Клетка с видом на сад

Прошло два месяца после того рокового дня. Последние дни перед отъездом Чарльза были наполнены электрическим напряжением. Он, поглощённый какими-то срочными финансовыми махинациями в городе, метался по кабинету, отдавал резкие приказы и наконец объявил, что распускает почти всю прислугу на время весеннего праздника. — Пусть поблагодарят господа за мою щедрость и проведут время с семьями, — сухо пояснил он, хотя истинной причиной была банальная экономия. В доме, обычно полном призрачных шагов и шорохов платьев, воцарилась невероятная, пугающая пустота. Остались только старая, глуховатая кухарка Агафья да Марта, которая теперь смотрела на происходящее с видом главного заговорщика, терпящего дурацкие проделки молодёжи. И эта пустота освободила их. Первые часы они просто ходили по дому. Не крадучись вдоль стен, а по центру коридоров. Рука Элайджи лежала на талии Эвелин открыто, без страха, что из-за угла появится горничная с бельём или сам Чарльз. Они заходили в бальный зал средь бела дня и, не включая света, кружились в медленном вальсе под тишину. Их смех, обычно приглушённый, теперь звенел в пустых залах, отражаясь от потолков. Марта, застукав их в библиотеке — Эвелин сидела в кресле, а Элайджа у её ног на ковре, его голова лежала у неё на коленях, пока она читала ему вслух, — лишь хмыкнула. — Только ковёр не запачкайте, — бросила она, пряча улыбку, и удалилась, оставив дверь приоткрытой — не для подслушивания, а для того, чтобы слышать, если что. Они готовили вместе на кухне, к ужасу Агафьи, которая ворчала, что благородной леди негоже возиться с тестом, но в итоге с удовольствием уплетала их корявое, пресное печенье. Элайджа, с закатанными рукавами и мукой на щеке, ловил на себе взгляд Эвелин и чувствовал себя не слугой, а хозяином этого маленького, временного мира. Вечерами они не прятались. Они сидели в гостиной у огромного камина. «Чарльз бы умер от ярости, узнав, сколько дров они пустили на "пустую комнату"», — думала Эвелин. Она играла на рояле, а он лежал на медвежьей шкуре рядом и просто смотрел на неё, на игру света огня на её лице, на её руки. Иногда она оборачивалась, ловила его взгляд, и её пальцы сбивались с ритма, но она только улыбалась и начинала снова. Они разговаривали. Обо всём. Он рассказывал ей о лесе, о звёздах, о том, как он их видит и чует. Она — о книгах, о мечтах увидеть море. Они строили планы, невозможные и прекрасные, зная, что это всего лишь игра в «если бы», но позволяя себе в неё играть. И конечно, была близость. Теперь не украдкой в конюшне. Они могли просто взять за руку и повести в её спальню. Дверь не запиралась на ключ. Они знали, что их не потревожат. Их любовь теряла оттенок запретного плода и обретала простую, ясную сладость взаимного желания и полного доверия. Он учился нежности, а она — силе, скрытой в его сдержанности. Их тела узнавали друг друга без спешки, без страха, наслаждаясь самой возможностью быть, а не торопиться. Однажды Марта зашла к Эвелин утром и застала их спящими. Элайджа лежал на спине, а Эвелин спала, прижавшись к его боку, её рука лежала на его груди. Марта постояла секунду, потом накрыла их сбившимся одеялом и тихо вышла. В её сердце, ожесточённом годами службы в этом доме скорби, шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно. «Хоть бы это продлилось, — подумала она. — Хоть бы этот дурак провалился в городских делах надолго». Эти несколько дней были как пузырь из другого времени, влетевший в мрачное Темнолесье. Они жили не как графиня и её страж, а просто как Эвелин и Элайджа. И в этом простом существовании, в этих открытых взглядах и неприкрытых прикосновениях, они понимали, какой могла бы быть их жизнь. Понимали с такой ясностью, что возвращение Чарльза и старого порядка начинало казаться не просто неприятным, а немыслимым, невыносимым кошмаром. Эта передышка не просто дала им возможность быть вместе. Она открыла им глаза на то, чего они лишены.

***

В день перед приездом Чарльза Элайджа колол дрова, потому что дровница была пуста. В это время Эвелин сидела в библиотеке и перебирала стол, который уже всю неделю был завален различными бумагами. Чарльз сидел в этом кабинете, а не в своём. Перебирая бумаги и откладывая его документы в одну стопку, девушка заметила в этом хламе перечёркнутые листы. Красивый, каллиграфичный почерк брата она узнала сразу. Это были стихи. Её брат писал стихи какой-то девушке? — пронеслось в мыслях у Эвелин. Может, поэтому он так часто уезжал из поместья? Взяв один смятый лист в руки, девушка начала читать. Не смею розу сорвать в огороде, где стражем ходит ревности дракон, но аромат её в ночной свободе мой дух пленяет, трепетен и вон. Её роса — как утренние слёзы на лепестках запретной чистоты. Мои все помыслы, все грёзы в её бутоне спрятаны, как свиты. О, если б губы, что читают псалмы, коснулись не молитвенного листа, а этой плоти, что под шёлком алым, как мрамор, холодна и не проста… Тогда б, причастившись едва уста, я стал и грешник вечный, и храм. И пальцы, что вяжут невинный узор, в моём бреду скидают покровы: скользят по атласу ночных краёв, где тайный рай затаил свои зовы. Там изгиб, что Эдем в себе схоронил, там высь холма и ложбины святые… О, Боже! Прости кощунственный пыл, что рифмы слагает в кощунства иные… Эвелин тяжело сглотнула. Перевернув лист, продолжила читать. Когда в гостиной при свечах твой голос тихий раздаётся, и палец, обручальный знак минуя, вяжет иль вернётся к листу, где Байрон говорит о страсти, что его томила — во мне тотчас весь мир молчит, лишь мысль одна, как ось, застыла: что этот локон, с шеи спав, что эта шейка стройной линией всем прочим взорам недоступна. В святыне братской равнодинны. Мне одному принадлежат. Как тайный долг, как скрытый клад. Но долг — есть цепи бремя, клад — наследье, что не смеют тратить. И я, в бездействии стократ жестоком, должен лишь страдать. И наблюдать, как тень от лампы скользит по щеке, по губам… И слышать в сердцебиеньи спазмы. Мольбу невыразимым устам. О, если б демон или бог, иль рок, что нам одно дал лоно, дозволил снять сей строгий шог, чтоб чувств признаньем беззаконным не осквернить родную кровь, а очистить её в любви… Но нет. Мой удел — вновь и вновь хранить в груди огонь живой, твой образ — в глубине зрачка, и быть тебе не женихом. Не мужем… но — до скончанья века твоим покорным… и… ничем. Закончив читать, девушка ужаснулась. Разбросав листы обратно на стол, она помчалась прочь из комнаты. Её обитель был осквернён. Её родной брат был влюблён в неё.