Мамочка! Мама? - Я не твоя мать!

День 1

— Мг… где я? — Кэтрин попыталась протереть глаза, но веки ощущались тяжело. Она очнулась в переулке. Прямо в «нежных» объятиях мусорного бака, от которого несло помоями и нечистотами. — Какого черта?! — Кэтрин вскочила, но мир тут же решил отомстить ей за резкость: перед глазами вспыхнули черные пятна, а желудок чуть не вернул непереваренный ужин на свободу. Она не дома. Это было очевидно, потому что дома воняло химикатами и железом, а не свалкой. Но как? Память услужливо подсовывала вчерашний вечер: Винсент не буянил, Брок не экспериментировал… Кажется, она просто легла спать после работы. «Может, я наконец-то сошла с ума? — промелькнула циничная мысль. — Было бы кстати. Сумасшедшим хотя бы не нужно платить за аренду. Хотя когда я вообще за нее платила?». Необъяснимый страх, несвойственный ей, начал карабкаться по позвоночнику. Кэтрин задышала глубже, пытаясь унять дрожь. Она осмотрела себя: на ней была привычная уличная одежда, а не ночная сорочка. Это пугало больше всего. Если она сама пришла сюда во сне, то её ноги явно живут отдельной, весьма странной жизнью. — Соберись, Кэтрин. Тебе шестнадцать. Ты почти взрослая, если не считать того, что хочешь сдохнуть при каждом удобном и не очень случае. — пробормотала она, пытаясь подбодрить себя привычным сарказмом. На выходе из переулка подошва кроссовка наступила на что-то бумажное. Кэтрин наклонилась. С листовки на неё смотрел цирк. Слишком знакомый. Мир вокруг словно потерял звук. Она помнила, как девчонки в школе визжали от этой игры. «The Freak Circus». Яндера с элементами хоррора, где красивые монстры едят людей на завтрак. Кэтрин тогда лишь усмехнулась, подумав, что это отличный способ уйти быстро и с пользой. Но видеть это в реальности? — Ну конечно, — нервный смешок вырвался из груди. — Если я и могла попасть в другой мир, то это обязательно должен был быть мир, где есть кровожадные монстры, притворяющиеся людьми для выживания. Моя удача стабильно отсутствует. Она сорвалась на бег, скомкав бумагу. Вылетела на середину улицы и замерла. Листовки были везде. Внезапный толчок в спину и Кэтрин полетела на асфальт. Боль в содранных коленях была острой, настоящей. — Эй, ты, слепошарый!.. — начала было она, вскидывая голову, но замолчала. Руки. Почему её руки такие маленькие? Кэтрин бросилась к ближайшей витрине. Из отражения на неё смотрело отражение. Бледное, как мел, существо с огромными фиалковыми глазами и кривыми хвостиками. Это несомненно была она, но… — Семь лет? — прошептала она, касаясь стекла. — Мне снова семь? Серьезно? Вселенная, это такая шутка? Ты решила вернуть меня в возраст, когда я еще не умела пользоваться ножом, чтобы мне было сложнее обороняться? Она видела свои старые шрамы, бледные линии, которые в этом возрасте выглядели еще свежее и уродливее. Они тянулись по шее вниз под одежду, напоминая о «любви» её отца, его друзей и приветливых одноклассников. Только лицо было почти целым, шрамы практически не видны, ее личная гордость: смогла защитить. «Это сон. Просто очень детальны и осознанный сон, — Кэтрин зажала рот ладонями, чувствуя, как внутри зарождается истерический хохот. — Если это сон, то когда придут монстры, мне не будет больно. А если нет… что ж. По крайней мере, в этой версии реальности я могу стать чьим-то изысканным обедом, а не просто бесполезным куском плоти».

