Там, где кончается тьма

      Гроза пришла с залива, ударила в шпили Малфой-мэнора ровно в тот час, когда Нарцисса вскрикнула в последний раз и откинулась на подушки. Молния расколола небо над павлиньим садом, высветив на миг острые башенки и мокрые витражи, и в этой вспышке, под раскат грома, Элизабет Франческа Малфой сделала свой первый вдох.       Повитуха, пожилая волшебница с руками в старческих веснушках, приняла младенца и замерла. Девочка не плакала. Она лежала на её ладонях — крошечная, сморщенная, со слипшимися светлыми волосиками — и смотрела. Глаза её, ещё мутные, новорождённые, вдруг поймали свет канделябра и полыхнули яркой зеленью, совсем не малфоевской.       — Мерлин, — выдохнула повитуха, и в её голове пронеслось то, что она не сказала вслух: «Глаза Блэков… но смотрят навылет, будто душу видят. Ох, не к добру в этом доме такой взгляд…»       Младенец моргнул.       В дверях спальни стоял Абраксас Малфой. Он не должен был здесь находиться — роды не мужское дело, так говорили даже в волшебных семьях, — но старый маг пришёл, едва услышал первый крик невестки. Он стоял, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и смотрел на внучку. Лицо его, изрезанное морщинами и увенчанное аккуратной седой бородой, было непривычно мягким.       Повитуха протянула ему ребёнка — сперва неуверенно, но Абраксас уже раскрыл ладони, и девочка оказалась у него на руках, крошечный свёрток в шёлке и кружеве.       — Здравствуй, маленькая, — прошептал он.       И в тот же миг в его сознание мягко, как тёплая вода сквозь пальцы, просочилось что-то чужое — не мысль, а ощущение: тепло, стук сердца, запах табака и мяты.       Абраксас вздрогнул. Он был старым волшебником, повидавшим многое, и он сразу понял, что произошло. Но вместо тревоги на его губах расцвела улыбка — медленная, удивлённая, почти мальчишеская.       — Ну и ну, — сказал он еле слышно, склоняясь к самому уху внучки. — Ты даже родиться толком не успела, а уже суёшь нос в чужие головы, Чесси.       Девочка снова моргнула, и по её личику пробежала тень — не то гримаса, не то первая в жизни улыбка. Гроза за окном начала стихать, уступая место ровному шуму дождя.

***

      Утро в Малфой-мэноре пахло воском, старыми книгами и едва уловимым ароматом табака, который сочился из-под двери дедушкиной башни. Элизабет — просто Чесси, как звал её только дедушка, который дал внучке второе имя, просто Эллс, как звали её почти все, кроме отца, — проснулась раньше обычного. Солнце ещё не добралось до её окон, выходящих на восток, и комната тонула в сиреневых сумерках. Драко на соседней кровати (детей поселили вместе, пока они маленькие — так удобнее домовикам) спал, раскинув руки и чуть приоткрыв рот. В его голове плыли обрывки сна: метла, зелёное поле, чей-то смех.       Эллс села в постели и прислушалась. Не ушами — тем, другим слухом, который она ещё не умела называть. Дом просыпался. Где-то внизу Добби гремел посудой и думал о том, что надо бы стащить для маленькой мисс лишний кекс с черникой. В спальне родителей мама была чем-то занята, и её мысли были похожи на приглушённую музыку — тревожную, но красивую. Отца в доме не было: он уехал в Министерство затемно, и это означало, что сегодня будет хороший день.       Эллс сползла с кровати, нащупала босыми ногами холодный паркет и, поёживаясь, накинула вязаную кофту, которую подарила мама. Кофта была серебристо-зелёной, в цветах Слизерина, и кололась, но пахла лавандой.       Она выскользнула в коридор. Дверь в башню дедушки была в другом конце дома, и путь туда лежал через длинную галерею с портретами предков. Портреты по большей части спали — храпели, причмокивали, ворчали сквозь сон. Но один, прапрадед Брут, всегда бодрствовал. Он сидел в своей раме, прямой как палка, и смотрел на мир с вечным неодобрением.       — Опять босиком, — проскрипел он, когда Эллс пробегала мимо. — Малфои не ходят босиком, девочка.       — Малфои спят до полудня, — шепнула в ответ Эллс и припустила быстрее, прежде чем Брут успел возмутиться.       Дверь в башню была высокой, из тёмного дуба, с бронзовой ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Эллс потянулась — и не достала. Тогда она подпрыгнула, ухватилась за ручку обеими руками и повисла. Дверь медленно, с тяжёлым вздохом, отворилась.       Внутри было тепло. Горел камин, перед ним стояло огромное тёмно-зелёное кресло, а в кресле сидел Абраксас Малфой и читал «Ежедневный пророк». На маленьком столике рядом дымилась чашка чая и лежала раскрытая коробка с засахаренными фиалками — любимым лакомством Эллс.       — Чесси, — произнёс дедушка, не поднимая глаз от газеты. — Ты сегодня без стука. И босиком. Прапрадед Брут, поди, в обмороке.       — Он всегда в обмороке, — ответила Эллс, подбегая к креслу и забираясь к деду на колени. Кресло было достаточно широким, чтобы вместить их обоих. — Доброе утро.       — Доброе, моя хорошая.       Она прижалась щекой к его свитеру — мягкому, пахнущему табаком и мятой, самому безопасному запаху на свете. И на миг, всего на миг, ослабила ту самую стену, которую дедушка учил её держать. В голову хлынуло чужое: «Совсем ещё кроха… И уже с таким грузом. Как же уберечь её?»       Эллс замерла. Она не всё поняла — слова «груз», «уберечь» сложились в тревожную картинку, от которой стало неуютно. Она поспешно «закрыла книгу», как учил дедушка, и стена встала на место.       — Дедушка, — сказала она, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. — А почему папа всегда сердитый? Даже когда улыбается?       Абраксас отложил газету. Взгляд его, светло-серый, как зимнее небо, стал серьёзным, но не холодным.       — Твой отец, Чесси, носит в себе много… холода. Он считает, что так надо. Что сила — это когда никто не видит твоей слабости. Но он ошибается.       — А ты сильный?       — Я старый, — усмехнулся Абраксас. — А это иногда одно и то же. Но знаешь, что я понял за свою долгую жизнь? Настоящая сила — это когда ты можешь быть тёплым, даже если вокруг зима. Твой отец этого пока не умеет. Может, когда-нибудь научится. А может, и нет.       Эллс задумалась, нахмурив светлые бровки. Потом спросила:       — А я научусь?       — Ты, Чесси, уже умеешь. Ты родилась тёплой. И твоя задача — не дать этому теплу погаснуть. Поняла?       Она кивнула, хотя поняла не до конца. Но в груди разлилось что-то приятное, похожее на глоток горячего молока с мёдом.       Снизу донёсся голос Добби — домовик звал завтракать. Абраксас легонько подтолкнул внучку:       — Беги, пока твой брат не съел все тосты. И туфли надень, умоляю. Не то Брут действительно выпрыгнет из рамы.       Она чмокнула деда в колючую щёку и выскользнула за дверь. В коридоре всё ещё было тихо и сумрачно — утро только вступало в свои права. Эллс на мгновение замерла, прислушиваясь к дому. Где-то далеко внизу Добби гремел посудой, и его мысли были похожи на рассыпанный горох: «Мисс любит черничный джем, надо положить побольше, а мастеру Драко — мармелад, но так, чтобы не заметил, что его меньше, чем у мисс...»        Эллс поправила непослушную прядь, выбившуюся из-за уха, и направилась к лестнице. Но не той, парадной, с мраморными ступенями и портретами, а той, что вела из восточного крыла вниз, к малой столовой. Эту лестницу она любила больше всего: узкую, винтовую, с высокими окнами-бойницами, из которых падал косой утренний свет. И — главное — здесь почти никогда не попадались портреты. Только на повороте висел пейзаж с павлинами, но павлины спали, уткнув головы под крыло.       Маленькие ножки в чёрных лакированных туфлях ступили на первую ступеньку.       — Одиин, — прошептала Эллс и двинулась вниз, стараясь ступать ровно в середину каждой каменной плиты.       Это была её личная игра, придуманная ещё год назад, когда она впервые поняла, что считать ступеньки помогает не думать о том, что иногда — особенно когда отец дома — в голове становится слишком шумно. Ступеньки были простыми и надёжными. Они не думали ни о чём. Они просто вели вниз.       — Четыыре... пять... шесть...       На седьмой ступеньке в голову вплыло что-то постороннее — тёплое, сонное, с привкусом полыни. «Опять она считает...» Эллс мотнула головой и представила, как захлопывает книгу с серебряной застёжкой. Голос стих.       — Десять... одиннадцать...       Она спускалась всё быстрее, и теперь уже не шла, а почти бежала, едва касаясь перил кончиками пальцев. Свет из окон-бойниц прыгал по стенам, по её светлым волосам, по серебряным пряжкам туфель.       — Девятнааадцать! — выдохнула она, чуть не оступившись на повороте, и легонько высунула язык от усердия. — Двааадцать, двааадцать одиин!       Последняя ступенька кончилась, и Эллс, не успев затормозить, со всего размаху уткнулась носом во что-то мягкое и тёмное.       — Эллс! — раздалось возмущённое сверху.       Она подняла голову. Перед ней стоял Драко — в тёмно-сером свитере, который был ему слегка великоват, и с таким выражением лица, будто его заставили съесть лимон.       — Драко! — Эллс, ничуть не смутившись, обхватила брата руками и прижалась щекой к колючей шерсти, зеленые глаза засветились от восторга. — А я считала ступеньки! Их двадцать одна, представляешь? Я раньше всё время сбивалась на четырнадцатой, а сегодня не сбилась!       — Потрясающе, — пробормотал Драко, но руки всё-таки положил ей на плечи. — Ты мне весь свитер измяла.       В его голове мелькнуло: «Вечно она носится... Но хоть кто-то в этом доме радуется по утрам». Эллс улыбнулась, не поднимая лица. Иногда то, что она слышала, было похоже не на слова, а на музыку — тихую, почти неслышную. И сейчас музыка брата была не сердитой, а скорее усталой и чуть-чуть завистливой.       — Пошли на кухню, — сказала она, отстраняясь и беря его за руку. — Там Добби завтракать звал.       — Идём.       Они двинулись по коридору вместе. Драко шагал молча, глядя прямо перед собой — совсем как отец, когда шёл по Министерскому атриуму. Эллс искоса взглянула на него и вдруг спросила:       — Ты сегодня какой-то... тихий. Что-то случилось?       — Ничего не случилось, — ответил он слишком быстро. — Просто не выспался.       В голове у него пронеслось: «Отец вчера опять... Неважно. Ей не нужно знать». И перед внутренним взором Эллс на мгновение вспыхнула картинка: кабинет Люциуса, холодный голос, разбитая чашка на полу. Она поспешно захлопнула книгу.       — Я тебе потом сон расскажу, — сказала она, меняя тему. — Мне снились павлины. Только они были синие и умели разговаривать.       — Павлины не разговаривают.       — А в моём сне разговаривали. Один сказал, что я слишком громко топаю.       Драко фыркнул — почти смешно, почти как раньше, до того, как отец начал брать его с собой в Министерство и заставлять сидеть на скучных взрослых обедах.       Они вошли в малую столовую. Здесь было светлее, чем в коридорах: высокие окна выходили на восток, и утреннее солнце заливало комнату мягким золотом. Шторы наконец-то были открыты — наверное, мама распорядилась. За длинным дубовым столом уже сидела Нарцисса. Она была в светлом домашнем платье, волосы убраны в низкий пучок, а на губах играла та самая улыбка, которую Эллс про себя называла «утренней» — тёплая, но чуть рассеянная, будто мама ещё не до конца проснулась и думала о чём-то своём. Рядом с ней, во главе стола, сидел Люциус.       Эллс почувствовала это раньше, чем увидела. Воздух в комнате был другим — плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Она машинально, даже не успев подумать, потянулась к своей внутренней стене.       — Мама! Папа! — она заставила себя улыбнуться и подбежала к столу. Нарцисса раскрыла объятия, и Эллс на миг прижалась к ней, вдохнув запах лаванды и утреннего чая. Мысли матери были привычными: «Моя девочка... хоть бы день прошёл спокойно...»       