Вечно трепетное море

Штормовые волны сегодня достигали небывалого размаха, обрушивали пенные валы в бухту по ту сторону дамбы и уже оттуда, присмирев, катились к береговой стене. Возле самой дамбы в мутной серой воде вперемешку с соломой, обрывками сетей и черными водорослями мотыляла кишками половина старой рыбачки, и в грязно-розовом водовороте пены вокруг ее торса кишела и щелкала клешнями морская не-жизнь, старалась урвать себе чужое. Когда шторм ослабел, Людвиг прошелся по верху дамбы, пинком отбросил отрубленное щупальце и спрыгнул на мокрый откос. Пошевелил труп носком сапога. Погибшая отличалась крупным телосложением; когда Людвиг развернул ее торс, заканчивающийся рваными лохмотьями, дородное тело под обрывками одежды пришло в движение, словно в разорванной грудной клетке копошился клубок угрей. В этот клубок он и выстрелил – на шинель брызнули ошметки плоти и слизь. Грязное серое море, зажатое в тисках волнорезов, вскипело извивающимися щупальцами. – Заканчивайте с этим. Его люди принялись поливать волнорезы из огнеметов. За спиной шипела вода, воняло горючим жиром, пронзительно скрежетала и стонала, заканчивая свое существование, не-жизнь. И над всем этим однообразно грохотали волны – древнее море упорно продолжало ломиться сквозь каменные заслоны, равнодушное к попыткам людей очистить побережье от тварей. Вдоль промысловых сараев у начала дамбы безликой серой цепью стояли притихшие рыбаки – ждали, пока умиротворцы закончат свою работу. Жалобно причитали немолодые усталые бабы, подруги покойной. На этом участке побережья не-жизнь не показывалась несколько месяцев, но старых рыбачек нельзя было провести: еще до начала шторма они осаждали управу с жалобами, что две из двенадцати лодок не вернулись с лова. Конечно же караульный, ленивый мужик, гнал их прочь, пока в бухту не вернулась пропавшая лодка, полная крови. Когда Людвиг приблизился к цепи, перед ним расступились послушно и безмолвно: как и всегда, люди торопились убраться подальше от шинелей и шлемов умиротворцев. И только когда уже подали карету и он поставил сапог на подножку, за спиной прошелестело: «Только ведь год назад проводили Обряд».

*

– Да, год назад, – согласился он уже в кабинете, сбросив на руки адъютанту шинель и высокие, до локтей, перчатки, с облегчением стянул шлем. Пригладил встопорщенный ежик мокрых волос и выложил на стол «Болтер». Уникальное имперское оружие на кристаллах было разряжено в хлам. Кожа зудела: маска в виде стилизованной морды Зверя облегала голову плотно, как противогаз, но по приказу кайзера лица членов отряда умиротворения полагалось скрывать везде за пределами военного корпуса. Рядом с протяжным вздохом облегчения стащил свой шлем обер-лейтенант, почесал вспотевшую шевелюру. Людвиг сделал знак запереть дверь в кабинет, они опустились в кресла и закурили. – И что это значит? Не-жизнь становится сильнее? Плодится быстрее? – Наглее она становится. – Людвиг выпустил кольцо дыма и исподтишка кивнул на адъютанта, беззвучно возившегося с бумагами у второго стола. Не стоило молодежи слушать их усталые упаднические речи. Адъютант был розовощеким, полным и близоруким; он уже почти перестал упрашивать Людвига брать его в рейды, потому что тот всегда отказывал. Жалел. – Люди видят в этом плохой знак. Близятся, мол, последние времена. Про это кричали на забастовке грузчиков, когда те отказались разгружать баржи. В церкви литейного завода спятивший священник сказал… – Такое бывает, – прервал обер-лейтенанта Людвиг. – Сколько я этим занимаюсь, люди твердят про последние времена, но я слышал от стариков, что обряда никогда не хватало на все пять лет. Не-жизнь всегда появляется раньше. Но нам это только на руку, верно? Они осторожно помолчали. Не о чем было говорить – если бы не-жизнь появлялась по расписанию, умиротворцам светило бы отправиться на южный фронт, как и остальным войскам. Однако чудовищам было плевать на традиции, спорадические атаки все равно случались, и в чем-то лейтенант был прав – в этом году твари разбушевались, как никогда. – Крикунов и кликуш, конечно, задержали? – Покой столицы превыше всего, – с кривой улыбкой подтвердил обер-лейтенант, и они чокнулись стаканами, предусмотрительно наполненными адъютантом. Вытянули ноги к камину; Людвиг позволил себе прикрыть глаза. Дальше пили в молчании – говорить было в общем-то не о чем. Каждую осень кто-нибудь выкликает про последние времена. Только после второго стакана Людвиг отпустил обер-лейтенанта и нашел в себе силы заняться отчетом. Рейд не был удачным. Стоило ждать проверки. Из штаба он вышел глубоко за полночь через один из секретных ходов. Немного постоял в узком каменном переулке неподалеку от рынка, любуясь на военный плакат “Бей мутантов-”колесников”!” и вдыхая запахи рыбы, тины и помоев, и пошел искать экипаж.

*

Лошадь неспешно цокала копытами по мостовой, колеса стучали по камню. За окнами город тонул в тумане, густом и желтом, как гороховый суп; вокруг цепочки фонарей туман превращался в дрожащие шары света. На мокрой набережной, опустошенной вечерним штормом, не было ни нищего, ни попрошайки. Покачиваясь на сиденье экипажа, Людвиг думал о том, как формален его штатский маскарад. В городе был введен комендантский час, и если патруль и не останавливал одинокого ночного извозчика, то лишь потому, что не сомневался, что право на проезд у пассажира наверняка есть. Цокот копыт изменился – карета въехала под триумфальную арку. Людвиг почувствовал сухость во рту, непроизвольно погладил полированную рукоять “Болтера” и, усмехнувшись, прижался виском к стеклу. Даже сквозь плотный туман можно было рассмотреть скульптуры: Зверь скалил клыки, кариатиды в виде поверженных им сирен смотрели пустыми глазами; скульптор натуралистично изобразил рваные хвосты и вывалившиеся рыбьи потроха. Ниже сирен темнела глубокая выщербина. Здесь в кортеж умиротворцев однажды швырнули бомбу. Людвигу повезло, а прежний адъютант развесил свои кишки по цоколям триумфальных колонн. Когда арка осталась позади, Людвиг убрал руку с кобуры и упрекнул себя за мнительность. Если так реагировать на все места в городе, где ему грозила смерть, то пора менять службу. За городским шлагбаумом звук копыт снова изменился, Людвиг привычно узнал чавканье разъезженной сельской дороги. За окном в сменившем прибрежный туман мраке потянулся редкий лес. Теперь можно было бы и прилечь – путь предстоял долгий. Но Людвиг до самого конца ехал сидя, от всякого толчка рывком выдираясь из серого марева полусна, и снились ему отрубленные щупальца, поглаживающие подошву его сапога.

