Книга 3. Старые друзья - новые враги.

Тяжелые, окованные почерневшим от времени железом дубовые двери Замка Наследия медленно, с глухим и протяжным скрипом отворились, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Северный ветер, завывающий над датскими скалами, попытался ворваться в центральный зал, но мгновенно отступил перед жаром колоссального камина, в котором весело и ровно трещали огромные сосновые поленья. Вергилий переступил порог своей цитадели. Его темно-синий плащ был слегка влажным от высокогорного тумана Тибета, а серебристые волосы растрепались, но осанка оставалась безупречно прямой, как лезвие его верной катаны. В этом огромном, древнем зале его уже ждали. Байонетта сидела в глубоком бархатном кресле, изящно закинув ногу на ногу. Ее проницательный, темный взгляд безошибочно считывал малейшие изменения в ауре Темного Рыцаря. Чуть поодаль, укрывшись толстым шерстяным пледом, сидел Барри. Юноша все еще выглядел бледным и изможденным после чудовищных доз корпоративных ингибиторов, но его глаза, устремленные на отца, горели живым, осмысленным светом. Катарина, ни на секунду не отходившая от любимого, крепко сжимала его руку, черпая в этом простом прикосновении силы жить дальше. Хозяин замка прошел к центру зала. Звон его шагов по каменным плитам эхом разнесся под высокими сводами. Он остановился, обвел взглядом свою семью и медленно, с едва уловимым вздохом, опустился в свободное кресло напротив огня. "Он жив," - произнес Вергилий. Голос Темного Рыцаря был ровным, лишенным торжества победы или горечи битвы. В нем звучало лишь холодное, кристально чистое констатирование факта. - "Я оставил Ли Чаолена на Зеркальном озере. Я не стал забирать его жизнь." Барри слегка напрягся, подавшись вперед. Воспоминания о стерильном аду лаборатории, о багровом монстре за стеклом и о безумном взгляде директора Четвертого отдела все еще свежими, кровоточащими ранами зияли в его памяти. "Но почему, отец?" - тихо, с едва скрываемой дрожью в голосе спросил Барри. - "Этот человек перешел все мыслимые границы. Он лишил людей человечности. Он собирался сделать то же самое со мной. Он монстр." Байонетта мягко поправила свои стильные очки, не сводя внимательного взгляда с Вергилия. Могущественная ведьма понимала мотивы своего мужчины гораздо глубже, чем кто-либо другой в этом мире. Она видела ту тонкую, невидимую грань, которая отделяла справедливое возмездие от бессмысленного палачества. "Монстров порождает тьма, Барри," - ответил Вергилий, глядя на танцующие языки пламени в камине. - "А Ли Чаолен больше не принадлежит тьме. Он принадлежит пустоте. Когда я стоял над ним с обнаженным клинком, я не увидел перед собой грозного врага или злого гения. Я увидел абсолютно сломленного, раздавленного человека, который сгорел дотла в огне собственных амбиций. Смерть стала бы для него величайшим милосердием, подарком, которого он совершенно не заслуживает." Вергилий закрыл глаза, и на мгновение перед его внутренним взором всплыл образ молодого, амбициозного бойца, с которым он когда-то разделил трапезу после жестокого турнира Хелены Собески. "Я удивлен тому, насколько низко он пал," - с искренним, тяжелым сожалением продолжил Темный Рыцарь. - "Раньше он был совершенно другим. В нем был потенциал, искра искателя. Он искал свой собственный путь, пытался вырваться из чужой тени. Но страх и жажда власти отравили его разум. Он предал свои идеалы, предал учения своих мастеров и в итоге предал самого себя. Убить его сейчас означало бы просто стереть пустую оболочку. Настоящим наказанием для него станет каждое новое утро, когда он будет просыпаться и осознавать свое абсолютное, тотальное ничтожество. Он сам выстроил свой персональный ад, и теперь он будет править в нем в полном одиночестве." Слова Вергилия тяжелым, философским грузом опустились на плечи слушателей. Барри медленно кивнул, обдумывая услышанное. Гнев в душе юноши начал постепенно уступать место холодному, отстраненному пониманию. Месть не принесла бы облегчения; она лишь запятнала бы их собственный дом. Тем временем, за тысячи километров от теплого камина Замка Наследия, в