Люциус сидел неподвижно, как статуя. Когда Эллс приблизилась к нему, он едва заметно склонил голову, позволяя коснуться губами своей щеки — холодной, гладко выбритой, пахнущей сандалом. В его голове было тихо. Слишком тихо. Так бывало всегда, когда он был в дурном расположении духа: мысли словно замирали, превращаясь в ледяную корку, под которую невозможно было заглянуть. Эллс не пыталась. Она знала, что под этой коркой часто пряталось то, чего ей видеть совсем не хотелось.       — Доброе утро, отец, — сказала она тихо.       — Элизабет, — ответил он ровным голосом, не глядя на неё.       Драко, стоявший в дверях, кашлянул.       — И тебе доброе утро, Драко, — Нарцисса улыбнулась сыну.       — Доброе утро, — буркнул он и сел на своё место — напротив Эллс, поближе к отцу. Добби и ещё один домовик, чьё имя Эллс никак не могла запомнить, расставляли тарелки. Добби, проходя мимо неё, на секунду задержался и подмигнул — один огромный глаз-блюдце закрылся и открылся, как заслонка в фотоаппарате. В его голове промелькнуло: «Для мисс — черничный джем, самый лучший, Добби сам выбирал ягоды!» Эллс благодарно кивнула ему, стараясь сделать это незаметно.       Завтрак проходил в тишине. Люциус ел быстро, не поднимая глаз от тарелки, и каждое его движение было точным, выверенным, как у заводной игрушки. Нарцисса изредка бросала на мужа короткие взгляды и тут же отводила глаза к окну. Драко ковырял тост, делая вид, что увлечён мармеладом.       Эллс намазывала джем на хлеб и думала о том, что в доме сегодня слишком тихо. Даже домовики гремели посудой как-то приглушённо, словно боялись нарушить невидимый запрет. Внезапно Люциус отложил вилку. Звук получился резким, металлическим, и все за столом вздрогнули.       — Сегодня я вернусь поздно, — произнёс он, обращаясь к Нарциссе. — Ужинайте без меня.       — Хорошо, дорогой, — ответила она ровно.       Люциус поднялся, одёрнул мантию и, не глядя на детей, вышел из столовой. Его шаги затихли в коридоре, и только тогда Эллс почувствовала, как отпускает напряжение в плечах. Стена, которую она держала всё это время, слегка осыпалась, и она впустила в голову немного воздуха — то есть чужих мыслей. Мама думала: «Только вернулся и уже опять уходит. Что же случилось?». Драко думал: «Почему он всегда так смотрит? Будто я снова что-то сделал не так».       Эллс потянулась через стол и легонько коснулась руки брата.       — Хочешь, после завтрака поиграем в плюй-камни? — спросила она шёпотом. — Дедушка говорил, что пойдет с нами.       Драко поднял на неё глаза — серые, как у отца, но пока ещё живые, не замёрзшие.       — Плюй-камни — это для детей, — сказал он. Но уголок его рта дрогнул.       — Мы и есть дети, — резонно заметила Эллс. — Ну так что?       — Ладно, — сдался он, и на этот раз улыбка была настоящей. — Только не ной, когда проиграешь.       Нарцисса, глядя на них, улыбнулась — на этот раз по-настоящему. В её голове прозвучало: «Слава Мерлину, что они есть друг у друга. И отец...» — но она не додумала, отвлеклась на чашку с чаем.       А Эллс, доедая тост с джемом, вдруг подумала, что, наверное, это и есть то самое тепло, о котором говорил дедушка. Несмотря на холод, на тишину, на отцовские взгляды, оно всё равно пробивалось — в улыбке Драко, в маминых мыслях, в черничном джеме, который стащил Добби. И, может быть, именно ради этого стоило просыпаться по утрам.       Драко доел тост и поднялся из-за стола первым. Он старался делать это небрежно, будто ему всё равно, но Эллс видела, как дёргается уголок его рта — он еле сдерживал улыбку. Плюй-камни были их с дедушкой традицией, и хотя Драко вслух называл игру «детской», на самом деле он любил её не меньше сестры.       — Я сейчас, только переоденусь, — бросил он через плечо и вышел из столовой, чеканя шаг точь-в-точь как Люциус. Эллс проводила его взглядом и подумала, что, наверное, брат сам не замечает, как копирует отца. Или замечает, но не может иначе.       Нарцисса отставила чашку и погладила дочь по голове.       — Иди, зайчик, играйте. А я пока займусь делами. Добби поможет мне с садом, да, Добби? Домовик, возникший словно из воздуха, энергично закивал, и его уши захлопали, как крылья маленькой птички. В его голове мелькнуло: «Добби любит сад. Там нет хозяина Люциуса. Там можно петь». Эллс хихикнула и побежала наверх, переодеваться.       Через четверть часа она уже стояла перед дверью в дедушкину башню. На этот раз она постучала — три коротких удара, как они договорились.       «Входи, Чесси», — раздалось изнутри, и она толкнула тяжёлую дверь.       В комнате было, как всегда, тепло и пахло мятой. Но сегодня к привычному запаху примешивалось что-то новое — лёгкий аромат озона, как после грозы. На низком столике перед камином лежала бархатная подушечка тёмно-зелёного цвета, а на ней — горка плоских каменных кругляшей с вырезанными на них рунами.       Драко уже сидел в кресле напротив дедушки и с преувеличенным вниманием изучал свои ногти.       — Опаздываешь, — заметил он, не поднимая глаз.       — Зато я туфли надела, — парировала Эллс, усаживаясь на ковёр прямо перед подушечкой.        — Дедушка, а почему камни пахнут грозой?       Абраксас, который как раз раскуривал трубку (строго в отсутствие Люциуса, который терпеть не мог запаха), удивлённо поднял бровь.       — Ты чувствуешь запах?       — Ну да. Как будто молния рядом ударила.       Старый маг переглянулся с изображением прадеда Брута, который переместился на портрет в комнате Абраксаса и смотрел на происходящее с плохо скрываемым интересом. В голове дедушки промелькнуло: «Она не просто слышит мысли. Она ощущает магию. Мерлин, девочка — сплошной сюрприз».       — Эти камни, Чесси, заряжены особым образом, — сказал он вслух, выпуская колечко дыма. — Их делают во время грозы, впитывают магию молнии. Поэтому они так хорошо летают. Ну что, начнём?       Правила плюй-камней были просты: каждый игрок брал по три каменных кругляша и по очереди запускал их в воздух особым щелчком. Камень, набравший высоту, начинал светиться и парил, пока не столкнётся с камнем соперника. Побеждал тот, чей камень оставался в воздухе последним. Абраксас говорил, что это старинная игра чистокровных семей, но Эллс подозревала, что он просто её выдумал, потому что ни в одной книге по истории магии она о таком не читала.       Первым запустил Драко. Его камень, серый с серебристой прожилкой, взмыл под потолок и замер, чуть покачиваясь. Эллс прищурилась и щелчком отправила свой — зеленоватый, с руной Альгиз. Он описал плавную дугу и застыл напротив камня брата.       — Давай, Чесси, не подведи, — подбодрил Абраксас.       Она прикусила губу и запустила второй. На этот раз камень полетел не вверх, а в сторону, прямо к каминной полке, где стояли старинные часы и фарфоровые статуэтки павлинов.       — Лови! — крикнул Драко и сам метнул свой второй камень наперерез.       Два кругляша столкнулись в воздухе с сухим треском, рассыпав сноп искр, и упали на ковёр. Эллс облегчённо выдохнула.       — Неплохо, — признал Драко. — Для девчонки.       — Сам ты девчонка, — беззлобно отозвалась она и запустила последний камень.       Игра затянулась на добрые несколько часов. Камни сталкивались, рассыпали искры, падали в чай и на книжные полки. Один раз зелёный кругляш Эллс угодил прямо в раму прадеда Брута, и тот разразился длинной тирадой о неуважении к предкам. Драко хохотал так, что согнулся пополам, а Эллс, красная от смущения, извинялась перед портретом, пока Абраксас не махнул рукой: «Брут, остынь, ты лет сто уже ни с кем не играл».       Наконец, когда камни устали летать, а дети — смеяться, дедушка объявил перерыв.       — Пожалуй, я схожу за лимонадом, — сказал он, поднимаясь с кресла. — А вы пока приберите тут. И без фокусов.       Он вышел, и дверь за ним мягко закрылась. В комнате повисла та особенная тишина, какая бывает только после шумной игры. Эллс сидела на ковре и разглядывала каменные кругляши, всё ещё слабо мерцавшие в полумраке. Драко, прислонившись к ножке кресла, лениво водил пальцем по ворсу.       