*

Особняк смотрелся обманчиво пустым и холодным. Людвиг прошел через анфиладу немых темных комнат, толкая перед собой тяжелые двери, и за последней его окутали приглушенный свет и тепло. При его появлении фрау Брунхилд подняла голову. – А вот и вы, мессир! Мы волновались: барометр показал страшный шторм!.. Дождь лил так, что с чердака натекла лужа, стены дрожали, а в западном коридоре от ветра лопнуло стекло. Не знаете, многих ли поубивало?.. – Немало. Фрау, уже слишком поздно. – Людвиг взглянул на мерно тикающие часы. – Вы нарушаете режим. Почему Анжела еще не в постели? – Прошу прощения. – Фрау уронила вышивание. – Но барышня наотрез отказалась возвращаться в свою комнату. Думаю, ее беспокоило ваше отсутствие... Или шторм... Людвиг приблизился к столу. Девушка, на которую он смотрел, не повернула головы – так и сидела в молчании, сложив на подоле руки и глядя перед собой. Он видел кружевной капор, завитый черный локон и щеку, золотую в свете лампы. Не обращая внимания на кудахтанье фрау, он прикоснулся к щеке раскрытой ладонью. Кожа была гладкой и нежной на скулах, однако над верхней губой его палец нащупал неровность. Фрау Брунхилд поперхнулась под его взглядом. – Барышня не ухожена, – сказал Людвиг, и компаньонка побледнела. – За что я вам плачу? – Простите, мессир, – пролепетала она, поднимаясь из-за стола. – Мы делаем это каждое утро. Но к вечеру опять прет, как у всех южан. Герр Нильсон, мой супруг, говорит о таких, как... – ...она, – тихо подсказал Людвиг, и его предостерегающий шепот повис под абажуром лампы, как лед под скатом крыши. – Держите себя в руках. А это необходимо убрать. Фрау захлопнула рот. – Я немедленно подготовлю ванную комнату. – Не стоит. Справлюсь сам.

*

Огромная ванна на массивных ножках в виде звериных лап была наполнена до краев. В топке титана гудело пламя, горячая вода с брызгами вырывалась из крана, но в помещении все равно было холодно – промозглой комнате требовалось время, чтобы прогреться. Пена была везде: на полу, на стенах, на волосах погруженной в ванну девушки. Искусственная завивка распалась и стало заметно, какие они длинные и блестящие. Пряди стелились по воде, как плети черных водорослей. – Вот так, – пробормотал Людвиг, осторожно скобля опасным лезвием намыленную щеку. – Так, конечно же, лучше, и так будет впредь. Чтобы никто ничего не понял. Чтобы никто тебя не узнал… и не задавал неудобных вопросов. Анжела безучастно смотрела перед собой и не дрогнула, когда он перешел к горлу, только пальцы, покрасневшие от горячей воды, сжали край ванны. Пена, которую Людвиг небрежно стряхивал с бритвы, оседала на краях ванны и изразцовой стене. Он задержал на ней взгляд – и некстати вспомнил, как пенилась на гальке окровавленная морская вода вперемешку со щепками, обрывками снастей и водорослями, и как из этой вонючей пены навстречу его солдатам тянулись щупальца и клешни. Кран плюнул кипятком; брызги зашипели, попав на раскаленный титан. У Людвига дрогнула рука. На коже немедленно расцвел алый порез. Людвиг выругался. Упущенное им лезвие булькнуло, уходя в воду, и зазвенело по дну ванны. – Чтоб тебя. – Он торопливо засучил рукава и принялся шарить в поисках бритвы, скрытой клубами пены; и все равно замочил рубашку, конечно же. – Не шевелись, прошу. Не хватало еще что-нибудь поранить. Пальцы, сжимающие края ванны, побелели от напряжения. Анжела повернула голову в его сторону. Это было так необычно, что он замер, завороженно вглядываясь в лицо, порозовевшее от горячей воды. Мокрая черная прядь пересекала его наискось; большие, выпуклые и зеленые, как у речной русалки, глаза смотрели в упор. «Прямо как раньше», – подумал он, чувствуя, как колотится сердце. Бритва по-прежнему находилась где-то на дне. Каждый из них имел на нее равные шансы. – Не вздумай, – на всякий случай предупредил он. Протянул руку, намереваясь поискать под ногами Анжелы. И, разумеется, не нашел. Вместо того, чтобы сидеть смирно, Анжела разжала пальцы и, оттолкнувшись от краев, с плеском рухнула на спину – так, что весь пол окатило мыльной водой. Выругавшись, мокрый Людвиг продолжил шарить под ней. И шарил, пока Анжела с силой не стиснула его руку ногами. «А, чтоб тебя», – повторил он про себя, испытывая невероятную злость, обреченность и беспомощность – потому что вместо бритвы его ладонь вжалась в пах. Он чувствовал горячий лобок, покрытый жесткими волосами, нежную мошонку, крупный невозбужденный член. Когда «Анжела» пошевелила ногами, член перекатился влево, словно прося обхватить его сильней. Искушение было невыносимым. Вместо этого Людвиг влез в воду едва ли не по плечи и все-таки нашел бритву – та оказалась опасно зажата между стенкой ванны и голым твердым бедром. – Надеюсь, ты не позволяешь себе так развлекаться со старой ведьмой, когда она тебя моет, – сказал он, тряся мокрой рукой. – Иначе я, честное слово, убью вас обоих. Ты даже не представляешь, как сильно мне иногда этого хочется. Особенно в такие дерьмовые ночи, как эта. На всякий случай Людвиг подождал – но «Анжела» по-прежнему молчала, глядя перед собой. Голые красные колени торчали из воды; порез на шее лениво сочился кровью, веки набрякли, зато таких безукоризненно выбритых щек в столице пришлось бы поискать. Не в силах дальше смотреть в очень усталое, очень сонное юношеское лицо, Людвиг подался вперед – и уткнулся носом в мокрые волосы. Вдохнул запахи горячего титана, мыла, воды из старых труб, через которые пробивался запах молодой теплой кожи, и прикрыл глаза. Вроде бы на мгновение – но показалось, прошла целая вечность. Он позволил себе поцеловать порез на шее, прежде чем, резко отстранившись, поднялся на ноги. – Прости меня. – Он потянулся за полотенцем: пора было завершать эту дурацкую выходку, все это несвоевременное ночное мытье-бритье, продиктованное не столько его фальшивой заботой и пьяным самодурством, сколько безысходностью и стыдным желанием быть рядом. Разумеется, ему не ответили.