***

Прошло несколько часов, которые показались вечностью. На город опустились густые сумерки. Кэтрин сидела на скамейке в самом темном углу парка, сжавшись в комочек. Она не проснулась. Холодный ветер, обдувающий её детские щеки, был слишком реальным. Это не сон. Это новая, абсурдная реальность, в которую её вышвырнули без инструкции по применению. Внутри было странно. С одной стороны, в груди бился мелкий, раздражающий страх, инстинкт самосохранения маленького тела. Но с другой… там росла огромная, тяжелая глыба равнодушия. «Значит, я теперь официально «попаданка»? — Кэтрин криво усмехнулась, глядя на свои крошечные ладони. — Обычно в книгах девушки попадают в объятия прекрасных принцев, а я попала в игру Яндера/Хоррор с монстрами и каннибализмом. Как же типично Кэтрин. Даже здесь умудрилась выбрать самый паршивый сценарий». Она начала машинально хлопать по карманам, надеясь найти хоть что-то полезное: зажигалку, монетку, старую жвачку. Но вместо этого пальцы наткнулись на пачку бумаги. Она вытащила их. Один, второй, десятый… Почти сорок билетов. Ярко-золотых с изображением шатра цирка. — Что за черт? — прошептала она, пересчитывая их. — У меня нет денег на хлеб, но зато я могу скупить весь этот чертов цирк оптом. Продать их? Идея прожила в голове ровно секунду. Маленькая девочка-альбинос, похожая на привидение из ужастиков, торгующая билетами в подворотне… Да её либо сдадут в приют через пять минут, либо какой-нибудь «добрый дяденька» решит, что билеты не единственное, что можно у неё забрать. Кэтрин откинулась на спинку скамьи и посмотрела на звезды. Она всегда знала, что её финал будет ранним. В шестнадцать она чувствовала себя на все восемьдесят, успев увидеть все плохое и разочароваться в жизни. Она не раз думала о том, чтобы сделать последний шаг самой, но каждый раз её останавливала какая-то глупая, упрямая часть души. Но сейчас? Судьба сама подтолкнула её к краю. Она ребенок. Без дома, без еды, в мире, где монстры это не метафора для плохих людей, а реальные существа с острыми зубами. «У меня есть три пути, — начала рассуждать она с пугающим спокойствием. — Сдохнуть в приюте от тоски, замерзнуть на этой скамейке или… стать чьим-то ужином». Последний вариант внезапно показался ей самым логичным. По крайней мере, в этом был смысл. Она не просто исчезнет, став кормом для червей, а принесет пользу. Утолит чей-то голод. Станет нужно, пусть и в качестве куска мяса. — Ну, раз уж меня всё равно собираются съесть, — Кэтрин поднялась со скамьи, расправляя помятые штанины. — я хотя бы посмотрю шоу. В конце концов, я заслужила немного развлечений перед тем, как меня подадут под соусом. Она сжала пачку билетов в кулаке. Страх никуда не делся, но теперь он смешался с каким-то болезненным любопытством. — Посмотрим, насколько вы голодны, господа монстры. Надеюсь, я окажусь вам по вкусу.