самом сердце Азии, разворачивался финал этой безмолвной трагедии. Центральная башня Четвертого отдела возвышалась над ночным мегаполисом, словно гигантский, черный обелиск. Внутри, в роскошном, но теперь кажущемся невыносимо тесным и холодным кабинете, находился Ли Чаолен. Он вернулся из Тибета несколько часов назад. На нем все еще было надето то самое боевое кимоно, пропитанное потом, соленой водой Зеркального озера и горечью абсолютного, унизительного поражения. Директор сидел в глубоком кожаном кресле, безвольно уронив руки вдоль тела. В кабинете не горел свет, лишь неоновые огни ночного города пробивались сквозь панорамные окна, ложась на лицо Чаолена бледными, мертвенными полосами. Он был физически истощен, но его моральное состояние не поддавалось никакому описанию. Он был убит. Вергилий уничтожил его, даже не пролив ни единой капли его крови. Гордость, амбиции, вера в свою исключительность - все это было стерто в пыль одним единственным взмахом клинка Ямато и несколькими ледяными фразами. Тяжелую, вязкую тишину кабинета нарушил тихий гул открывающихся автоматических дверей. В дверном проеме возникла массивная, широкоплечая фигура Брюски. Правая рука директора, командир наемников и человек, который знал Ли лучше многих других в этой корпоративной мясорубке. Брюска вошел внутрь. Его тяжелые ботинки бесшумно ступали по дорогому ковру. Он остановился у массивного стола из красного дерева, внимательно глядя на сгорбленную, жалкую фигуру своего начальника. Громила прекрасно знал о катастрофе в нижних лабораториях, о побеге Индекса триста восемь и о том, куда именно летал Чаолен этим утром. Слухи в Четвертом отделе распространялись со скоростью лесного пожара. "Ли", - глухо, но твердо нарушил молчание Брюска. В его голосе не было ни привычного армейского подчинения, ни насмешки. Только тяжелая, мужская прямота. Чаолен даже не пошевелился. Он продолжал смотреть пустым взглядом куда-то в темноту угла комнаты. "Я всегда поддерживал тебя," - продолжил Брюска, опираясь руками о край столешницы. - "С того самого дня, как мы встретились в дождливом Токио. Я пошел за тобой в эту корпоративную грязь, потому что считал тебя своим настоящим другом. Я закрывал глаза на твои методы, на эти безумные лаборатории, на то, во что превращались люди на операционных столах. Я делал это ради нашей общей цели, ради безопасности." Брюска тяжело вздохнул, его грудная клетка приподнялась. "Но в этот раз ты перегнул палку, Ли," - голос Брюски стал заметно тише, но от этого слова зазвучали только весомее. - "Ты полез к семье. Ты тронул сына Вергилия. И, если быть с тобой абсолютно честным, я прекрасно понимаю Темного Рыцаря. Есть вещи, которые священны. Есть черта, за которую нельзя заступать даже ради самой великой эволюции. Семья - это абсолют. Наверное, окажись я на месте Вергилия, я бы поступил точно так же. Я бы разорвал на куски любого, кто посмел бы угрожать моим близким." Брюска на мгновение замолчал, его взгляд смягчился. В его памяти всплыл светлый, жизнерадостный образ Ксяоми. "Я не знаю наверняка, каково это - быть отцом," - с легкой грустью признался Брюска. - "У нас с Ксяоми нет детей. Но я знаю, что такое защищать тех, кого любишь. Вергилий защищал свой дом. А что защищал ты, Ли? Корпоративные графики? Одобрение Вескера?" Эти слова, произнесенные без злобы, но с абсолютной, обезоруживающей честностью, ударили Чаолена больнее любых обвинений. Брюска, его верный цепной пес, его старый друг, не просто осуждал его действия - он сочувствовал его врагу. Это было окончательным подтверждением морального банкротства Ли. Брюска долго смотрел на неподвижного, сломленного товарища, отчаянно пытаясь достучаться до тех остатков человечности, которые еще могли тлеть в его душе. Но броня Чаолена, скованная из страха и отчаяния, оказалась непробиваемой. Не дождавшись ни слова, ни единого жеста в ответ, Брюска медленно выпрямился. "Постарайся найти ради чего жить дальше, Ли. Если в этом пустом мире для тебя еще осталось хоть что-то настоящее," - бросил напоследок Брюска, разворачиваясь и тяжелым шагом покидая кабинет. Двери с тихим шипением