*** * ***

Он часто думал: их история должна была бы начаться красиво – на балу, но началась на одной из постельных вечеринок в салоне полусвета. По-честному, Людвиг предпочитал простые бордели, но если ему в руки попадало приглашение на такую вечеринку, он ходил – почему бы нет. Их было особенно много этой осенью – как всегда в приближении Обряда, в городе нарастала штормовая истерия. На улицах вспыхивали ссоры, перерастающие в драки, убийства, дебоши; живущие близ каналов топили ужас и предвкушение в вине, дурмане и беспорядочных связях. А высшее общество соревновалось в удовольствиях более тонких. Дурман и вино в салонах были изысканней и дороже. С приглашениями всегда получалось смешно: надушенные конверты без уточнения получателя подкидывали в ящик для жалоб, и сортирующий обращения секретарь по собственному желанию распределял их между офицерами – а дальше на них играли, спорили, меняли, и иногда они становились причиной нешуточных ссор. Это была неформальная традиция, по слухам, введеная еще при отце кайзера: Людвиг не мог понять, чем умиротворцы так привлекают светских блядей, но подозревал, что тем просто нравятся крепкие парни с твердыми членами и флер опасной загадки – ведь под маской нельзя быть уверенным, кто именно тебя жарит. Маскарад предполагал анонимность, и офицеров это устраивало. Однако Людвиг был вынужден признать, что если ты сходил на пять таких вечеринок, значит, уже перещупал весь столичный цвет. Здесь Людвиг его и увидел – после того, как закончилось фривольное представление, задавшее тон вечеринке, и гости с хозяевами приступили ко второй части праздника. Представление оказалось веселым и Людвигу понравилось, но теперь учтивость требовала окунуться глубже в бурлящий водоворот бархатных масок, перьев, кружев и полураздетых тел – а он все никак не мог выбрать; не нравился ему никто, бог знает почему. Время шло, и Людвиг почти позволил уговорить себя уединиться сразу с двумя масками; они были разных полов, и это делало вечер немного интереснее. Пока что они втроем расположились в гостиной на низком диване, и Людвиг лениво играл волосами лисички справа. Напротив него, заложив ногу за ногу, сидел молодой человек, и сперва Людвиг задержал взгляд именно на ногах. На них красовались черные блестящие сапоги, высокие, за колено, и возмутительно обтягивающие светлые брючки – что-то вроде адъютантских лосин, только более ладно скроенные. «На более ладные ножки», – отметил Людвиг. Выше была свободная блуза с отложным воротником, похожим на матросский. До странного скромная одежда, если бы не облегающие штанцы. Никаких перьев, кружев и блесток – и никакой маски. «Свеженький мальчик, должно быть, впервые здесь». Людвиг мог бы поклясться, что никогда его не видел. Мальчик и вправду выглядел свежо для вечеринки – чего стоили свободно распущенные длинные волосы, прямые и блестящие, струящиеся, как черная река. Людвиг залюбовался их шелковым блеском – так, что почти забыл о своих партнерах, чьи осторожные руки настойчиво гладили его грудь. Добравшись до лица, Людвиг вздрогнул – мальчик смотрел в упор. Такими колдовскими зелеными глазами, что можно было утонуть. «Зеленые, как монастырский пруд», – подумал Людвиг, на которого с третьим бокалом снизошла пошлая поэтичность. «Как городской канал в том месте, где он огибает спуск к Соборной пристани. Цвета разбитого бутылочного стекла под водой. Цвета стеблей раздавленных на набережной лилий...» И прежде чем задуматься, а стоит ли, осторожно разомкнул двойные объятия, игнорируя укоризненное ворчание масок, и поднялся с дивана. – Пойдем? – предложил он мальчишке. Протянул руку, недвусмысленно предлагая подняться из кресла и отправиться в один из укромных уголков, чтобы со взаимным удовольствием провести остаток вечера. Он нависал над незнакомым мальчиком, вынуждая того запрокидывать голову – так было удобнее разглядывать узкое нежное лицо, частокол длинных ресниц, аккуратную родинку на щеке и ровные, точно нарисованные тушью черные брови. И тут оказалось, что на лице мальчишки есть еще и рот, и этот рот умеет презрительно кривиться: – Я занят. Вы мне мешаете. «Конечно, он занят кем-то, кто-то ведь его сюда притащил». Представив, что еще можно делать таким выразительным ртом, Людвиг предложил компромисс: – Твой спутник или спутница может к нам присоединиться. Мальчишка прищурился – довольно гадко, открыл свой чудесный рот... А потом, громко захлопнув его, с интересом спросил: – По-вашему, «занят» может быть только в этом смысле? Людвиг благоразумно не стал дискутировать. – Ладно. – Мальчик хлопнул по ручке кресла. Откинул за плечо длинную, глянцево блеснувшую прядь. – Вижу, вы не отцепитесь, так что пусть и от вас будет толк. Сядьте на тот диванчик. Откиньтесь на спинку. Немного расставьте ноги. – Как, прямо здесь? – А вы думаете, у меня есть время шляться по задним комнатам? Сядьте и не шевелитесь. Это было даже смешно. Людвиг покорно уселся туда, куда ему указали, ненавязчиво выпихнув с сидения слившуюся в поцелуе молодежь. Исподтишка осмотрелся – кажется, никого из масок намечающиеся забавы уже не могли шокировать. Никто, разумеется, не ебался прямо в гостиной, но руки многих гостей уже давно путешествовали по гульфикам и корсажам. Похлопал себя по колену, предлагая мальчику пересесть. Хорошо, что не поторопился расстегнуть штаны. Потому что, к его тихому изумлению, мальчик не спешил покидать насиженное место. Из-за спины он извлек альбом и карандаш. Послюнил кончик и принялся черкать в альбоме с неожиданным пылом, время от время бросая задумчивые взгляды на Людвига, сидевшего на диване дурак дураком. – Детка. – Тот подпер щеку. – Мы, видно, не поняли друг друга. Ты что это там делаешь? С такими изысканными извращениями я еще не знаком. – Не знаю, на что вы рассчитывали. – Мальчишка не отрывался от своего занятия. – Но я здесь не гость и не обслуга. Я декоратор. Видите ширмы с райскими птицами? Мой эскиз. Я отдал его бесплатно, и хозяйка разрешила мне посетить ее вечер. Мой следующий наниматель хочет украсить обои сценками амурной жизни сатиров, и уж за это ему придется как следует заплатить. Мне нужно набраться вдохновения. – В оргии?.. – Где еще встретишь такое многообразие вычурных поз. – И ты считаешь, что участником вечеринки будет приятно когда-нибудь опознать себя на обоях? – Да что такого, вы же все равно все в масках. – Мальчик увлеченно продолжал черкать карандашом. – Вот вас я намерен сделать богом надменной власти... Я же сказал, не двигайтесь!.. На этом Людвиг отобрал у него альбом. Мальчик рисовал хорошо. Страницы альбома в самом деле покрывали наброски переплетающихся фигур. В сатирах и нимфах никто не узнал бы известных ему похабников. Себя Людвиг тоже увидел. Одетым, по счастью. Узнал по абрису фигуры, по голове, расслабленно откинутой на подголовник, и по рукам, спокойно лежащим на бедрах. Хмыкнул – у него не было лица. – Почему ты не стал рисовать маску? – Она мне не нравится. – Мальчик забрал альбом, быстрыми движениями начал дорисовывать картинку. – Вам не идет эта бархатная сова. Из-за нее я бы никуда с вами не пошел. “Надо же, какой эстет!” – А если бы была не сова? – Все равно не пошел бы. Предпочитаю знать, с кем имею дело, прежде чем на что-то решиться. Людвиг одобрительно хмыкнул. И напомнил: – Но таковы условия вечеринки. – Верно, – кивнул мальчик. – Поэтому и не получится ничего. Посмотрел на лист, сморщился, быстрым движением вырвал и смял. – Видите, не получилось. Он бросил бумажный ком в сторону, но Людвиг успел поймать в полете. Демонстративно разгладил на колене. – Неплохо, – признал он. – Нет, очень даже хорошо! Собственная фигура таращилась на него маской Зверя. – Да нет, халтура, – отрезал мальчик, поднимаясь. Людвиг так засмотрелся на рисунок, что забыл о желании оценить обтягивающие штанцы сзади. – Но вы, очевидно, далеки от искусства, так что для вас сойдет.