***

Кэтрин протянула билет Билетёру. Яркий, желтый клочок бумаги в её крошечных бледных пальцах выглядел как пропуск в рай, хотя она знала, что это приглашение в один конец. Она подняла голову и выдала самую невинную улыбку из своего арсенала «ангельского ребенка». На нее в ответ смотрела пугающая маска с одним вырезом для глаза. И этот глаз смотрел на нее прожигающе, оказывая давление от которого любой другой ребенок бы расплакался. — А вы не слишком малы для посещения нашего цирка ужасов, маленькая леди? — Билетёр присел перед ней, его движения были плавными, как у хищника, который не торопится. — Я взрослая! Мне целых ш… семь лет! — Кэтрин гордо уперла руки в бока и топнула ногой. Внутри она поморщилась: «Боже, Кэтрин, ты переигрываешь. Еще немного, и тебя стошнит радугой». Но тело ребенка диктовало свои правила, и, кажется, это работало. — Ох, верю, верю, юная леди! — он примирительно поднял руки в белых перчатках. — Но где же ваши родители? Неужели они отпустили такое сокровище одну? Кэтрин наклонила голову, изображая высшую степень наивности. Капюшон сполз, но она вовремя его поправила. Солнца не было, но её кожа всё равно чувствовала себя неуютно без «защиты». — Я уже большая! Поэтому отец сказал, что я могу идти одна! — выдала она ложь с таким видом, будто это была самая честная правда. Билетёр застыл. — Ваш… отец… — медленно повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ага! — кивнула Кэтрин, сияя честными глазами. — Он сказал: «Ты уже взрослая, можешь гулять где хочешь!». Вот! Билетёр перевел взгляд на пустую улицу. Ни одного взрослого. Никого, кто бы присматривал за этим маленьким недоразумением. Кэтрин видела, как в его голове вертеться шестеренки, пытаясь переварить факт такого вопиющего родительского пофигизма. — Ясно… — протянул он. — Весьма… прогрессивный родитель. — Ага! Он у меня самый лучший! — Кэтрин чуть не прикусила язык. Говорить такое об отце, который в реальности был ей противен до дрожи, было высшей степенью иронии. Билетёр медленно выдохнул. — Что ж… Добро пожаловать в наш цирк ужасов, юная леди. Надеюсь, представление вас… не разочарует. Но должен предупредить, наш цирк не совсем обычное место для… Договорить он не успел. Кэтрин решила, что пора наносить финальный удар по его психике. Она подбежала и мертвой хваткой вцепилась в его ногу, прижавшись щекой к идеально выглаженной брючине. — Спасибо, дяденька билетик! Вы очень добрый! Билетёр превратился в неподвижный столп. — Я… Билетёр, — автоматически поправил он, глядя в пустоту. — Не «дяденька билетик». — Ага, хорошо, дяденька билетик! — Кэтрин уже неслась в сторону шатров, чувствуя, как внутри клокочет истерический смех. «Один — ноль в пользу суицидальной мелюзги». Она выбрала фиолетовый шатер. Внутри было прохладно и темно, идеальное убежище для её глаз и кожи. Кэтрин прокралась в первый ряд, скинула ботинки и поджала ноги, завороженно глядя на сцену. И о боги… Это было великолепно. Шут не просто выступал, он властвовал. Его хриплый, обволакивающий голос пробирал до костей, а движения были такими плавными, будто законы физики на него не распространялись. Кэтрин забыла, что хочет умереть. Она забыла, что она в игре. Она просто смотрела, открыв рот, на это мрачное, прекрасное искусство. Когда шоу закончилось и зрители разошлись, Кэтрин поняла: пора исполнять вторую часть плана «Доведи монстра до убийства». Она залезла на сцену, пока Шут командовал своими помощниками-дураками. Подкралась тихо, как тень, и со всей душой обняла его за ногу. — Мама! Твое выступление было прекрасным! Ты был неотразим, люблю тебя, мама! — выпалила она и протянула ему веник из полузавядших полевых цветов, которым явно было плохо после часов проведенных в карманах. Шут поворачивал голову так медленно, будто не мог понять не показалось ли ему. Он смотрел на этот жалкий букетик, потом на сияющую Кэтрин. В шатре повисла гнетущая тишина. — Я… — голос Шута дрогнул. — Я… не мама. — Мам, возьми! — она нетерпеливо потрясла цветами. — Я для тебя собирала! — Я… не твоя… мама, маленький монстрик. — выдавил он, тыча пальцем себе в грудь, где под костюмом явно не было ничего женского. — Ага, — Кэтрин кивнула, продолжая сверкать обожанием. — Красивая! — …Что? — Ты красивая мама. Шут открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Его мозг явно пытался выбрать между «убить её прямо сейчас» и «необходимостью мыслить рационально». — Я парень! Как я могу быть мамой?! — почти в отчаянии воскликнул он. — Мама! — твердо отрезала Кэтрин. — Я. НЕ. МАМА. У меня рога! У меня голос низкий! — У оленей тоже рога, и они красивые, — парировала Кэтрин с отсутствующей детской логикой. — А голос у тебя ласковый. Как у мамы, когда она сказку читает. Она промолчала о том, что её настоящая мать никогда не читала ей сказок, а отец использовал голос только для крика. В этот момент Шут выглядел так, будто у него сейчас случится сбой в мозгу. Пользуясь его ступором, Кэтрин положила цветы на под его ноги, еще раз крепко обняла за бедро и припустила к выходу. «Боже, это было лучше любого аттракциона, — думала она, выбегая на свежий воздух. — когда меня всё-таки съедят, я умру с улыбкой, вспоминая его лицо».