закрылись за его спиной, отсекая последнюю нить, связывающую директора с реальным миром. Ли Чаолен остался абсолютно один. В огромном, темном кабинете на вершине азиатского мегаполиса. Слова Брюски о семье, о детях и о защите любимых набатом пульсировали в его воспаленном мозгу, причиняя почти физическую, невыносимую боль. Проблема Ли Чаолена заключалась в том, что он никогда не знал, что такое настоящая семья. Эта концепция была для него абстрактной, чуждой величиной, формулой, в которой отсутствовали ключевые переменные. Он не имел собственных родителей. В его генетической памяти не было заложено ни материнского тепла, ни отцовской заботы. Его усыновил Хейхачи Мишима, глава колоссальной финансовой империи Дзайбацу Мишима. Но Хейхачи никогда не был отцом в человеческом понимании этого слова. Старый диктатор был суровым, жестоким надсмотрщиком. Он дал маленькому Ли блестящее классическое образование, одел в лучшие шелка и научил безупречной, смертоносной базе боевых искусств стиля Мишима. Но он никогда не любил его как сына. Ли был лишь инструментом, удобным спарринг-партнером, генетическим мусором, подобранным на улице исключительно для того, чтобы подстегивать амбиции и ярость родного сына Хейхачи - Кузи. Все внимание, вся извращенная, жестокая забота старого Мишимы была поглощена исключительно проблемами родного наследника. Хейхачи был одержим идеей изгнать демоническую тьму из Кузи, ту самую тьму, которую он сам же и спровоцировал, сбросив маленького сына в жерло действующего вулкана. Разум Чаолена, не выдержав чудовищного давления настоящего момента, начал судорожно искать спасения в прошлом, проваливаясь в глубокий, детальный флешбэк. Границы темного кабинета растворились, сменившись образами из далекого, дождливого тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Ему было всего тринадцать лет. Япония встретила их проливным, холодным осенним дождем, который серыми потоками стекал по черепичным крышам традиционных деревянных домов в отдаленной, скрытой от посторонних глаз горной провинции. Маленький Ли, одетый в строгий, безупречно выглаженный темный костюмчик, покорно, словно привязанная тень, шел следом за огромной, подавляющей фигурой Хейхачи Мишимы. Они направлялись к скромному жилищу, о котором в узких, оккультных кругах ходили невероятные слухи. Говорили, что женщина, живущая там, обладает древним, мистическим даром исцеления, способным очистить душу от самой глубокой скверны. Они переступили порог просторного, пропахшего сушеными травами и благовониями дома. В центре комнаты, на татами, сидела женщина необычайной, трагической красоты. В ее облике, в ее мягких, плавных движениях и в бездонной глубине ее глаз угадывалась принадлежность к чему-то древнему, давно ушедшему из этого прагматичного мира. Хейхачи, не тратя времени на вежливые японские приветствия, навис над ней подобно грозовой туче. Его голос рокотал, сотрясая тонкие бумажные перегородки дома. Старый диктатор требовал чуда. Он требовал, чтобы эта женщина использовала свою магию и выжгла дьявольский ген из его сына Кузи. Ли стоял в углу комнаты, абсолютно неподвижный, с прямой спиной и опущенным взглядом, как и подобало идеальному приемному сыну. Но он внимательно слушал каждое слово. Целительница не дрогнула перед чудовищной аурой главы Дзайбацу Мишима. Она подняла на него свой спокойный, полный вековой мудрости и печали взгляд. "Я бессильна перед той тьмой, которую вы принесли в мой дом, Хейхачи-сан," - произнесла она. Ее голос был тихим, но он обладал странным, проникающим в самую душу резонансом. - "Магия не способна исцелить то, что было разорвано человеческой жестокостью. В том, кем стал ваш сын, виноваты только вы сами. Вы сбросили собственную плоть и кровь в кипящий вулкан, проверяя его на прочность. Вы выжгли в нем доверие и посеяли семена абсолютной ненависти. Чтобы изгнать тьму из сердца ребенка, нужны не древние заклинания. Ему нужно было давать любовь, тепло и отцовскую заботу. Вы же дали ему лишь боль и холод. И теперь этот холод поглотит вас обоих." Хейхачи побагровел от ярости. Его массивные кулаки сжались, грозя разнести