Клетка с видом на сад

Темнолесье — это были не времена года, а состояние души. Воздух стоял влажный и колючий, трава прибита инеем, а озеро, чёрное и зеркальное летом, теперь стало свинцово-серым, неподвижным и холодным, как сама смерть. Идея родилась в голове Эвелин внезапно, как острая ледяная игла. Не мысль, а порыв. Порыв сбежать не только от дома, но и от собственной кожи, от этой удушающей тяжести, что давила на грудь с каждым днём, проведённым под взглядом брата. С такими ощущениями девушка встала с кровати. В окне мелькала всё та же серость. Ноябрь отдал свои бразды правления декабрю, но снег так и не торопился ложиться на землю. А ведь Эвелин так любила снег. Завтрак прошёл в напряжённом молчании. Чарльз поглядывал на девушку время от времени, отрывая глаза от кипы писем на своей части обеденного стола. — Губернатор прислал нам приглашение на рождественский бал, — монотонно произнёс мужчина, не отрывая глаз от писем. Девушка оторвала скучающий взгляд от тарелки с овсянкой на воде и с восторгом посмотрела на брата: — Правда?! Мы едем на губернаторский бал?! — восхищённо начала она. — Не шутишь? — Эвелин, я никогда не шучу. Будь сдержаннее, — холодно произнёс Чарльз. Девушка тут же поникла. — Прости, братец, — пробурчала Эвелин и продолжила ковырять овсянку. — Лорд Гриффит хочет увидеться с тобой на этом балу. Он дал понять, что его не смущают… мелкие недостатки твоего воспитания. Считай, тебе повезло, Эви. В твои годы и с твоей репутацией затворницы — это блестящая партия. — Так я еду туда только для этого? — произнесла девушка. В её тоне чувствовалось разочарование и предательство. Чарльз перевёл на неё усталый взгляд, и Эвелин сразу всё поняла. Тихо, сжав кулаки, она выпалила: — Мои недостатки? Мою репутацию? Ты говоришь об этом, как о продаже племенной кобылы. Он вдвое старше меня, и все знают, как он обращался с леди Элинор. В голосе Чарльза проступила волна холодного раздражения: — Сентиментальности! Леди Элинор была истеричкой. Ты же сильная. Ты справишься. А его возраст — гарантия стабильности. Через несколько лет ты будешь полновластной хозяйкой его состояния. И наконец у нас появятся нормальные связи. Её голос задрожал от ярости и беспомощности: — Я не «справлюсь». Я не хочу этого. Я не хочу его. Ты не можешь просто… продать меня! Чарльз встал, его лицо исказилось. Он подошёл слишком близко. Его голос стал мягким, ядовитым: — Продать? Я спасаю тебя, глупенькая. Спасаю от одиночества, от нищеты, от тебя самой. Кто ты такая без меня? Девочка, заигрывающая с собственным слугой? Она побледнела, словно он ударил её. Чарльз придвинулся ещё ближе, его дыхание коснулось её щеки. Он заговорил шёпотом, полным ложной нежности и угрозы: — Я всё вижу. Как ты на него смотришь. Это должно прекратиться. Брак с лордом Гриффитом — стена, которая оградит тебя от твоих же низменных порывов. Это к лучшему. Поверь мне. Я всегда знаю, что для тебя лучше. Или… — Он отдалился, и его взгляд стал ледяным. — …или тебе придётся вспомнить, кому ты обязана жизнью. И чем может обернуться непослушание. Для всех. Понимаешь? В его голосе, когда он произносил «для всех», прозвучало нечто большее, чем простая угроза рабу. Это было обещание. Он смотрел на неё не как брат, смотрящий на сестру. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое она видела у лорда Уэлфорда за обедом. Эвелин отшатнулась, но он уже отвернулся, и лицо его снова стало непроницаемой маской. Угроза висела в воздухе прозрачно и невыносимо. Он намекал на Элайджу. На то, что может с ним сделать. Эвелин отступила к двери, её переполняла смесь ужаса, оскорбления и абсолютной, бездонной безнадёги. Она выдохнула почти беззвучно: — Ты не брат. Ты тюремщик. И она выбежала.