*

Вместо разнузданного совокупления Людвиг весь вечер пил и наблюдал за мальчишкой. Тот бродил со своим альбомом между гостей, внимательно разглядывал слившиеся в объятиях пары и тройки, а потом присаживался в уголок и торопливо черкал грифелем. Не раз и не два его пытались клеить – мальчишка неизменно огрызался и отворачивался. В душе Людвиг предвкушал, что ему вот-вот надают по шее, не за отказ, так за нарушение чужого уединения – но мальчишка на каждое требование показать рисунки охотно демонстрировал альбом, и, к удивлению Людвига, маски оставались довольны. Несколько набросков мальчик даже подарил. Под конец Людвиг едва его не упустил. Он слышал, как мальчишка тихо спросил у лакея, где можно налить простой воды, и тот махнул в сторону людской. Когда декоратор так и не вернулся, Людвиг вдруг осознал, что мальчик давно уже мог покинуть дом через черный ход. Он торопливо забрал у швейцара свой плащ и выбежал через кухню, напугав суетящуюся прислугу. Было уже совсем темно, в просвете черных облаков мерцали звезды. На заднем дворе курил вонючие папиросы дворник в длинном фартуке. – Мальчишку с волосами до задницы не видал? – спросил Людвиг. Дворник подавился дымом: – Да разве это была не девчонка?.. Туда почесала… Людвиг нырнул в калитку, поплутал в колодцах и арках проходных дворов, перегороженных телегами и бочками, несколько раз ругнулся, наткнувшись в темноте на веревки с низко висящим сырым бельем. Дворы в конце концов вывели его – не к каналу, а в узкий проулок, воняющий рыбьими потрохами и мочой. Справа и слева до самых крыш здесь поднимались глухие брандмауэры. И впереди, в самом конце проулка, где колодезная мгла отступала перед тусклым газовым освещением, шла хорошо знакомая Людвигу возня. Тот вид ночных уличных забав, в которых у одного нет шансов выйти победителем против троих. Перейдя на крадущийся шаг, Людвиг хорошо различал черные силуэты: двое держали третьего с заломленными за спину руками, четвертый, присев перед пленником, силился расстегнуть ему штаны. Пленник не был с этим согласен: он извивался и брыкался, лягался, и наконец, изогнувшись всем телом, высоко вскинул ноги и пнул противника в грудь. Пыхтение и тихая брань его мучителей сменились несдержанной руганью, послышались звуки тяжелых ударов и обрывистый, растерянный стон. Все четверо сплелись в клубок, катающийся по навозу и сену и налетающий на стены проулка – вполне ожидаемо, мрачно подумал Людвиг, теперь исход будет один: кто-нибудь пустит в ход нож. «Не повезло тебе, выход на свет ведь был совсем близко, – мысленно посочувствовал он мальчишке, срываясь на бег. – Но, сожри тебя не-жизнь, почему ты даже не кричал?!» Он врезался в катающийся клубок, вошел в него как в масло, вертясь и нанося удары ребром ладоней и каблуками сапог. Клубок развалился очень быстро: на ногах остались трое, включая Людвига, четвертый силился подняться и стонал. Мальчишка тоже был среди тех, кто еще держался, – это обрадовало Людвига; сквозь спутанные волосы, упавшие на лицо, бешено блестели глаза. Он то и дело утирался рукавом дурацкого короткого пальтишки, слишком легкого для промозглых приморских ночей, и крупно дрожал – вряд ли от страха или от холода, Людвиг ставил на возбуждение от драки. Правда, по рукаву пальто тянулись темные полосы, и их становилось все больше. «Надеюсь, это всего лишь разбитый нос», – вздохнул про себя Людвиг. Мальчик по-прежнему молчал, и это его пугало. Намного больше, чем ножи, заблестевшие в руках уцелевших мудаков. Мудаки оказались гораздо младше, чем он ожидал увидеть: не изуродованные каторжные морды, кому все равно, кого драть, а так – неумытая молодежь. Шпана подрастающая. Мудаки переглянулись – и сделали шаг навстречу. Людвиг неспешно сдвинул полу плаща, положил ладонь на кобуру. – У него «Болтер», – прохрипел упавший. – Спа...спаса-а-а… Стон перешел в неразличимое бульканье: Людвиг с удовольствием перешагнул лежащее тело, сокращая расстояние между собой и шпаной, и медленно поднял руку с «Болтером». – Нет! – выкрикнул мальчишка и повис на его руке. – Не стреляйте, ну их! Людвиг взглянул на него с укором – он не собирался стрелять, не дотрагивался до кнопки активации, надеясь, что у шпаны хватит ума избежать поцелуя «Болтера». В кармане плаща у него болтался полицейский свисток, и он всерьез хотел сдать новых знакомцев на руки городовому – насильников и грабителей следовало наказывать, во избежание новых преступлений. А теперь эти двое, покинув прогулок, улепетывали так, что топот стоял конский. – Простишь их, как институтка, за то, что они собирались с тобой сделать? – спросил он, пряча оружие в кобуру. – А если бы я не успел? – Я никого не прощу, – покачал головой мальчик. – Просто выстрел из «Болтера» тут все разнесет. Очень тесный проулок. И, размахнувшись, со всей дури врезал носком сапога лежащему врагу, а потом добавил – по голове и по ребрам. Тот, попытавшийся было привстать, снова распластался ничком и больше не шевелился. Людвиг проглотил назидательное «лежачего не бьют». Почему бы и нет. Пусть хоть так пар выпустит. – Вот так! – наконец утомился мальчишка, отошел, тяжело дыша. У него из носа снова закапала кровь. Он смахнул ее, поглядел на испачканный темным рукав, округлил глаза. И, завалившись набок, медленно сполз по стене. Только успел прошептать: «Альбом разлетелся, соберите альбом». – А-а, чтоб тебя! – прорычал Людвиг. Он кое-как собрал и свернул трубкой рисунки, поглядывая, не падает ли мальчик, а потом закинул его на плечо и пошел на свет. Но сперва дунул в свисток. Пусть городовой поволнуется, прибежит и заберет в участок незадачливого насильника – иначе до того доберется не-жизнь, а может, и еще кого-нибудь слопает вместе с ним.