***

Вернувшись в парк, Кэтрин забилась в самую густую тень под раскидистым кустом. На всякий случай. Сердце всё еще подпрыгивало от восторга, к сожалению ее не убили! Пока что. Но азарт понемногу угасал, уступая место насущным, приземленным проблемам. Например, желудку, который начал исполнять серенады. Денег не было. Совсем. А альтернативный вариант ночью не доступен. Банально не сможет ничего поймать. «И что теперь? Клянчить мелочь у прохожих? — Кэтрин раздраженно пнула сухую ветку. — Сразу приедет опека. Воровать? Опять опека. Куда ни плюнь, везде приют, казенная каша и воспитатели с лицами страдальцев. А мой план подразумевал изысканную гибель в зубах монстра, а не медленное гниение в детдоме! Опека в этот сценарий никак не вписывается». Она вздохнула, поудобнее устраиваясь на жесткой земле, и попыталась провалиться в сон, как вдруг… — Вот ты где! Маленькая тварь! Грубый рывок за руку заставил её вскрикнуть. Боль прошила плечо, и Кэтрин почувствовала, как её буквально волокут по траве. Она поморщилась, но не от страха, а от чувства дежавю. Это частично решило проблему с едой, но подкинуло новую, куда более масштабную. Кто же знал, что её отец, этот биологический мусор в человеческом обличье, тоже окажется здесь? Она то надеялась, что больше никогда не увидит что лицо, учитывая то, что она провернула с ним и его «друзьями». — Где ты шлялась, малолетняя проститутка?! — её с силой затолкали в салон старой машины. — Не могла на мусорке посидеть, пока я занят?! Кэтрин скривилась, глядя в окно, пока пьяный отец изрыгал проклятия, крутя руль. Что ж, по крайней мере, это была стабильность. Отвратительная, но знакомая до тошноты. Квартира встретила её привычным пейзажем: Запах алкоголя, сигарет и пота намертво въелся в стены. Кэтрин едва не растянулась на полу, споткнувшись о пустую бутылку, которая перекатывалась в коридоре. Отец, как обычно, потерял к ней интерес сразу же, как только закончил орать. Он ушел в гостиную, и через минуту оттуда донеслись звуки телевизора. Пожав плечами, Кэтрин прошмыгнула на кухню. Желудок радостно встретил кусок черствого хлеба и стакан кислого молока. Кэтрин нашла свою комнату, это было несложно, планировка один в один повторяла её прежнее жилье. Она старалась не задумываться, как работает эта вселенная и почему она притащила сюда её персонального мучителя. Чем меньше думаешь, тем меньше хочется биться головой о стену. «Джестер не убил меня сегодня. Какое разочарование, — подумала она, забираясь на кровать. — Придется завтра постараться получше. У меня еще целая пачка билетов, и я намерена использовать их все, чтобы довести этих монстров до белого каления». Главное не дать отцу пронюхать о билетах. Он бы пропил их в ту же секунду, даже не спросив, откуда они. Найдя на столе обрывок бумаги и огрызок карандаша, Кэтрин уселась рисовать. В шестнадцать она рисовала посредственно, а сейчас, с непослушными детскими пальцами, процесс превратился в пытку. Линии выходили кривыми, карандаш постоянно выскальзывал, но она упорно выводила силуэт. На самом деле, она не пыталась создать шедевр. Она рисовала нечто абстрактное, уродливое и пугающее. «Так, — Кэтрин прищурилась, глядя на свой «шедевр». — Если я подарю это Шуту завтра, он либо окончательно усомнится в моем психическом здоровье, либо решит, что я его персональная галлюцинация. В любом случае, это будет весело». Она добавила на рисунок несколько жирных, хаотичных пятен, имитирующих кровь, и довольно оскалилась.

День 2

Кэтрин нетерпеливо переминалась с ноги на ногу в сторонке, выжидая, пока толпа взрослых рассосется. Ей нужно было проскочить к Билетёру так, чтобы не вызвать лишних вопросов у прохожих. Сбежать из дома днем оказалось проще простого: отец дрых без задних ног, нежно обнимая пустую бутылку, которая, кажется, была ему дороже всего на свете. В кармане приятно шуршал сложенный лист бумаги. Над этим «подарком» для Шута она корпела полночи. Когда очередной мужчина скрылся в недрах цирка, Кэтрин поняла, пора. Она подошла к Билетёру и с самым невинным видом, на который была способна, потянулась вверх. Билет в её руке задрожал на уровне его пояса. «Боже, какая же я мелкая — раздраженно подумала она. — Метр с кепкой в прыжке. Если меня решат съесть, им даже жевать не придется проглотят целиком и не заметят.». — О… Это снова вы, юная леди? — Билетёр наклонился. Его маска с застывшей, пугающей улыбкой оказалась прямо напротив её лица. От него веяло холодом. — Привет, дяденька Билетик! Вот! — Кэтрин приподнялась на носочки, отчаянно тряся билетом перед его носом. — Хм… — он взял билет двумя пальцами, словно это был редкий и потенциально опасный артефакт. Раздался сухой щелчок компостера, возникшего буквально из ниоткуда. — Я снова не вижу с вами взрослого? Неужели вы опять одна? — Ага! — Кэтрин кивнула так энергично, что её белые косички хлестнули её по щекам. — Папе совсем не нравится цирк, поэтому я иду одна! Билетёр замер. Его голова медленно наклонилась набок, выражая озадаченность. — Простите, — его голос стал на полтона ниже. — Вашему… отцу… не нравится цирк? — Ага! — Кэтрин радостно подтвердила. — Говорит: «Клоуны страшные, и спиртного нету!». Билетёр медленно выпрямился. Он уставился куда-то в пространство, словно пытался найти инструкцию по общению с аномально честными детьми. Даже если Кэтрин не была честной. — Спиртного нету… — повторил он, и в его голосе проскользнула нотка недоумения. — Ну да! — Кэтрин развела руками, мол, что взять с этих скучных взрослых. — Он у меня привередливый. Билетёр открыл рот, закрыл его. — Это… весьма… — он мучительно долго подбирал слово, — …нетривиальная семейная динамика. — Ага! — Кэтрин, не давая ему опомниться, вытащила из кармана помятый фиолетовый цветок. — Это вам! Она ткнула растением в сторону его безупречного жилета. Билетёр уставился на цветок так, будто это был смертельный яд. — Мне? — переспросил он тоном человека, которому в последний раз делали подарки примерно… Никогда — Ага! Вы же тут стоите каждый день, наверное, скучно. А цветочек красивый! Почти как ваш платочек, только живой! — Кэтрин улыбалась широко, сияя как солнце. Билетёр медленно, затаив дыхание, взял цветок. На фоне его огромной ладони в белой перчатке крошечное растение выглядело до боли хрупким. — Я… — его вежливая маска дала трещину. — Благодарю, юная леди. Никто никогда не… — Не за что, дяденька Билетик! — перебила его Кэтрин, не давая ему закончить сентиментальную фразу. — Увидимся! И она рванула в сторону фиолетового шатра, оставив Билетёра стоять у входа. Он всё еще сжимал цветок, выглядя при этом так, будто его только что переехал грузовик. «Второй раунд за мной, — ликовала Кэтрин, вбегая в прохладную темноту шатра. — Теперь очередь «мамочки»-Шута оценить мой художественный шедевр. Надеюсь, он оценит, я ради этого куска бумаги пол ночи не спала! ».