***

Она выбежала из дома в своём тонком шерстяном платье тёмно-синего цвета, без плаща, без шали, и побежала к озеру не оглядываясь. Её аккуратно собранный пучок распустился на бегу. Пару раз девушка спотыкалась и теряла равновесие, но каким-то чудом не падала и продолжала бежать. Чуть меньше чем через месяц её буквально насильно выдадут замуж. За мужчину, который свёл с ума свою бывшую жену. Из глаз Эвелин градом текли слёзы. Подбежав к берегу, она зареванными глазами осмотрела мёртвую гладь озера и осторожными, но уверенными шагами стала спускаться в воду. Прямо в платье. Не снимая туфель. Первый шаг — в ледяную жижу у берега. Платье мгновенно потемнело, тяжёлой ледяной хваткой обвив ноги. Ноги начало сводить от адского холода, но девушка продолжала идти. Дыхание перехватило, тело содрогнулось одним мощным, неконтролируемым спазмом. Погрузившись уже по грудь, она внезапно услышала топот и тяжёлое дыхание. — Остановись, — его голос прозвучал резко. Она не обернулась. — Это безумие, Эвелин. Девушка промолчала, но всё же обернулась на мужчину. Её красные заплаканные глаза посмотрели в его. И сердце сжалось. Сейчас на него смотрела не леди Эвелин, а маленькая, несчастная девочка, которую хотелось оберегать. Элайджа не думал. Он сбросил кафтан и рванул вперёд. Холод ударил в его собственные ноги, как удар обухом, но он уже настиг её, обхватил за талию. Ткань платья, намокшая, смерзшаяся, тянула её вниз, как саван. Лицо её исказила гримаса чистого, животного шока от холода. Она не кричала. Глаза, широко раскрытые, смотрели не на него, а сквозь него, в какую-то иную, ледяную реальность. Он выдернул её из воды с силой, от которой хрустнули суставы. Она не шла. Он поднял её на руки и понёс на берег. Платье, тяжёлое, как свинец, хлюпало и лило воду. Дрожь била её так, что казалось, она рассыплется на части. Зубы выбивали дикую, неровную дробь. — Зачем?! — прошипел он, и в его голосе был не гнев, а ужас. Глухой, звериный ужас от того, как легко, как просто она шагнула к краю. — Ради всего святого, зачем?! Она прижалась щекой к его мокрой, но горячей груди. Взгляд её был нечитаем. Не поднимая головы на мужчину, который продолжал нести её, она произнесла: — Не могу больше, — выдохнула она, и губы посинели. — Не могу дышать в этих стенах. Не могу… быть его сестрой. Лучше здесь. Лучше быстро. Чем медленно задыхаться в его… в его «любви». Он замер. Его руки, сжимавшие её, сжались чуть сильнее. Эти слова, вырванные холодом и отчаянием, были прямым признанием в том, о чём он только догадывался. Это была не прихоть. Это была попытка побега. Единственный выход, который она увидела. И он понял. Он понял это каждой клеткой своего существа, познавшего неволю. Понял желание предпочесть чистый, мгновенный конец — грязному, бесконечному заточению. Его собственная ярость ушла, оставив после себя пустоту, заполненную только ледяным ветром и её прерывистыми, хриплыми всхлипами. Он не стал говорить. Не стал уговаривать. Он сделал единственное, что мог. Он медленно, преодолевая сопротивление её дрожи, наклонился. И прикоснулся. Не губами. Даже не ладонью. Он прикоснулся лбом к её лбу. Это был жест дикаря. Жест зверя, признающего своего раненого сородича. Жест, в котором не было ни страсти, ни утешения. В нём было молчаливое признание: Я вижу твою боль. Она равна моей. Ты не одна. Её веки дрогнули. Взгляд, блуждавший где-то далеко, наконец сфокусировался на его лице, так близко от её собственного. Она увидела в его глазах не жалость, не гнев. Она увидела тот же самый лёд, тот же самый безмолвный крик. И в этом было спасение. — Не сегодня, — проговорил он, неся её обратно к дому, который был для неё тюрьмой, а для него — местом службы. — Этой смерти я тебе не дам. И в его словах не было приказа хозяина. Это была клятва равного. Клятва человека, который сам искал быстрый конец, но теперь, имея на руках другую такую же сломленную душу, находил в себе причину отвергнуть смерть. Они понесут этот ад дальше. Но теперь — вместе. И в этом прикосновении лба ко лбу была запечатана их странная, уродливая, но нерушимая связь.