*

От тряски и скрипа рессор мальчик быстро пришел в себя. Людвиг даже не успел налюбоваться, как красиво тот лежит головой у него на коленях. Несколько мгновений мальчик бессмысленно пялился в потолок, потом негромко сказал: – Я же говорил, что маска вам не подходит. Без нее намного лучше. Людвиг усмехнулся. Он знал, что одинаково нравится и мужчинам, и женщинам, хотя и не до конца понимал, почему: он выглядел как типичный сын империи, долговязый и белобрысый, с большими ладонями и широкими плечами – среди его солдат каждый пятый был такой. Природа наградила его бледным северным лицом с острым подбородком, ранними морщинами и широко расставленными пронзительно-голубыми глазами, такими яркими, будто в черепе просверлили две дыры и через них можно было увидеть небо. Волосы, светлые, как выбеленная солнцем солома в конце лета, Людвиг безжалостно стриг, чтобы в шлеме меньше потела голова; зимой носил шинель серо-зеленого цвета, летом – такой же китель, и в общем, не считал себя эталоном красоты. Сейчас, когда мальчик очень пристально посмотрел на него, Людвиг внезапно порадовался, что пристойно оделся на вечеринку. Не в вечерний фрак, конечно, но и не в шинель. Маску он потерял во время драки, но это была меньшая из возможных потерь. Мальчишка зашевелился: – А где мой альбом? Людвиг положил свернутые листы ему на грудь, и мальчик прижал их к себе, как сокровище. Его лицо снова расслабилось, стало одновременно усталым и нежным, и Людвиг наконец смог оценить, как тот хорош – даже растрепанный и перемазанный засохшей кровью. Мальчишка еще немного попялился вверх, слушая стук колес, и хрипло сказал: – Кажется, вы меня спасли. Людвиг многозначительно промолчал. Не поспоришь. – Из всех, кто был на вечеринке, это именно вы. Я страшно этим расстроен. «Неблагодарный паршивец», – восхищенно подумал Людвиг. А вслух назидательно сказал: – Не надо было геройствовать в одиночку. В следующий раз ори в голос, зови на помощь. – Ори-не ори, никто не придет, – по-взрослому вздохнул мальчик. – Времена нынче не те. Людвиг опять усмехнулся. Надо же, умный какой! Он вытащил полицейский свисток и вложил в теплую ладонь: – Тогда носи это. Городовой прибежит сразу. Тот недоверчиво улыбнулся и спрятал свисток в карман. И тут же насторожился: – Куда мы едем? – Катаемся по площадям, – честно ответил Людвиг. – Ведь я не знаю, кто ты и откуда. – Остановите, – попросил мальчик. И, поскольку Людвиг молчал, насупился: – Я хочу выйти. Он сел, отодвинулся от Людвига и с силой постучал в потолок: – Эй вы, там! Стой, кому говорю! «Тпру-у!» – донеслось снаружи, и экипаж встал. От резкой остановки мальчишку бросило вперед, и Людвигу пришлось придержать его, чтобы он не рухнул в проход. Мальчишка дернулся – и Людвиг убрал руки. Снял рожок каретофона, приказал извозчику ждать. Демонстративно открыл дверь, но когда мальчик, придерживая альбом, приподнялся с намерением выбраться, ногой преградил ему путь: – Милое дитя. Я не жду от тебя благодарности – времена, как ты говоришь, не те, – но не могу отпустить тебя в ночь высокой воды, потому что не хочу утром прочитать о кишках одного дурака, размотанных вдоль канала. Мы с извозчиком тебя отвезем. Мальчишка обиделся – это было заметно; сердито наморщил нос... И вдруг улыбнулся – как будто сквозь толщу воды проник утренний луч и заиграл на зеленых бутылках. – Не люблю признавать ошибки, но вы правы насчет кишок. – Он протянул руку. – Анжело Николетти. Художник. Студент. – Людвиг, – протянул руку Людвиг. И подивился – рукопожатие у мальчишки было твердым, ладонь – сухой, пульс бился ровно. Похоже, все это происшествие не сильно его напугало. Анжело немного подождал: – Не хотите представиться полностью? Людвиг пожал плечами. – Ладно, тогда удачи. – Мальчишка снова полез к выходу. Людвиг подумал и уточнил: – А если бы я представился, как положено, ты бы поехал со мной? – Нет, ни за что, – рассмеялся Анжело. – Что же так? – С такими, как вы, кататься опасно. – Для человека, недавно чуть не оставшегося с порванной задницей в грязном проулке, мальчик был потешно самоуверен. – Опять станете приставать. – А ты, значит, не из таких? – Я-то уж точно не из таких. – Он сморщил нос, но прежде, чем Людвиг успел сказать что-то едкое, торопливо добавил: – Поймите, я не хочу показаться неблагодарным засранцем, но я не могу дать вам то, что вы ищете. – Тебе нравятся женщины? – прямо спросил Людвиг. Анжело тряхнул волосами. Людвиг углядел в них запутавшуюся соломинку и немедленно захотел ее вынуть, но сдержался. Сперва требовалось получить ответ на вопрос. – Не понял еще. Не с чем сравнивать. «Девственник, – понял Людвиг одновременно с разочарованием и восхищением. – Капризный маленький девственник». Ему хотелось сказать: тогда уноси свою сладкую попку подальше от салонов и улиц, потому что здесь на нее всегда будут падки разного рода мерзавцы. Вместо этого он все-таки вытащил из волос мальчика солому. Расчесал пятерней. Волосы были гладкими и прохладно текли сквозь пальцы. Он представил, как мог бы сжимать их, наматывать на кулак, – и убрал руку. – Тогда закончим на этом. Уступаю тебе экипаж. Я заплачу извозчику, и он довезет тебя до нужного места. Будь осторожнее, не от всех врагов защитит свисток. Город полон чудовищ. Лицо у Анжело вытянулось. – Но как же... Вам тоже опасно идти пешком в ночь высокой воды! – У меня «Болтер», – устало напомнил Людвиг. Кураж от забавного знакомства отступил, и теперь он хотел только спать. Все выпитое на вечеринке вино разом напомнило о себе свинцовой тяжестью в теле. – С ним я – самый опасный человек в этом городе. Он взялся за дверцу и легко спрыгнул со ступеньки на мостовую. Распрямился, вдохнул полной грудью сырой и плотный желтый туман. И услышал за спиной торопливое: – Подождите. Давайте завтра встретимся на свету. Скажем, на главной набережной. – Зачем? – Угощу вас чем-нибудь. Что вы так смотрите? – Людвиг, обернувшись, и в самом деле очень внимательно на него смотрел. – Вы же меня спасли. Не хочу быть неблагодарным. – Хорошо, – смертельно серьезно кивнул Людвиг. Такой ерунды с ним сто лет не происходило. Это было восхитительно смешно. – А теперь я хочу убедиться, что ты наконец-то уберешься с этих улиц. Анжело усмехнулся, положил ногу на ногу и предоставил Людвигу закрыть дверцу. Сквозь тусклое стекло было видно, как он говорит с извозчиком по каретофону. Извозчик щелкнул поводьями, по мостовой застучали подковы, а Людвиг все провожал взглядом каретный фонарь, пока его не поглотил туман.