***

Выступление Джестера было на высоте. Кэтрин сидела на первом ряду, завороженная, едва дыша. Движения Дураков на сцене были настолько слаженными, что казались деталями единого, жуткого механизма. Тени под ногами Шута жили своей жизнью. Это было извращенное, пугающее и манящее волшебство. Кэтрин не была фанаткой ужасов, реальности ей хватало с головой, но то, что творил Джестер, было чистым искусством. Когда шатер опустел, она, уже по привычке, вскарабкалась на сцену. В руках она сжимала свой «шедевр». — Мамочка! Это тебе! — она подлетела к Шуту, едва не растянувшись на ровном месте от инерции. Джестер повернулся к ней с той же мучительной медлительностью, с какой поворачивается палач к надоедливой проблеме. — Опять ты, маленький монстрик. — вздохнул он, скрестив руки на груди. В его голосе сквозило ледяное презрение, смешанное с искренним недоумением. — Ага! Я тоже люблю тебя, мама! — Кэтрин сияла, как новогодняя ёлка, игнорируя его тон. — Я нарисовала тебя! Смотри! Шут нехотя опустил взгляд на листок. Пропорции на рисунке отсутствовали напрочь: руки росли из ушей, колпак напоминал пьяную пирамиду, а поверх всего этого безобразия были густо наклеены лепестки сирени. — Это… — Шут запнулся, пытаясь идентифицировать объект. — Это… я? — Ага! — Кэтрин засияла еще ярче, если это вообще было возможно. — Но я ведь выгляжу совсем не так? — В его голосе на секунду промелькнуло что-то человеческое, искреннее возмущение оскорбленного достоинства. Кэтрин нахмурилась. Она поднесла рисунок к самому носу, щурясь и вертя его под разными углами. Да, он не был похож, она знает, не старалась ведь даже, но надо было играть до конца. — Но мама… это же вылитый ты! — Она подняла на него обиженный взгляд, но Шута перед ней уже не было. — Хм… совсем нет. Это убожество на меня не похоже. — раздался голос прямо у неё за спиной. Джестер наклонился так низко, что его дыхание должно было обжечь ей шею. Кэтрин обиженно засопела, разворачиваясь к нему. — Маме не нравится рисунок? — жалобно протянула она. Нижняя губа предательски задрожала, а в уголках глаз скопилась влага. Шут выпрямился, глядя на неё сверху вниз с ледяным высокомерием. — Да. Это полное убожество, недостойное жизни. — отчеканил он. Его острые когти с треском разорвали бумагу. Обрывки с медленно опустились к её ногам. Кэтрин всхлипнула. Но вместо того чтобы убежать в слезах, она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Тогда я нарисую еще лучше! Чтобы маме понравилось! — заявила она с такой фанатичной решимостью, что даже Джестер на мгновение остолбенел. Она обняла его за ногу, вытерла слезы рукавом и припустила к выходу. «Черт, почему я расплакалась? — злилась она на себя. — Это же просто игра. Он мне не мама. У меня нет мамы. У меня вообще никого нет». Но где-то глубоко внутри всё равно ныло.