этот хрупкий дом в щепки. Он не терпел возражений, а тем более - обвинений в свой адрес. Старик считал свои методы единственно верными инструментами воспитания истинной силы. Ли лишь молча наблюдал за этой сценой. Слова незнакомки острым ледяным осколком вонзились в его юное сердце. Любовь. Забота. Эти понятия были исключены из учебной программы в поместье Мишима. В этот момент периферийным зрением мальчик уловил легкое движение в соседней комнате, за приоткрытой раздвижной дверью сёдзи. Там, на соломенной циновке, сидела маленькая девочка лет пяти. Ее роскошные, густые каштановые волосы были заплетены в смешные косички. Девочка тихо играла с какой-то самодельной деревянной игрушкой, не обращая внимания на громогласные крики взрослых. Но самое удивительное заключалось в том, что внимание маленькой девчонки привлек вовсе не устрашающий, ревущий Хейхачи Мишима, от которого исходила аура неприкрытой угрозы. Ее огромные, чистые, не по-детски глубокие изумрудные глаза были устремлены прямо на Ли. Мальчик медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах этой маленькой девочки не было ни страха, ни превосходства, ни оценки его боевого потенциала. В них читалось лишь чистое, искреннее и светлое любопытство. Впервые в жизни Ли Чаолен почувствовал, что на него смотрят не как на полезный инструмент или запасной план, а просто как на живого человека. Это был миг абсолютной, звенящей невинности, крошечный луч света, пробившийся сквозь непроглядную тьму его воспитания. "Мы уходим," - рявкнул Хейхачи, резко разворачиваясь на каблуках. Старый диктатор не собирался выслушивать нравоучения от деревенской знахарки. Его план провалился, и он был в ярости. Ли покорно поклонился женщине и последовал за приемным отцом в пелену холодного японского дождя, навсегда унося в своей памяти образ маленькой девочки с изумрудными глазами. Девочки, которая обладала тем светом, которого он был навсегда лишен. Воспоминание оборвалось так же резко, как и началось. Ли Чаолен вновь оказался в своем темном, разрушающемся кабинете на вершине китайского небоскреба. Реальность обрушилась на него с тысячекратной силой. Слова незнакомки, сказанные более десяти лет назад, эхом звенели в его ушах, обретая совершенно новый, ужасающий смысл. «В том, кем стал ваш сын, виноваты только вы сами... Ему нужно было давать любовь и заботу... Вы же дали ему лишь боль и холод...» Чаолен с ужасом осознал абсолютную, математически выверенную иронию своей судьбы. Он всю свою сознательную жизнь ненавидел Хейхачи Мишиму. Он презирал его жестокость, его холодный расчет и его отношение к людям как к расходному материалу. Ли клялся себе, что никогда не станет таким, как его приемный отец. Но что он сделал в итоге? Он построил свою собственную империю боли. Он создал Четвертый отдел. Он брал живых людей, героев, наемников, и сбрасывал их в метафорические вулканы своих генетических лабораторий. Он выжигал их человечность вирусами, проверяя на прочность. Он не давал своим созданиям ни любви, ни заботы. Он давал им лишь титановые кандалы, парализующие ингибиторы и стерильный холод операционных столов. Он пытался создать совершенных детей новой эволюции, но породил лишь рычащих, безмозглых монстров, которые в итоге уничтожили его самого. Он стал Хейхачи Мишимой. Он стал тем самым чудовищем, от которого так отчаянно бежал всю свою жизнь. Эта мысль оказалась последним ударом милосердия для его рассудка. Ментальная плотина, сдерживающая океан отчаяния, с оглушительным треском рухнула. Ли Чаолен, некогда блестящий аристократ, гениальный боец и всемогущий директор азиатского филиала корпорации Umbrella, закрыл лицо дрожащими руками. В абсолютной тишине кабинета раздался тихий, жалкий, надломленный звук. Человек, лишенный прошлого, потерявший настоящее и уничтоживший свое будущее, впервые за долгие десятилетия горько и безнадежно заплакал, окончательно погружаясь во тьму своего персонального ада. Никакие миллионы долларов, никакие тайные сделки с Лироем Смитом и никакие технологии Вескера больше не могли собрать осколки его расколотой вдребезги души. Эпоха иллюзий была завершена.