*

Главная набережная тянулась с севера на юг, уходя в бесконечность, и ее строгий парапет возвышался над морем, как охранный рубеж. Это и был рубеж – отвесная стена окаймляла все побережье столицы и ближние пригороды, а море плескалось внизу, у подножья, в бессильных попытках преодолеть путь наверх. Если опереться на гранит, высунуться и хорошенько наклониться, под ложечкой возникал томительный холодок от высоты. Стена не была сплошной: с городской дамбы, например, хорошо были видны темные ворота, покрытые зелеными наростами, через которые с морем сообщались каналы. В дни и ночи штормов, когда море ревело и билось о скалы, а волны вздымались так высоко, что их брызги долетели до набережной, шлюзы задраивали наглухо в попытке сдержать не-жизнь. Но сегодня море, перечеркнутое полосой дамбы, было искристым и тихо мерцало до самого горизонта. А если посмотреть вниз, можно было разглядеть, как из стены выскальзывают лодки и небольшие суда. – Не боитесь свалиться? – прозвучал за спиной юный голос, и Людвиг медленно обернулся. – Вдруг закружится голова? При дневном свете Анжело выглядел по-другому – на нем был студенческий китель с плетеным поясом и строгие брюки, а свои чудные волосы он связал небрежным узлом, который при всяком движении хлопал его по спине. Но лицо – насмешливое и нежное, с ровной персиковой кожей и бесстыдной родинкой – осталось прежним, и зеленые глаза смотрели с тем же лукавым и одновременно настороженным выражением. Людвиг обрадовался: он не верил всерьез, что мальчик придет. Почти убедил себя, что тот передумает, испугавшись своего обещания. Анжело тут же подтвердил, что он не из пугливых. Обогнул Людвига и, подтянувшись, легко запрыгнул на парапет. Сел спиной к сверкающему морю, небрежно заболтал ногами. Людвиг умилился. Хорошо быть молодым. – Как ты меня нашел? Набережная огромна, а ты не назвал точного места. Анжело фыркнул, как кот: – Я знал, что найду вас именно здесь. В первую очередь все зеваки приходят сюда. – Он кивнул на чинно фланирующих господ, одетых по случаю прохладного осеннего дня в теплые пальто, и на дам в пелеринах, опирающихся при ходьбе на зонты. Мальчик был прав. Если приглядеться, становилось понятно, что не морской пейзаж привлекает на набережную гостей – взгляды дам и их кавалеров стремились к дворцам по другую сторону площади; многоярусная конструкция вздымалась над городом выше, чем гранитная стена – над раковинами, выглядывающими из воды. Над куполом верхнего дворца парил дирижабль с гербом кайзера. Людвиг усмехнулся: – Ты решил, что мне будет интересно любоваться на императорскую резиденцию? – Я предположил, что у вас будет зверски болеть голова. А здесь уже с самого утра подают неплохое пиво. – Анжело кивнул на белоснежные кружевные навесы над столиками уличного ресторана и продолжил с безжалостной прямолинейностью: – Вчера я смотрел, как вы надираетесь, и знаете, я восхищен тем, как вы потом здорово всех раскидали, да что там, как вы вообще смогли стоять на ногах… – Опыт – полезное следствие возраста, – наставительно сказал Людвиг. Насчет пива и головной боли мальчишка был прав. – Ты тоже научишься. Когда-нибудь. – Я не уверен, что хочу такому учиться. – Жаль, – улыбнулся Людвиг, потянувшись всем телом – так, чтобы сладко заныла каждая мышца. Поймал возмущенный взгляд средних лет горожанки и засмеялся. Дама и ее кавалер ускорили шаг, огибая их с Анжело по широкой дуге. – Опыт может быть не только полезным, но и приятным. Жаль, что к тому времени, когда ты это поймешь, наши пути уже разойдутся. – Опять пристаете? – прищурился Анжело. – Не рановато ли для этого часу дня? – Ни в коем случае, – чистосердечно ответил Людвиг. И снова в нарушение всех норм сладко потянулся. – Не раньше, чем мы отведаем колбасы с пивом. Ночью, простившись с мальчиком, он отправился не в пожалованный ему особняк – мрачную загородную громадину, – а к одной знакомой мадам. Черноволосый напудренный юноша в кружевах и в корсете помог укротить его пыл, нерастраченный на вечеринке, и сегодня Людвиг был гораздо больше расположен к словесным пикировкам. Вот только в самом деле дико болела голова. И всю ночь снились кошмары. – Я тоже так могу, – вдруг сказал Анжело – и на глазах Людвига гибко прогнулся в пояснице. Да что там, он почти лег на воздух на спину, еще и руки раскинул, удерживаясь одними ногами, и все это – над пропастью. Людвиг такое уже видел – так развлекались студенты и школяры; считалось особым шиком лечь на воздух «без рук» и без них же подняться. Иногда шутникам не везло и они летели в море вниз головой. Некоторые ломали шею о воду и мирно шли на дно, других не-жизнь сжирала заживо – так, что вопли были слышны с набережной. Упругий морской ветер ударил мальчишку снизу, взметнул и бросил в лицо волосы, затрепетал полами кителя. Анжело смотрел в небо над собой, и его взгляд был бешеным и искристым. Истошно засвистел городовой. «Сейчас один разобьется, а второго бросят в кутузку», – подумал Людвиг. Ухватив Анжело за бедра, дернул к себе и поставил на камни набережной. – Как ты дожил до своих лет, – посетовал он. – Ума не приложу. – За это спасение я не буду вас благодарить, – дерзко ответил мальчишка. – Идемте есть колбасу с пивом.