День 4

— Привет, дяденька Билетик! — На следующий день Кэтрин снова стояла у входа, отчаянно вытягиваясь на носочках. — Рад снова видеть вас, юная леди, — Билетер пробил билет. Его взгляд стал еще более странным, изучающим, почти сочувственным, если монстры вообще способны на такое. — С вами снова нет взрослых? — Неа! Я одна! — Она балансировала на одной ноге, стараясь не упасть. «Ну что, сегодня меня наконец-то сожрут?» — пронеслась мысль. — Очень жаль, юная мисс, — Билетер склонил голову. — Сегодняшнее шоу будет особенно… интересным. Хотелось бы избежать неприятных инцидентов. — Я не боюсь! Я смелая! — Кэтрин уперла руки в боки, принимая позу супергероя. Билетер хотел что-то добавить, но Кэтрин уже привычно «атаковала» его ногу объятиями, всучила дежурный цветок и скрылась в глубине цирка. Что могло её испугать? Она видела смерть матери в пять лет. Она лежала среди трупов одноклассников, притворяясь мертвой, пока вокруг пахло порохом и железом. Она видела расчлененные и размазанные по асфальту трупы. После такого «цирк ужасов» казался ей просто детской площадкой. Она проскользнула в фиолетовый шатер, ловко огибая взрослых, которые, как обычно, не замечали маленькую бледную тень. Заняв свое место в первом ряду, Кэтрин замерла. «Ну давай, Шут. Покажи мне свою самую страшную сказку. Я готова стать её частью».

***

Выступление Шута началось, и Кэтрин выпрямилась, затаив дыхание. Сегодня была новая история. На сцене, как детали единого механизма, двигались пять Дураков. Шут вальяжно прохаживался между ними, его голос, хриплый и тягучий заставлял зрителей забыть о реальности. Это была трагедия о безумной, удушающей любви, которая заканчивается единственным возможным способом — смертью. Когда один из Дураков рывком вскрыл грудь актрисы, и её розовое платье моментально потемнело от хлынувшей крови, Кэтрин подалась вперед. «Красиво, — отрешенно подумала она. — По-настоящему». Зрители ахали, какая-то женщина на втором ряду вскрикнула и закрыла лицо руками. Они думали, что это спецэффекты. Глупцы. Кэтрин слишком часто видела смерть, чтобы не узнать этот специфический оттенок красного и то, как тело обмякает, теряя искру жизни. Перед ними только что убили человека, а они хлопали, восхищаясь «реалистичностью». Её это не пугало. Напротив, ей было весело. Впервые за долгое время она чувствовала себя на своем месте, среди монстров, которые не притворяются святыми. Когда шатер опустел, Кэтрин привычно вскарабкалась на сцену. Её ботинок наступил в липкую лужицу, но она даже не вздрогнула. Шут стоял на краю сцены, наблюдая за ней. В его взгляде застыла смесь интриги и искреннего опасения. Он явно ждал слез, криков или хотя бы дрожи в коленях. Но Кэтрин сияла от восхищения и радости. — Мамочка! Мамочка! — она подбежала к нему, подпрыгивая от избытка чувств. — Это было та-а-ак круто! Вот это поворот! Я думала, она просто умрет из-за болезни или несчастного случая, но не настолько же эффектно! Она начала активно жестикулировать, пародируя движения Дураков. Шут молчал, пытаясь осознать увиденное. Ребенок перед ним только что посмотрел на кровавую расправу и теперь требовал добавки. — Он так реалистично разорвал ей грудь! — пищала Кэтрин. — А как ты сделал, что кровь так красиво потекла? Это специальный раствор? Она такая яркая! Прямо как настоящая! Она наклонилась, рассматривая лужу под ногами трупа, который Дураки уже начали бесцеремонно утаскивать за кулисы. Шут резко схватил её за плечо и оттащил в сторону. — Это специальный состав. — быстро бросил он, восстанавливая самообладание. — Круто, мама! У тебя самое лучшее выступление! — Кэтрин приложила руку к сердцу. — А можно я завтра приду пораньше? Посмотрю, как вы готовитесь? Я буду тихо сидеть в уголке, честно-честно! — Нет. — отрезал Шут. — Ну ма-а-ам! — Я НЕ ТВОЯ МАМА! — рявкнул он, и его голос на мгновение потерял свою бархатистость, став похожим на скрежет металла. — Я артист! Я мужчина, в конце концов! — Ага, — кивнула Кэтрин, пропуская его гнев мимо ушей. — Мамочка. Ты очень красивая. Кстати! Я принесла новый рисунок! Она вытащила из кармана измятый лист. На этот раз она действительно старалась: линии были ровнее, а Шут узнаваемым, если смотреть под углом в сорок пять градусов. — Ну как? Тебе нравится? — Она замерла, и в её глазах на секунду промелькнуло что-то человеческое. Надежда? Жажда одобрения? Она сама не знала, почему ей так важно, что скажет этот монстр. — Омерзительно. — Шут коротким движением когтей превратил бумагу в конфетти. Обрывки белыми хлопьями осыпались на окровавленные доски сцены. В груди у Кэтрин что-то болезненно кольнуло. Горько. Она посмотрела на остатки своего труда, потом на Шута. Её нижняя губа не дрожала, она просто смотрела на него с тихой печалью. — Прости, мама, — тихо сказала она. — Я завтра нарисую лучше. Обещаю. Шут открыл было рот, чтобы выдать очередную колкость, но Кэтрин уже привычно обхватила его ногу в прощальном объятии и рванула к выходу. — Пока, мамуль! Люблю тебя! — Я НЕ ТВОЯ МАМА! — донесся ей в спину его яростный вопль. На выходе Кэтрин снова увидела Билетёра. Он стоял неподвижно, как статуя, а в его нагрудном кармане всё так же сиреневел вчерашний цветок.

