного белья в ванной. Чуть позже он всё постирает в той странной колымаге, которая могла считаться стиральной машиной только разве в молодости бабушки Чаза.       Отчего-то Фил уверен, что Чаз не заразен. Может быть, потому, что в участке никто ничего не подхватил от него. Нина сегодня даже заезжала проверить Чаза, посидеть с ним — как бы чего не случилось, он ведь один живёт. Фил думает, что Чаз нравится Нине. Насчёт того, нравится ли Нина Чазу, Фил пока точно не знает, но раз он подпустил её настолько близко, значит, нравится. Так вот, Нина в полном порядке тоже, хотя обычно весьма щепетильно относится к своему здоровью. Служебный роман? Фил тихо фыркает. Твой друг ещё совсем недавно лежал в бреду, а ты фантазируешь, что у него за отношения с симпатичной коллегой.              — Я тебе никогда не рассказывал, кажется.       Вроде бы, Чаз говорит это вполне разумно. Фил откладывает книгу Фарли Моуэта, которую нашёл на одной из полок в гостиной.       — О чём?       — Когда отца нашли в том баре в Северной Дакоте… его глаза были жёлтыми.       — В каком смысле? Белки?       — Нет, Фил. Сами глаза, радужки. Но потом они постепенно стали обычного цвета, голубого. Когда он умер окончательно.       Ну вот. История обрастает новыми подробностями, но Фил не уверен, действительно ли это то, что вспомнил Чаз, или просто его талант к рассказыванию баек.       Чаз отворачивается.       — Чаз…       — Это не бред, Пёс.       — Я знаю, — спокойно говорит Фил. — Спасибо, что рассказал.       — Фил. — Чаз снова поворачивается так, чтобы видеть друга. — Если мои глаза станут жёлтыми… не бойся. Я никогда не трону тебя.       — Что за фантазии…       Фил смущён, Чаз очень остро это ощущает. Он ощущает много такого, чего не чувствовал прежде. Так странно. Ведь оно всегда было рядом, протяни руку и возьми — а он не пользовался этим. Вот и Фил не пользуется тоже. Он пёс, понимает Чаз, он не нарушит закон. А дед? Ведь он охранял закон тоже… Дед охранял не закон, дед охранял территорию.       Что-то внутри переворачивается, но, как ни странно, встаёт при этом на свои места.       Карта на стене.       — Чёрная луна, — шепчет Чаз, одновременно понимая огромность смысла этих слов и невозможность объяснить это Филу. Но Мэнни Аяла понял бы.       Мэнни Аяла.       Чаз с трудом поднимает руки и долго всматривается в ладони. Если ими поводить, они становятся чёрными и полупрозрачными, а звуки в это время глохнут, словно весь мир отгородили подушками. Если Чаз заразился от Мэнни Аяла, только однажды заглянув в крошечную комнату, то почему Джордж нет? И Пёс? Чаз косится в сторону Фила. Нет, этот в порядке. Значит, только я и Мэнни.       Чаз не знает, что на другом конце города есть третий.              

*

             Розововолосый, думает Стивен Шварц. Может быть, это и есть тот самый чужак? Тот парень с поминок. Он не похож на беглого преступника, но только идиот думает, что те, за кем охотятся специальные агенты, похожи на беглых преступников. Поэтому агент Милошевич и обратился к Стивену.       Стивен подходит к своему старому писчему столу и начинает рыться в ящиках. Один, другой. Всё, вроде бы, в порядке. Всё в видимом порядке. Нет, не здесь. Где же карточка? Вот она, чуть помялась.       Стивен вглядывается в отпечатанный текст и понимает, что не может разобрать ни слова. Буквы или, может быть, это цифры — всё слилось в непонятную тарабарщину знаков.       Волосы на затылке шевелятся, дыхание перехватывает.       Стивен зажмуривается, затем открывает глаза.       В его руках — визитка компании, занимающейся строительством и ремонтом.       А плеер до сих пор тут. Лежит на столе.