Покажи мне свою суть

​В час дня Министерство Магии пустело наполовину — все устремлялись на обед. Для Гермионы и Гарри это было священное время, многолетняя традиция, которую они старались не нарушать. Небольшое, скрытое от глаз маглов кафе «Белая кувшинка» в паре кварталов от Министерства подходило идеально: здесь не было министерских сплетников, а подавали отличный пастуший пирог. ​Гарри уже ждал её за дальним столиком. Вид у него был классический для старшего аврора в пятницу: мантия расстегнута, галстук слегка сдвинут набок, а в глазах — привычная усталость, которая, впрочем, сегодня сменилась каким-то странным, лихорадочным блеском. ​— Ты выглядишь так, будто только что поймал как минимум трех беглых пожирателей, — улыбнулась Гермиона, опускаясь на стул напротив и откладывая сумку. ​— Хуже, Грейнджер. Гораздо хуже, — Гарри нервно крутил в руках чашку с чаем, но на его лице блуждала глуповатая, абсолютно счастливая улыбка. ​Она выжидающе посмотрела на друга. Поттер глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, словно собирался выдать государственную тайну, и подался вперед через стол. ​— Джинни беременна. У нас будет ребенок, Гермиона. Гермиона замерла. Ложка, которую она только что взяла, с тихим звоном упала на стол. Несколько секунд она просто переваривала услышанное, а затем внутри нее лавиной поднялась чистая, искренняя радость. ​— Гарри!.. — воскликнула она, перегибаясь через стол и крепко обнимая друга за шею. — Мерлин, Гарри! Это же потрясающе! Я так рада за вас! ​— Тихо, тихо, мы еще никому не говорили, — зашептал он ей в плечо, хотя сам светился так, что мог бы заменить люмос. — Джинни только утром подтвердила это у колдомедика. Срок совсем маленький, но я… я просто не мог держать это в себе. Ты первая, кто узнал. ​Они провели следующие двадцать минут, обсуждая детали: как Джинни планирует совмещать первые месяцы с тренировками в «Холихедских Гарпиях», как они собираются переобустраивать дом и какую комнату выделить под детскую. Гермиона слушала друга, кивала, давала советы, но внутри нее шевельнулось странное, доселе незнакомое чувство. ​Мир вокруг нее стремительно менялся. Ее друзья — люди, с которыми она делила палатку в лесах и сражалась плечом к плечу, — строили дома, заводили семьи, пускали корни. Они уверенно шагали в это взрослое, каноничное будущее. А она… она сидела на полу застрявшего лифта, высчитывая налоговые льготы для французских чиновников. Когда принесли горячее, Гарри немного успокоился, его эмоциональный запал поутих, и лицо приобрело более серьезное выражение. Он аккуратно разрезал пирог, а затем, не поднимая глаз, спросил: ​— Гермиона… Ты давно общалась с Роном? ​Вопрос заставил её внутренне подобраться. Рон. Их расставание почти год назад было мирным, осознанным, но от этого не менее болезненным. Они просто поняли, что война соединила их слишком крепко, а мирная жизнь потребовала разного. Рон хотел уюта, семейного тепла и покоя в магазине Джорджа. Гермиона хотела изменить мир. ​— Неделя или две назад, — спокойно ответила она, аккуратно помешивая свой кофе. — Он присылал сову. Писал, что они с Джорджем запускают новую линейку взрывных наборов к летнему сезону. У него много работы. ​Гарри вздохнул и наконец посмотрел на нее: ​— Он тоскует по тебе, Гермиона. Я знаю, вы расстались друзьями, и Рон никогда не признается в этом вслух, чтобы не давить на тебя. Но каждый раз, когда мы собираемся в Норе, его взгляд ищет тебя у двери. Он всё еще надеется, что ты… ну, перебесишься со своим Министерством и вернешься. ​Слово «перебесишься» больно кольнуло, хотя Гермиона знала, что Гарри сказал это без злого умысла. Именно так её работу воспринимали в семействе Уизли — как временную блажь, излишний фанатизм, который рано или поздно должен уступить место «нормальной» жизни. ​— Гарри, мы ведь это уже проходили, — тихо, но твердо сказала она. — Я не «бешусь». Это моя жизнь. Я люблю то, чем занимаюсь. И я не смогу стать той Джинни, которая ради семьи готова поставить карьеру на паузу. Рон заслуживает кого-то, кто разделит его ценности целиком. ​— Я знаю, — Гарри примирительно поднял ладони. — Я не осуждаю. Просто… мне хочется, чтобы все были счастливы. И ты тоже. Ты ведь совсем заперла себя в этих четырех стенах. Когда ты в последний раз ходила на свидание? Или просто отдыхала? Ты