И вдруг его взгляд упал на каминную полку. Там, среди статуэток, лежала та самая старинная заколка с драгоценными камнями — зелёными и тёмно-синими, в оправе из потемневшего серебра. Эллс знала эту заколку. Она принадлежала ещё прабабушке, и мама надевала её только по самым большим праздникам. А рядом с заколкой лежали отцовские часы — массивные, золотые, с цепочкой, которую Люциус всегда поправлял особым движением, когда нервничал.       Драко проследил за её взглядом.       — Слушай, — прошептал он, и в его голосе появилась та особенная искра, которая всегда предвещала неприятности. — А давай...       — Что? — Эллс насторожилась.       — Давай посмотрим. Просто посмотрим. Отец всё равно в Министерстве, он не узнает.       В его голове закрутились образы: заколка в волосах у мамы, часы на отцовском запястье, что-то запретное и оттого ещё более манящее. Эллс хотела возразить — дедушка сказал «без фокусов», — но любопытство пересилило. К тому же, если Драко что-то вбил себе в голову, спорить было бесполезно.       — Только быстро, — сдалась она.       Драко вскочил, подошёл к камину и, привстав на цыпочки, дотянулся до полки. Заколка оказалась у него в руках — тяжёлая, холодная, с острыми гранями. Он протянул её сестре.       — Примерь.       Эллс взяла заколку и, повинуясь какому-то непонятному порыву, пристроила её в волосах — неумело, боком, так что камни свисали почти на ухо. Драко фыркнул.       — Криво.       — Сам попробуй, — огрызнулась она, но заколку сняла и положила на колени.       Следом настал черёд часов. Драко взял их бережно, почти благоговейно, и поднёс к уху. Тиканье было едва слышным, магическим — казалось, часы отсчитывают не минуты, а что-то совсем другое.       — Интересно, сколько они стоят? — пробормотал он, разглядывая гравировку на задней крышке.       — Драко, положи, — забеспокоилась Эллс. — Дедушка сейчас вернётся.       — Да сейчас, сейчас...       Он уже хотел вернуть часы на место, но тут дверь начала открываться. Без стука, без предупреждения — просто тяжёлая створка поползла внутрь, и на пороге возник Абраксас с подносом в руках.       Дети замерли. Драко — с часами в одной руке. Эллс — с заколкой на коленях. Картина маслом.       Абраксас остановился. Его взгляд медленно скользнул по внукам, по предметам в их руках, по каминной полке, где теперь зияла пустота. Он поставил поднос на столик, выпрямился и скрестил руки на груди.       — Интересно, — произнёс он тем самым тоном, от которого даже у Люциуса когда-то холодело внутри.       — Д-дедушка, ты уже вернулся? — голос Драко дрогнул.       — О да, мой дорогой. И тебе повезло, что это увидел я, а не твой отец.       Он подошёл к Эллс и, медленно вытащив заколку из её рук, положил на ладонь. Камни тускло блеснули в свете камина.       — Твоя очередь, — сказал он, переводя взгляд на Драко.       Тот, опустив голову, шагнул вперёд и протянул часы. Абраксас взял их, повертел в пальцах и негромко вздохнул.       — Я не буду спрашивать, как вы до этого додумались. И надеюсь, что такого больше не повторится. — Он сделал паузу и выжидающе посмотрел на внуков. Те синхронно закивали, не поднимая глаз.       — Мы хотели просто посмотреть, — протараторила Эллс, и её голос дрогнул.       — Ш-ш, Бет, — еле слышно шикнул Драко.       Дедушка вдруг усмехнулся. Не зло, не строго — а так, будто вспомнил что-то своё, давнее.       — Я не скажу об этом родителям. — Он взмахнул рукой, и заколка с часами исчезли, растворились в воздухе, чтобы вернуться на каминную полку. — Но впредь, пожалуйста, не играйте с такими вещами.        Драко с Эллс переглянулись и — не сговариваясь — кинулись обнимать деда. Он крякнул, но устоял, и его руки легли на их плечи — тёплые, надёжные.       — Ладно, ладно, — проворчал он. — Идите. И умойтесь, вы оба испачкались.       Они выбежали в коридор, и только там Эллс позволила себе выдохнуть. В голове у Драко звучало: «Хорошо, что это был дедушка. Хорошо, что он не отец». И она была с ним полностью согласна.

