Семь шагов за гранью

      В большом рекреационном зале сегодня тихо — пациенты клиники разбрелись кто куда: кто-то жмётся в уголке, кто-то оккупировал диванчики, кто-то лежит прямо на ковре, листая журнал. Картинка напоминает немного детский сад, только вместо детей здесь исключительно взрослые люди.       Сегодня Келли наконец решает подойти к Борису Левеллу, как обычно, низко склонившемуся над планшетом, лежащим прямо на коленях у художника. Левелл и прежде удостаивал его пронзительными взглядами время от времени, так что Келли пришёл к выводу, что, возможно, знаменитый рисовальщик не против поговорить.       Левелл сидит у окна так, чтобы свет удобнее падал на листы альбома, его фигура, скрючившаяся на пуфике, кажется сама по себе одним из типичных Левелловских образов: несколько гротескная, но идеально прорисованная и безупречно анатомически выстроенная. Келли подходит к Левеллу и останавливается, давая знать, что вот он, рядом. Левелл чуть кивает, и Келли, пододвинув второй пуфик, садится рядом. Некоторое время они молчат. Левелл сосредоточен на рисунке, Келли смотрит в окно. День сегодня пасмурный, хотя и без дождя.       — Посмотреть хотел? — буркает Левелл, не поворачивая головы.       Келли застигнут врасплох.       — Ээээ… да! — отвечает он наконец.       — Ну смотри! — Левелл отрывается от работы, закрывает альбом и грубо пихает его в руки Келли. — Смотри, смотри!       — С начала?       — С начала!       Келли открывает альбом. Рисунки выполнены тонко отточеным карандашом, без использования ластика, всё с первого раза. Никакого деления на прямоугольники и квадраты, сцены просто следуют одна за другой. Келли листает альбом и чувствует, как внутри что-то сжимается, а к горлу подкатывает тошнота. Дэвелл рядом саркастически хмыкает.       — Ну что, хороша история, а? — наконец спрашивает он.       Внутри у Келли — противоборство чувств.       — История жуткая, — говорит он через силу. — Но рисовка… рисовка гениальна.       Он думает, что теперь ему это не развидеть.       — Я знал, что ты оценишь. — Сероватая рука хлопает Келли по предплечью, заставляя содрогнуться. — Кстати, хочешь мне попозировать? Не здесь, в моей комнате. У тебя хороший типаж.       — Мне показалось… что я нечто противоположное тому, что вы рисуете, — умудряется выдавить из себя Келли, всё ещё под впечатлением от увиденного.       — Хороший художник должен уметь рисовать всё, — не моргнув глазом отвечает Левелл. — К тому же я сумасшедший. Сумасшедшим не надо думать о морали, — тут Левелл хихикает. — Сумасшедшие могут орать в небо всё, что им приходит в голову. Разговаривать с Богом напрямую.       — Это у вас тут разговор с Богом? — кивает Келли в сторону альбома, просто потому, что фраза напрашивается сама собой. Левелл снова хмыкает и снова хлопает его по предплечью.       — Почему нет? Бог создал всё. — Он открывает альбом наугад, попадая как раз на страницу с набросками кошмарно тучных женщин. — Заметь, — тычет Левелл пальцем в рисунок, — это всё вовсе не как в работах у Руди Мюнца, «Пышка» и всё такое. Жир, когда накапливается, начинает оплывать вниз под действием гравитации. Мадамы у Мюнца, вероятно, существовали в условиях невесомости.       — Господи, — бормочет Келли.       — А что ты хотел? Есть реальность и есть условия. Так уж мир устроен.       Они замолкают, думая каждый о своём. В рекреационной тихо, слышен только шорох переворачиваемых страниц тех, кто читает, и тихий шёпот Жёлудя, раздающего приказы своей желудевой армии.       — Пару лет назад я смотрел передачу. — Келли сглатывает. Зря он начал об этом. Неуместно. Ну ладно. — Там говорилось, что вас признали мёртвым…       — Да? — Левелл встряхивается, словно проснувшись, и с любопытством смотрит на Келли на удивление ясными глазами. — Забавно, а я и не заметил, что помер! — теперь он уже не хихикает, а смеётся. — А Май там была? Показывали?       — Май? — тупо переспрашивает Келли.       — Жена моя.       — Ааааах, да! Да, показывали.       — И как она?       — Она… кажется, сказала что-то вроде того, что место в её сердце даже спустя все эти годы, принадлежит вам…       — Да нет, — отмахивается Левелл. — Как выглядит-то? Похудела небось?       — Н-ну… — Келли пытается сообразить. — Н-нет. Вроде бы даже наоборот.       — Аааа, скорбь-печаль, чаи с подружками и печенюшками… — Взгляд рисовальщика внезапно становится мечтательным.       — Я не знаю, — честно отвечает Келли. — Я тогда не сильно обращал внимание на это. Знаете, меня больше ваше творчество всегда интересовало, чем личная жизнь.       — А вот это зря… — Теперь Левелл начинает тереть подбородок своими серыми пальцами. — Май, её полное имя — Майоран, отец был шеф-поваром в ресторане, хорошем, и я помню, что на старых семейных фото она всегда была такая пухлявенькая. Потом скинула, а теперь, ты говоришь…       — Нну, до ваших рисунков ей очень далеко! — устало отзывается Келли.       — Конечно! Это же не с натуры! — Левелл смотрит на Келли так, как будто тот сказал заведомую глупость. Барабанит пальцами по планшету. И неожиданно провозглашает: — Знаешь что, пойду-ка я домой!       — Аа, ну хорошо! — Келли даже по-своему рад. От Левелла расходятся какие-то невероятно мощные подавляющие волны, и он не знает, может ли ещё оставаться рядом с этим человеком следующие несколько минут.       — Ты не понял, — бросает строгий взгляд на Келли художник. — Я домой пойду. Посмотрю, как там Май. Правду ли говорила про местечко в сердце. Может, она и печенья напекла.       Голова у Келли начинает идти кругом.       — Вы пойдёте к… доктору Ван Дамму? — осторожно спрашивает он.       Левелл широко улыбается. Все зубы — крупные, желтоватые — у него на месте.       — Нет, мой юный друг. Я пойду домой. В самый Саутенд-он-Си.       — Но… как?       — Главное условие, если хочешь вернуться туда, откуда пришёл — идти туда ровно той дорогой, как ты попал сюда, только в обратную сторону. И не оглядываться. Так что я пойду, мой добрый вестник, прости, что так и не узнал твоего имени за всё это время, но мне было не интересно. Тут остались несколько чистых альбомов, можешь их использовать. Мне они без надобности. И пожелай мне доброго пути.       — Доброго пути вам! — послушно произносит Келли.       Борис Левелл встаёт с пуфика и покидает рекреационный зал.       Альбом и планшет так и остаются лежать на полу возле пуфика, никто не притрагивается к вещам художника, Келли подозревает, что из суеверия. Позже сестра Муроу унесёт альбом и отдаст его доктору Ван Дамму, который положит его к остальным альбомам Левелла в сейф.       Самого Бориса Левелла ни в лечебнице Св. Елизаветы, ни в Олдере, ни вообще в этом мире никто больше не видел.