выглядишь ужасно уставшей. ​Гермиона едва сдержала горькую усмешку. «Ты выглядишь так, будто не спала с прошлого министерского года», — прозвучал в ее голове совершенно другой голос. Холодный, ироничный, но пугающе точный. ​Ей потребовался Малфой — человек, который не желал ей добра и не заботился о её чувствах, — чтобы она наконец увидела свою усталость со стороны. Потому что друзья слишком любили её, чтобы говорить правду без жалости. ​— Я в порядке, Гарри, — соврала она, выдавив мягкую улыбку. — Просто сложный проект. Но я обещаю, что найду время отдохнуть. ​Они перевели разговор на безопасную тему министерских реформ, но до самого конца обеда Гермиона не могла избавиться от ощущения, что окончательно сошла с той орбиты, по которой вращались все её близкие. И самое странное — в этой новой, чужой невесомости ей почему-то было гораздо легче дышать. ** Официальные министерские совы прилетели в следующий понедельник. Тяжелые конверты из плотного пергамента с тисненым гербом Хогвартса опустились на столы почти всех сотрудников министерства, принадлежавших к «военному выпуску». ​«Первая официальная встреча выпускников курса 1998 года. Шесть лет со дня окончания». ​В Министерстве только об этом и говорили. В столовой Парвати Патил увлеченно обсуждала, в каком платье стоит появиться, а Симус Финниган громко спорил с коллегами, пустят ли их в их старые гостиные факультетов. Гарри и Джинни собирались пойти обязательно — для них это был повод отвлечься и отпраздновать хорошие новости в кругу старых друзей. Рон, по словам Гарри, тоже подтвердил участие. ​Гермиона вертела в руках приглашение, чувствуя, как внутри нарастает глухое сопротивление. Ей не хотелось идти. Ей не хотелось снова быть «частью Золотого трио», ловить на себе выжидающий взгляд Рона и отвечать на бесконечные вопросы о том, когда же она напишет книгу о войне. ​Но во вторник днем, поднимаясь на Пятый уровень, чтобы отдать финальные документы по французскому соглашению, она случайно услышала разговор в приемной Департамента международных связей. ​— ...да, прямо в камин выбросил, — шепотом рассказывала секретарша своего начальника коллеге. — Даже конверт не распечатал. Написал на бланке «Присутствовать не смогу по личным причинам» и отправил обратно с министерской совой. Мистер Малфой в своем репертуаре. Как будто мы все до сих пор для него недостаточно хороши. ​Гермиона замерла у двери. Сердце почему-то пропустило удар, а папка с документами в её руках показалась неожиданно тяжелой. Она вошла без стука, что было совершенно на неё не похоже. Малфой сидел за столом, листая толстый фолиант по международному праву. При её появлении он даже не вздрогнул — лишь медленно закрыл книгу и снял свои очки в тонкой оправе. ​— Грейнджер. Твои визиты становятся пугающе регулярными. Французы уже капитулировали перед твоим экономическим гением? ​— Они подписали соглашение сегодня утром, — сухо ответила Гермиона, проходя вглубь кабинета. Она не стала садиться. Вместо этого она положила руки на спинку свободного стула и пристально посмотрела на него. — Почему ты не идешь на встречу выпускников, Малфой? ​Драко на секунду нахмурился, словно не ожидал этого вопроса, но тут же вернул лицу маску ленивого безразличия. ​— А, до министерских сплетниц уже долетели благие вести. Быстро работают. Грейнджер, ответ очевиден. Зачем мне там быть? Чтобы Поттер и Уизли соревновались, кто из них более героически на меня посмотрит? Или чтобы Макгонагалл прочитала мне лекцию о том, как важно искупать грехи юности? Это шоу тщеславия не для меня. ​— Ты боишься, — прямо сказала она. ​Малфой резко выпрямился в кресле. Его серые глаза опасно сузились, а на бледных скулах проступили желваки. ​— Поаккуратнее со словами, Грейнджер. ​— Нет, ты именно боишься, — Гермиона сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Помнишь, что ты сказал мне в лифте? Что от тебя больше никто ничего не ждет, и это дает тебе абсолютную свободу? Так вот, это была ложь. Ты не свободен, Малфой. Ты заперся в этом крошечном кабинете, обложился французскими пошлинами и делаешь вид, что тебе все равно. Но твой отказ — это не свобода. Это побег. Драко молчал. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась целая гамма эмоций: от глухого раздражения до болезненного удивления. Ему явно не нравилось, что его собственную философию используют против него. ​— Ты ничего об этом не знаешь, — тихо, сдерживая гнев, произнес он. — Ты придешь туда, и тебя искупают в овациях. Тебе будут улыбаться. А от меня люди до сих пор шарахаются в коридорах, если я подхожу слишком близко. Я не хочу портить им праздник своим присутствием. И себе тоже. ​— Мне не нужны их овации, — Гермиона опустила голову, и ее голос прозвучал неожиданно мягко. — Я сама не хочу туда идти. Мне тошно от мысли, что придется три часа притворяться той идеальной Гермионой Грейнджер, которой я давно не являюсь. Но если я пойду туда одна, я просто задохнусь под грузом их ожиданий. ​Она подняла на него глаза — карие, уставшие, но поразительно решительные. ​— Пойди со мной, Малфой. ​Драко замер. Он посмотрел на нее так, словно у нее внезапно вырастили вторую голову. ​— Ты бредишь, Грейнджер. Если мы придем вместе, Уизли прямо там схватится за палочку, а Поттеру придется вызывать авроров, чтобы успокоить толпу. Это худшая идея в истории Министерства Магии, включая восстание гоблинов. ​— Гарри в курсе, что мы общаемся по работе. А Рон… Рон поймет, что у меня своя жизнь, — твердо отрезала она. — Мне все равно, что они подумают. Ты сам научил меня этому в прошлый четверг. Так покажи мне пример. Давай придем туда, побудем там ровно час, покажем им, что мы больше не призраки из их прошлого, и уйдем. ​Малфой долго смотрел на нее. В его кабинете за занавеской шумел иллюзорный парижский дождь, и этот звук казался усыпляющим. Он медленно взял со стола перо, покрутил его в пальцах, а затем горько хмыкнул. ​— Ты невыносима, Грейнджер. Ты ведь не отвяжешься, верно? ​— Никогда, — слабая улыбка коснулась ее губ. ​Драко вздохнул, откидываясь на спинку кресла, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнул прежний, мальчишеский азарт. ​— Ладно. Час. Ровно шестьдесят минут, Грейнджер. И если Уизли попытается запустить в меня заклятием вялых ног, ты сама будешь его блокировать. ** ​Дверь кабинета закрылась с тихим щелчком, оставив Драко в абсолютном одиночестве. Он еще несколько секунд смотрел на пустой дверной проем, словно ожидая, что Грейнджер вернется и объявит, что это была глупая первоапрельская шутка. Но никто не вернулся. На его столе по-прежнему лежал измятый свиток с французскими поправками, пахнущий корицей и дешевыми министерскими чернилами. ​Драко медленно опустил перо в чернильницу, откинулся на спинку кресла и закрыл лицо руками. ​«Ты сошел с ума, Малфой. Абсолютно, бесповоротно лишился рассудка». Он попытался разложить ситуацию по полочкам, как делал со всеми международными договорами. Логика всегда была его главным щитом. ​Пункт первый: он ненавидит Хогвартс после войны и всё, что с ним связано. ​Пункт второй: он искренне презирает толпу. ​Пункт третий: идея заявиться на вечер выпускников под руку с главной героиней магического мира — это гарантированное самоубийство для его тщательно выстроенной, тихой жизни. ​Он потратил шесть лет на то, чтобы стать невидимкой. По крупицам собирал свою новую репутацию — холодного, исполнительного бюрократа, который не лезет в чужие дела и не дает поводов для заголовков в «Ежедневном пророке». И теперь он добровольно соглашается разрушить этот идеальный фасад ради чего? Ради часа в компании Грейнджер? ​Драко убрал руки от лица и уставился в потолок. Самое паршивое было в том, что он действительно не понимал, в какой именно момент его защита дала сбой. Возможно, всё началось в том проклятом лифте. Когда она, вместо того чтобы сыпать проклятиями или высокомерно молчать, просто опустилась на грязный пол и призналась, что смертельно устала. В тот вечер он впервые увидел в ней не ходячую энциклопедию и не символ победы, а живого человека. Человека, который надрывался под грузом чужих ожиданий точно так же, как когда-то надрывался он сам. ​А сегодня она пришла в его кабинет и назвала его трусом. Прямо в лицо. И, Мерлин, самое обидное — она была права. Его свобода, которой он так гордился, была всего лишь красивым словом для обозначения страха. Страха снова встретиться лицом к лицу с прошлым. ​— «Пойди со мной, Малфой», — негромко передразнил он её тихий, просительный тон, поморщившись. ​Он мысленно представил лицо Уизли, когда они войдут в Большой зал. Лицо Поттера. Лица сотен людей, которые застынут с бокалами огневиски в руках. Это будет