— Юная мисс, — Билетёр остановил её плавным жестом. — Позвольте поинтересоваться… вам понравилось сегодняшнее представление? — Очень! — Кэтрин просияла, и в её глазах заплясали опасные искорки. — Там сегодня девушку убили! Так красиво, прямо дух захватывает! Билетёр замер. Его маска, казалось, стала еще белее на фоне ночного парка. — Убили, значит, — медленно повторил он. — Красиво… — Ага! А кровь была такая яркая! Прямо как настоящая! — Она задорно подмигнула монстру. — Дяденька Билетик, а вы завтра будете? — Я всегда здесь, юная мисс, — ответил он, и в его голосе послышалось нечто похожее на обреченность. — Тогда до завтра! — Кэтрин махала рукой, пока её маленькая фигурка не растворилась за высокими зданиями.

День 5

— Приветик, дяденька Билетик! — Кэтрин вылетела из-за поворота, затормозив перед ним так резко, что едва не впечаталась носом в его безупречные брюки. — Я снова тут! Билетёр опустил на неё взгляд. Цветок, который она подарила ему в прошлый раз, всё еще торчал в его кармане, хотя лепестки уже начали подсыхать. Она не стала заострять внимание на этой детали. — И вам добрый вечер, юная леди. — А я не с пустыми руками! — Кэтрин победно вскинула охапку полевых цветов. — Вот, это вам! Она отсчитала семь самых бодрых ромашек и протянула их вверх. — Сама собирала! Прямо в лесу за парком! — Она гордо выпятила грудь. «Господи, что я творю? — пронеслась в голове мысль. — Я же была циничным подростком, который презирал розовые сопли. А теперь я бегаю по лесу за сорняками для монстров. Это прогресс или я окончательно спятила?» Но, честно говоря, ей это нравилось. Это было гораздо веселее, чем сидеть в прокуренной квартире и ждать, когда отец протрезвеет. Чего, кстати, никогда не случалось. — Ох… Спасибо большое, юная леди, — Билетёр принял подарок слишком осторожно. — А остальное? Кэтрин улыбнулась еще шире, прижимая оставшийся букет к груди. — А остальное маме! Она ловко всучила ему билет и, не дожидаясь, пока он его пробьет, рванула к фиолетовому шатру. — Маме?.. — донесся ей в спину растерянный голос Билетёра. У самого входа Кэтрин резко затормозила и с размаху хлопнула себя ладонью по лбу. — Блин! — выдохнула она на весь парк. — Я забыла обнять дяденьку Билетика за ногу! Ритуал нарушен! Она уже дернулась было назад, чтобы исправить это досадное упущение, но из шатра донеслись первые тревожные аккорды музыки. Шоу начиналось. — Ла-а-адно, — рассудила она, поправляя сползающий капюшон. — На обратном пути сделаю. Двойную порцию обнимашек выдам! И она нырнула в прохладную темноту. Внутри Кэтрин уже по-хозяйски проскользнула на свое место в первом ряду. Она ловко прокралась мимо влюбленной парочки, которая была слишком занята друг другом, чтобы заметить девочку с охапкой ромашек. Технически, вход в цирк был разрешен только с восемнадцати лет. Технически, она была здесь незаконно. Но когда ты уже пережил все возможное дерьмо, сделал много сомнительных поступков и вернулся в теле семилетки к отцу-алкоголику, такие вещи, как «правила посещения», волнуют тебя меньше всего. Она поудобнее устроилась в кресле, положила цветы на колени и замерла в ожидании. «Ну что, «мамуля», — подумала она, глядя на закрытый занавес. — Надеюсь, у тебя сегодня в программе есть ваза для моих цветочков, потому что я не уйду, пока ты их не примешь. Наверное.». Сегодняшнее шоу было спокойнее предыдущего, без фонтанов крови, но с Шутом любое выступление превращалось в гипноз. Кэтрин впитывала каждое его движение, как