*

Они устроились за столиком в самом углу, и, ожидая заказа, Людвиг лениво слушал, как хлопает на ветру край навеса. Принесли огромные запотевшие кружки и две сковороды – с жареными колбасами и морскими дарами в масле. Посмотрев, как Анжело пересчитывает монеты в ладони, Людвиг потянулся было за кошельком – и был остановлен предупреждающим взглядом: «Не вздумайте даже. Это я вас угощаю». Он послушался. Ему не хотелось ссориться из-за ерунды. Расплатившись, Анжело повеселел. Он пригубил пиво, прищурился – и сказал добродушно, без прежнего вызова: – До смерти интересно, кто же вы все-таки такой. Вам явно нет нужды торопиться с утра на службу! Людвиг усмехнулся этой невинной хитрости, отхлебнул пива и мягко сказал: – Я думаю, никому из вчерашних гостей вечеринки нет нужды туда ходить. Анжело фыркнул в кружку – пена полетела во все стороны – и откинулся на стул: – Это верно. Однако вы даже не пытаетесь красиво замаскировать свой отказ представиться! – сказал он с укором. – Как будто я шпион или что-то вроде того! Однако под напускным возмущением Людвигу послышалась детская обида; это ужасно его умилило. Но Анжело тут же перешел в наступление: – Я думаю, вы не из самых знатных господ. У вас мятые обшлага, рубашка вчерашняя и просоленные сапоги. И манеры... простецкие. – Так, – сказал Людвиг, подперев щеку кулаком. – Вы носите очень хороший свисток. И с «Болтером» обращаться умеете – вон, кобура на бедре какая потертая. – Так, – кивнул Людвиг. – Сперва я подумал, что вы полицейский. Какой-то немаленький чин, которого будет полезно принять в вечернем салоне. Но для полицейского вы слишком… – Бестактный? – подсказал Людвиг, не собираясь уточнять, что полицейским “Болтеров” не полагается. – Нет, как раз наоборот. Полицейский бы меня выдрал... высек за то, что нарушаю комендантский час. А не катал бы кругами в карете, как девицу. – Я не знал, что таков нынче этикет первых свиданий, – отшутился Людвиг, завороженный мыслями о том, как именно Анжело представляет себе «выдрать» и чем это отличается от «высечь». Но Анжело его шутку не принял: – Для полицейского вы слишком... – он замялся. – Беззаботный. Не как вот эти. – Он небрежно кивнул на чинных господ на набережной. – А как будто вы столько всего повидали, что грабители в подворотне для вас это так, баловство, шуточки. Его голос зазвучал тише; Людвиг навострил уши, забыв прикладываться к пиву: какой внимательный мальчик, боже мой... Но тут Анжело посмотрел ему прямо в глаза и серьезно сказал: – Вы ведь с войны, да? Людвиг вздохнул про себя, поднял кружку, чувствуя одновременно и печаль, и облегчение. Как романтично, е-мое. Долго пил, прежде чем отставить ее и покачать головой: – Анжело. – Он вытер рот платком. – С войны возвращаются только по кускам. Никто не отступит с фронта, таков приказ кайзера. Так будет до полной неоспоримой победы – или до следующего приказа. «Ты что, не читаешь газет?» – Я думал, может, вы были ранены или что-то вроде того... – пробурчал Анжело, пряча за кружкой лицо. – Поверь, это не про меня. Я вообще не был на фронте – и много лет не покидал этот город. И, разумеется, я хожу на службу, зарабатывая свой кусок хлеба. Только она начинается вечером. – Вечером?.. – Я филер, – соврал Людвиг. – Филер в охранном отделении. Не очень чистая и не особо приятная работа, которую лучше проворачивать без огласки. И да, ты прав, конечно, я видел всякое. Чтобы наесться дерьма горстями, не обязательно ехать на войну. На лице мальчика отразилось лютое разочарование. Людвиг опустил глаза: так и должно было быть. Никаких романтических бредней, для романтики существуют салоны с кружевными масками. Он пододвинул к себе ближайшую сковороду и принялся воздавать должное истекающим жиром колбасам, стараясь не смотреть в сконфуженное лицо Анжело. – Ну... работа есть работа, – произнес в тишине мальчик. Взял вилку и заскреб по сковороде, подбирая куски, которые обошел вниманием Людвиг. – Я вот тоже порой берусь рисовать такое... И стыдно, и времени жаль на мазню для клиента, и красок, но деньги все время нужны… И Людвиг, конечно, мгновенно подумал, что завалил бы его деньгами, если бы их знакомство продлилось... И тут же одернул себя: опомнись. Предложишь ему деньги – и он опять убежит. – Вы, может быть, думаете, что я очень глупый, – заговорил мальчик, когда вилки принялись чиркать уже по совершенно пустой сковородке. – Сам начал выспрашивать, придумал ерунду, вслух ее проговорил... Но мне правда нужно было понять, что вы не хотите представляться из-за службы, а не из-за жены и десяти ребятишек… – Я не женат. Будь у меня жена, разве она выпустила бы меня из дома во вчерашней рубашке? – Бывают плохие жены! Людвиг расхохотался, запрокинув голову. – Нет у меня ни жены, ни детей. – В вашем возрасте это, право, уже подозрительно… – Анжело, – ласково перебил он, дернул плечом. «Ты пробуждаешь во мне желание тебя выпороть». – Ты уже знаешь обо мне больше, чем любой мой недавний знакомый. Может, расскажешь еще что-нибудь о себе? Мальчишка потупился – и немедленно сунул под нос Людвигу вторую сковороду: – Что же вы только пьете, попробуйте! Людвиг с сомнением посмотрел на блестящие щупальца, на которых каплями застывало масло, и осторожно отодвинул сковороду: – Я не любитель. Здесь, в верхнем городе, их держат во льду. На самом деле они хороши, только когда попадают на сковороду прямо из моря. – Тут ему в голову пришла ослепительно глупая, но свежая мысль, и Людвиг продолжил на одном дыхании: – Ты когда-нибудь видел, как их ловят? Хочешь, посмотрим? Вместо ответа Анжело принялся вертеть кружку. Солнечный луч отразился от грани на толстом стекле, отбросил на переносицу мальчика светлые пятна. Анжело хмурил брови, потом искоса глянул на Людвига: – Вы приглашаете меня на прогулку к каналам? Сейчас, с вами? Что ж, давайте. И тогда Людвиг протянул ему ладонь: – Людвиг Меер. Анжело быстро пожал ее своей, замечательно тонкой и очень сильной.