***

      День катился к вечеру. После обеда, который прошёл на удивление тихо (Нарцисса была в саду, Люциус всё ещё в Министерстве), дети разбрелись по своим делам. Драко ушёл в библиотеку — он в последнее время много читал. Эллс же вернулась в их общую комнату. Она забралась на кровать, поджала ноги и уставилась в окно. Закатное солнце красило небо в розовый и абрикосовый, павлины в саду лениво перекрикивались, и где-то далеко, у кромки леса, сгущались первые сумерки.       В голове было тихо. Она намеренно не вслушивалась в мысли домашних — ей хотелось побыть наедине с собой. Это было редкое удовольствие: просто сидеть, смотреть на закат и ни о чём не думать. Вернее, думать о своём, не перебивая чужими голосами.       Дверь скрипнула. Она обернулась — на пороге стоял Абраксас.       — Не помешаю, Чесси?       — Нет, дедушка. Заходи.       Он прошёл в комнату, огляделся — кажется, он нечасто бывал в детской, — и сел в кресло у окна. Некоторое время оба молчали. Закат догорал, и по стенам поползли длинные тени.       — Ты сегодня испугалась, — сказал он наконец. — Там, у камина. Я видел.       Эллс помедлила, потом кивнула.       — Я думала... что ты рассердишься. Как папа.       — Я не папа, Чесси. И никогда им не буду. — Он вздохнул и потер переносицу. — Знаешь, я ведь тоже был мальчишкой. И тоже таскал у отца всякие штуки. Один раз даже стащил его волшебную палочку и пытался наколдовать себе мороженое. Кончилось тем, что кухня три дня пахла ванилью, а меня посадили под домашний арест.       Эллс прыснула.       — Ты? Под арест?       — Представь себе. — Он улыбнулся, но улыбка быстро стала задумчивой. — Мой отец был строг, очень строг. Но когда я вот так попадался, он сердился недолго. Сажал под арест, а потом сам приходил ко мне в комнату, садился вот так же, как я сейчас, и рассказывал истории. Про свою молодость, про Хогвартс, про всякие глупости, которые сам творил. И знаешь, что я понял?       Эллс помотала головой.       — Что все родители когда-то были детьми. И все дети когда-нибудь станут взрослыми. Это такой... круг. — Он описал рукой плавную дугу в воздухе. — И в этом круге самое главное — не разорвать нить. Понимаешь?       — Нить? — переспросила Эллс.       — Ну да. Ту самую, что тянется от прадедов к дедам, от дедов к отцам, от отцов к детям. Она может быть разной — тугой, слабой, запутанной. Но пока она цела — семья жива. А твоя задача, Чесси, не в том, чтобы судить, хороша эта нить или плоха. Твоя задача — когда придёт время, вплести в неё что-то своё. Что-то светлое. То, что будет греть тех, кто придёт после тебя.       В комнате снова повисла тишина. За окном совсем стемнело, и в саду зажглись магические светильники — крошечные огоньки, парящие над кустами роз.       — Дедушка, — позвала Эллс. — А мой дар... он навсегда?       Абраксас повернулся к ней. В полумраке его лицо казалось особенно старым и усталым, но глаза блестели живо, молодо.       — Навсегда, Чесси. Но это не проклятие. Это... как вторая пара глаз. Или ушей. Ты просто видишь и слышишь чуть больше других. И со временем научишься этим пользоваться так, чтобы оно тебе помогало, а не мешало. Я тебе помогу.       — А если я не справлюсь?       — Справишься. — Он наклонился и легонько коснулся её носа своим. — Ты — моя внучка. А Малфои, знаешь ли, народ упрямый. Но знаешь, что ещё важнее? Ты — это ты. Не просто Малфой. Элизабет Франческа. И в тебе уже сейчас есть то, что другие ищут годами: доброе сердце. Его береги. Это твоя главная магия.       Она молчала, переваривая услышанное. Потом спросила совсем тихо:       — А ты всегда будешь рядом?       Абраксас ответил не сразу. Он посмотрел в окно, где за стеклом плыли огоньки, и вздохнул.       — Я буду рядом столько, сколько смогу, Чесси. Но даже когда меня не будет — а это случится не скоро, не смотри так, — ты не останешься одна. У тебя есть брат. Есть мама. Есть... — он запнулся на мгновение, — есть этот дом, эти стены, эти павлины. И главное — у тебя есть ты сама. А это уже немало.       Она забралась к нему на колени, прижалась щекой к колючему свитеру и закрыла глаза. Он гладил её по голове, и в комнате было так тихо, что слышно было, как потрескивает свеча на подоконнике.       — Завтра новый день, — сказал он наконец. — И я обещаю: он будет хорошим. А теперь давай-ка спать.        Он поднялся, уложил её в постель, поправил одеяло и поцеловал в лоб. От него пахло табаком и мятой — самым безопасным запахом на свете.       — Спокойной ночи, Чесси.       — Спокойной ночи, дедушка.       Дверь за ним закрылась — не до конца, оставив тонкую полоску света из коридора. В голове было тихо. Только её собственные мысли, мягкие и тёплые, как дедушкин свитер. И с этой тишиной она провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только в детстве.