сухая губка. Ей нравилось, как вибрирует его голос, как тени на сцене послушно ложатся у его ног. «Он идеален, — думала она, подпирая щеку кулачком. — Если уж быть съеденной, то кем-то настолько эстетичным. Это почти искусство». История была о принце, ставшем чудовищем, или наоборот, Кэтрин не вслушивалась в мораль, она любовалась финалом, где герой сбросил маску, явив миру лицо злодея. Это казалось ей самым честным моментом вечера. Когда шатер опустел, Кэтрин, насвистывая простенькую мелодию, вскарабкалась на сцену. В руках она сжимала букет васильков, ярко-синих, как предгрозовое небо. Шут уже ждал её. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе читалось странное ожидание. Словно он проверял: вернется ли это бледное недоразумение снова? — Привет, мамочка! — Кэтрин с разбегу впечаталась в его ногу, заключая её в объятия. — Я не твоя мамочка. — отозвался Шут, даже не пытаясь её оттолкнуть. Кэтрин проигнорировала его протест с грацией танка. Она протянула ему васильки. — Вот! Это тебе! Они такие же красивые, как ты, мама! Шут посмотрел на букет. Потом на неё. В его взгляде читалось искреннее подозрение, будто в цветах было спрятана нечто опасное. — Это… васильки? — уточнил он так, словно обнаружил в руках пучок сорняков. Что в общем было правдой. — Ага! Самые лучшие! А ещё я рисунок принесла! Новый! — Она с гордостью развернула лист, после того, как вснула цветы в чужие руки. На этот раз прогресс был налицо. Пропорции почти не хромали, рога были прорисованы с пугающей точностью, и даже бубенцы на колпаке казались объемными. Внизу красовалась размашистая, кривая, но абсолютно четкая надпись: «Лучшей маме!». Кэтрин замерла, ожидая вердикта. На мгновение ей показалось, что воздух в шатре похолодел, сейчас её точно прихлопнут за такую наглость. Но нет. Под её ноги привычно посыпались обрывки бумаги. — Отвратительно. — презрительно бросил Джестер. Кэтрин посмотрела на обрывки своего труда потом на Шута. В её взгляде не было ни капли обиды, только спокойное, почти научное любопытство. — Поняла, мама. Завтра будет лучше. Я ещё потренируюсь! Шут замер. Он явно ждал слез, истерики или хотя бы дрожащих губ. Но Кэтрин была непробиваема. — Ты… не плачешь? — выдавил он. — А чего плакать? — Кэтрин наклонила голову набок. — Ты же не просто так рвёшь. Ты хочешь, чтобы я старалась лучше. Это такая мотивация, да? Как у строгих учителей. Мария Степановна в школе тоже так делала, говорила: «это для твоего же блага». Правда мотивировала она так только меня, — буркнула она, вспоминая старую учительницу. Шут открыл рот. Закрыл. Его голос стал каким-то осипшим: — Я… мотивация? — Ага! Ты самая лучшая мама! Самая строгая! Я буду стараться изо всех сил, чтобы когда-нибудь ты похвалил мой рисунок! — Кэтрин засияла так искренне, что Шуту, кажется, захотелось провалиться сквозь сцену. Она снова крепко обняла его на прощание и рванула к выходу. — Пока, мамуль! Люблю тебя! Завтра приду с шедевром! — Я НЕ ТВОЯ… — донеслось из глубины шатра, но Кэтрин уже была далеко. На выходе она затормозила перед Билетёром. — Дяденька Билетик! Я чуть не забыла! Она быстро обняла его за ногу, оставив того в состоянии легкого шока, послала воздушный поцелуй и растворилась в ночной тишине города. «Пятый день, — отмечала она про себя, шагая по темной аллее. — Они всё еще меня не съели. Кажется, я становлюсь для них слишком странным десертом. Но ничего, завтра я нарисую его так «хорошо», что ему придется придумать новое ругательство».