*

– Ну а ты, Анжело? Почему ты сегодня не на занятиях? Разве Академия дозволяет шататься по городу, когда вздумается? – Я прогулял, – без тени смущения ответил Анжело. – Ничего страшного. Он отвернулся, разглядывая плывущие вверх гранитные стены с выбитыми на них мордами чудовищ, а Людвиг подавил улыбку. Ему понравилось, что Анжело не стал врать. И что пожертвовал занятиями, чтобы встретиться с ним – тоже понравилось. Правда, вряд ли этот прогул был единственным. Уж больно уверенно мальчишка себя вел. Вниз опускались на подъемнике. Не в изящной стеклянной кабинке с вензелями и с мягкими диванами, в которой Людвиг однажды трахал баронессу фон Арнет, завалив ее на диванчик так, что каркасная юбка баронессы стояла колоколом, а на общественной площадке вместе с мастеровыми, торговцами и их скарбом, с мешками угля и домашним скотом. В изящную кабинку наедине с Людвигом Анжело категорически не захотел и теперь стоял у самого края платформы, косясь на мужика, отчаянно пытающегося сдержать своих коз. Платформа тряслась и скрежетала, то резко останавливаясь, то набирая ход, козы сбились в кучу и блеяли в ужасе. Волосы Анжело, выбившиеся из прически, порхали вокруг лица, а глаза почти все время были опущены, но он крепко стоял на ногах. Лишь один раз, с очередным рывком тросов, когда платформу тряхнуло особенно хорошо, он схватился за Людвига – не за поручень – но сразу же извинился и сцепил руки за спиной. Людвиг все это находил чрезвычайно забавным, хотя иногда ему казалось, что на лицо мальчишки набегает легкая тень. Чем ниже они опускались, тем сильнее ощущался волглый запах зеленых камней, застойной сырости, близкой воды и йода. Платформа скользила вдоль многоуровневой стены, изъязвленной тоннелями и переходами, где мигал свет, гудели рельсы и стучали вагонетки. Великий Неф – глубокая каверна, на дне которой лежал канал – была невероятно древней, как и большинство тоннелей, выходящих на поверхность. А все остальное – все наведенные опоры, мосты, подъемники и складные лестницы – не насчитывало и двух поколений. На стене каверны, под переплетением труб и шнуров, все еще были видны стершиеся каменные ступени, такие же древние, как и сама скала. – Не смотри вниз, – предупредил Людвиг. – Может стать плохо. Естественно, Анжело сразу шагнул к краю платформы и перегнулся через перила. Когда он выпрямился, его лицо было бледным: – Это... внушает почтение. Людвиг знал: сверху был виден центральный канал, густо-зеленый, медленный и спокойный. Когда шлюз открывался, канал заливало солнце, но на всей протяженности стен было темно, и яркие блики с воды не достигали чудовищных барельефов. А на нижнем уровне каверны, на каменных берегах и у причалов кипела жизнь – там сновали рыбаки, разнорабочие, моряки и торговцы, там рубили, резали, жарили, коптили, заливали уксусом и томили в меду. Анжело первым спрыгнул с платформы, огляделся вокруг и прикрыл нос рукавом. Людвиг, напротив, дышал полной грудью. Здесь, в этом чаду, он чувствовал себя умиротворенно. Как дома – если так можно было сказать. – Не был здесь раньше? Анжело метнул косой взгляд. – Почему вы так думаете? Людвиг пожал плечами. – Мне показалось, что ты приезжий. Фамилия… – Все верно, – нехотя сказал Анжело. – Родители переехали и привезли нас год назад. – Кто они? – спросил Людвиг, думая о том, что учеба в Академии изящных искусств стоит недешево. – Так, никто. Лавочники. – На лицо Анжело снова набежала тень, и Людвиг не стал задавать вопросов. Война шла так давно, что успела прожевать и выплюнуть не одно карликовое соседнее государство. Семья Анжело была из такой страны, и Людвиг не понял этого сразу лишь потому, что тот говорил удивительно гладко. Но было заметно, что он не хочет обсуждать переезд. Когда Людвиг попытался сделать комплимент речи мальчика, тот посмотрел косо: – У нас было три государственных языка. Смирившись с тем, что комплименты – не его конек, Людвиг ненавязчиво положил ему руку между лопаток и развернул в сторону причалов: – Идем туда. Внизу было тесно от составленных рядами корзин, ящиков и бочек, приходилось аккуратно ступать, чтобы не поскользнуться на чешуе или не влезть в канатную петлю. Анжело в своем чистеньком кителе и блестящих ботинках выглядел чужеродно среди бородатых рыбаков в фуфайках, картузах и грязных фартуках. Когда он дошел до каменных ступеней, на ботинки плеснула вода, но Анжело не заметил: он во все глаза смотрел в канал. А там, под толщей зеленой воды, под плоскими днищами лодок колыхались мягкие тени. – Это же... Это… – Да, это не зря напоминает не-жизнь, – кивнул Людвиг, ободряюще сжав его плечо. – Вот эти самые морские дары, которые вам подают на стол в верхнем городе. Это ее отродья. – Чтоб меня! – Каждый раз, когда в наводнение не-жизнь прорывается в город, она оставляет на стенах каналов плотный ковер икры, из которого потом выходит потомство. Тут его называют «мальки». – Они опасны? Тоже убивают? – Только тех, кому сильно не повезет. «Мальки» довольно слабы, но детям и пьяницам лучше держаться подальше от каналов. Но с точки зрения кулинарии они прекрасны. – Я никогда больше... – Анжело смотрел расширенными глазами на рыбаков, тянущих сеть. – Никогда ни куска не возьму… – Да ладно тебе. Мы же едим мясо акул и медведей. Хищники едят хищников. Так уж повелось. Людвиг потянул с плеч плащ, отстегнул кобуру и вручил это все Анжело: – Подержи-ка. Оставшись в рубашке, закатал рукава и стянул сапоги, кивнул рыбакам, одобрительно расступившимся перед ним, – и босиком пошел в воду. – Куда это вы? – крикнул за спиной Анжело. – Спятили?! – Я просто хочу показать, как их положено ловить. Так здесь это делают от сотворения мира. – Там скользко! Вы грохнетесь в канал! Вернитесь немедленно! Людвиг не ответил на его сердитый призыв. Ступая по каменным плитам, он чувствовал каждую выбоину и трещину в старых камнях. Когда густая зеленая вода коснулась ног, он испытал ни с чем не сравнимое ощущение. Холод поднимался выше, пока не дошел до груди, мягкой лапой сжал сердце. Смутно знакомый рыбак обернулся, поклонился и протянул сеть. С комом сетей Людвиг зашел в воду до колен. Вокруг него дрожало солнце, а под водой скользили обтекаемые тени. При приближении Людвига они заметались, закружились, прянули в стороны. Осталась одна – огромный, плавно колышущийся цветок щупалец. Два из них потянулись к его ногам, обвили лодыжки. К голой икре прилепилось несколько жадных присосок, Людвиг почувствовал жжение, потекла кровь. Он терпеливо ждал, крепко уперевшись в камень босыми ногами – такова была рыбацкая плата за этот вид дичи, нужно было только не дать ей стащить себя в воду. И дождался – от середины цветка отпочковалась матово светящаяся фигура, поднялась на поверхность и растеклась по ней подрагивающей молочно-белой звездой. В середине раскрылся рот – бледный, беззубый. Анжело позади выругался, загомонили рыбаки. «Кидай, мессир! Кидай, а то уйдет!» Людвиг послушался – и привычным движением швырнул на звезду развернувшуюся сеть. «Малек» забил отростками, взбаламутил воду. Людвиг тянул к себе сеть, не обращая внимания на жгучую боль в ноге. Два мужика подскочили с боков – один помог с сетью, другой ударил в центр «морского цветка» багром. Смятая, связанная звезда в путах отливала перламутром, по бледной коже шли оттенки лилово-розового и золотого. Людвиг пихнул добычу в руки знакомого рыбака – «Зажарь два куска со сладкой подливой, я хочу угостить юношу», – и обернулся к Анжело: – Ты никогда не узнаешь, каким должен быть вкус этой штуки, если не решишься попробовать… В голову ему полетел свернутый плащ: – Немедленно вылезайте! – рявкнул мальчишка, сверкая глазами. – Что это вы устроили, что за дикость! И все эти люди... Они постоянно дают не-жизни терзать свое тело?! – он возмущенно покосился на ноги рыбаков, покрытые старыми, новыми, кровоточащими и подживающими укусами. – Это же самая настоящая ловля на крови! Почти жертвоприношение... – его передернуло. – Анжело, – медленно сказал удивленный Людвиг. – Ну ты что. – Ничего! Как вы можете... В самом просвещенном городе Империи, под зданиями оперы, университетов, театров скрывается эта клоака с доисторическими нравами! – он обвел рукой деловито суетящийся народ на набережной подземного канала, не обращавший, к счастью, на него никакого внимания, а потом уставился куда-то вверх. Людвиг посмотрел: Анжело таращился на барельеф со Зверем-Защитником. Из зияющей пасти вырывались шипящие змеи, а глаза под гневно сдвинутыми бровями метали молнии. Зверь был одинаково ужасен и прекрасен. Анжело смотрел на него, сжав кулаки. – Ну, брось, – миролюбиво сказал Людвиг, намереваясь обратить все в шутку. Он выбрался по ступеням и теперь втаптывал замерзшие ноги в сапоги. Рыбаки уже растянули «малька» над жаровней, настрогали на ломти его розовую плоть и одну половину утащили в свою лавку, а вторая шкворчала и пузырилась в кипящем масле со сладким сиропом. Людвиг бы поел, но этот несносный мальчишка был в шаге от подъемника... – Неужели ты так рассержен, что в самом деле хочешь уйти? – тихо спросил он. Анжело стремительно развернулся: – И бросить вас вот так, когда у вас кровь хлюпает в сапогах? – он раздраженно отбросил за спину волосы, влажные от густого рыбного пара. – Признайтесь, вы проворачиваете этот фокус с каждым, кого хотите оттрахать? Людвиг застыл. Все его мысли немедленно превратились в сладкий суп. Он перебрал несколько вариантов ответа... и решил спросить прямо: – А ты чего хочешь, Анжело? В ярко-зеленых расширенных глазах Анжело отражались неистовые блики канала. – Я хочу вас нарисовать, – произнес он с неожиданной хрипотцой и коротко облизнул губы. – Не так, как вчера, в салоне. Таким, как я только что видел вас. Настоящим. И Людвиг подумал, что пропал, совсем-совсем пропал.