катастрофа. Настоящий социальный апокалипсис. ​Драко снова надел очки, подтянул к себе фолиант по праву, но строчки расплывались перед глазами. Вместо латинских терминов он видел её карие глаза — упрямые, до невозможного честные, в которых не было ни капли жалости, но было странное, пугающее доверие. Она просила его пойти не ради того, чтобы уколоть бывших друзей или доказать что-то миру. Она просила, потому что ей тоже было страшно. Ей нужен был кто-то, перед кем не нужно держать марку «золотой девочки». ​— Один час, — вслух пообещал он пустому кабинету, чувствуя, как внутри, вопреки всей логике, поднимается глухое, давно забытое предвкушение. — Ровно шестьдесят минут, Грейнджер. А потом я выпью половину твоих запасов Обливиэйта, чтобы забыть этот день как страшный сон. ** Официальная министерская сова — серая, нажированная и подчеркнуто равнодушная — опустилась на перегородку её рабочего стола за полчаса до окончания рабочего дня. К её лапке был привязан плотный свиток, запечатанный не стандартным багровым сургучом Департамента правопорядка, а узкой полоской серебряной ленты. ​Гермиона замерла с пером в руке. Сердце предательски екнуло. Она быстро отвязала послание, бросила сове традиционный сикль, и птица тут же вылетела в открытое окно. ​Развернув свиток, Гермиона увидела их совместный французский проект. Все её исправления были аккуратно заверены магической печатью Международного отдела. Но поверх официального текста лежал маленький, сложенный вдвое листок плотной бумаги. ​Она развернула его. Почерк Малфоя был безупречным — острые, изящные буквы с легким наклоном право, каллиграфия истинного аристократа, которую не смогли испортить даже годы министерской рутины. ​«Суббота. 19:00. Тебя устроит Атриум, или мне нужно зайти за тобой через каминную сеть? Постарайся выбрать мантию, которая не кричит о спасении редких видов книжных червей. Часы пойдут с момента моего появления. Д.М.» Гермиона медленно опустилась на стул, не сводя взгляда с короткой записки. Внутри нее бушевал настоящий шторм из облегчения, паники и легкого, едва уловимого триумфа. ​«Он согласился. Он действительно согласился». ​Только сейчас, держа в руках этот клочок бумаги, она поняла, насколько безумной была её утренняя выходка. Она ворвалась в кабинет человека, с которым шесть лет едва здоровалась, устроила ему допрос, обвинила в трусости и фактически заставила пойти с собой на самое посещаемое мероприятие года. Если бы Малфой выставил её за дверь, она бы это заслужила. Но он написал это записку. С легкой иронией, в своем репертуаре, но… это было безоговорочное согласие. ​Она провела пальцами по тексту. Чернила едва подсохли. ​Гермиона поймала себя на мысли, что её пугает не столько реакция окружающих на их появление, сколько её собственная мотивация. Зачем ей это? Гарри был прав — она могла бы пойти одна. Или зайти в Нору, трансгрессировать вместе с Роном, отбыть положенную повинность в качестве «Золотого трио» и вернуться к своим книгам. Это было бы логично. Это было бы правильно. Этого от нее ждали. ​Но именно от этих ожиданий её уже тошнило. Рон смотрел бы на нее с немым укором, напоминая о том, какое будущее они потеряли. Гарри весь вечер опекал бы её, пытаясь сгладить углы. Старые однокурсники подходили бы с дежурными поздравлениями, расспрашивая о новых законах. Ей снова пришлось бы держать спину идеально прямой и улыбаться, работая «лицом Победы». ​С Малфоем всё будет иначе. ​Малфою плевать на её статус героини. Он видел её плачущей, злой, растрепанной, запертой в лифте и ползающей на коленях за бумажками. Перед ним не нужно было притворяться. В его присутствии она могла сбросить этот удушающий статус «лучшей волшебницы своего века» и быть просто Гермионой — уставшей, язвительной и неидеальной. Они оба были аутсайдерами этой новой мирной жизни, просто по разные стороны баррикад. И эта общая изоляция делала их странными, но самыми честными союзниками. ​— Мантию, которая не кричит о спасении книжных червей… — вслух прочитала Гермиона, и на её лице появилась предвкушающая улыбка. — Ну хорошо, Малфой. Посмотрим, кто из нас умеет держать удар. ​Она достала чистый пергамент, обмакнула перо в чернила и быстрым, размашистым почерком написала ответ: ​«Атриум. В семь. И не переживай за мою мантию, Малфой — я умею удивлять. Начни заводить свой секундомер».