Волга ещё не замёрзла

      Руслан пришёл в техникум в понедельник. Появился в коридоре перед первой парой географии, как будто никуда не исчезал.       Он вошёл через центральный вход, толкнув левым плечом тяжёлую дверь, и на секунду замер на пороге. В коридоре пахло хлоркой, мелом, едой из столовой и чем-то казённым, знакомым до тошноты. После трёх дней в четырёх стенах этот запах почти оглушал. Руслан поправил лямку рюкзака на левом плече и пошёл.       Гипс на правой руке уже обмахрился по краям. Пустой рукав куртки болтался в такт шагам – он не стал заправлять его в карман, просто оставил как есть. Синяк на скуле из фиолетового стал желтовато-зелёным, с коричневыми краями. Губа затянулась, но тонкий шрам ещё оставался, превратившись в белую ниточку на нижней губе, которую он иногда трогал языком, сам того не замечая.       Он шёл ровно, не оглядывался. Смотрел прямо перед собой.        Коля заметил его первым. Он стоял у подоконника на втором этаже и от нечего делать смотрел вниз, в вестибюль, где толпились опаздывающие. Увидел знакомую фигуру с чёрными кудрями, пустым рукавом ветровки, гипсом на руке, и внутри что-то подпрыгнуло, как у голодного пса, увидевшего кость.       — О, Речной!       Его радостный голос разнёсся по вестибюлю, перекрывая гул толпы. Несколько голов повернулись: кто-то искал глазами, на кого кричат, кто-то уже отворачивался, узнав голос Коли и не желая быть втянутым в то, что сейчас могло произойти.       Руслан же не остановился. Он даже не замедлил шаг, продолжая подниматься по ступеням.        — А мы уж думали, ты сдох! — Коля перегнулся через перила, чтобы увидеть его лицо.       Руслан поднялся по лестнице и прошёл мимо, оставив Колю стоять в двух шагах – он ждал хоть какой-то реакции, но Руслан свернул в коридор, не повернув головы. Коля проводил его взглядом, и его улыбка медленно сползла.       — Игнорирует, — констатировал он вслух. — Ну-ну.       Он ожидал хоть чего-то: дерзости, страха, злости, хотя бы быстрого взгляда. Но не пустоты. Раньше Речной всегда реагировал, вспыхивал, огрызался, замирал на секунду, выдавая себя. Теперь он прошёл, как будто Коля был пустым местом. Как будто его вообще не существовало.       Это было… неприятно.       Коля оттолкнулся от перил и пошёл следом – не догонять, просто в ту же сторону. Ему нужно было понять, что изменилось. И почему его это так задевает.       Димон сидел на подоконнике дальше по коридору и демонстративно листал телефон. Когда Коля проходил мимо, он даже не поднял головы. Они не разговаривали с той самой ссоры – Димон принципиально делал вид, что Коли не существует, и это бесило, пожалуй, даже больше, чем игнорирование Речного. Раньше в такие моменты Димон обязательно что-нибудь добавил бы – пошлую шутку, смешок, поддакивание. Он был как эхо, которое всегда звучало в нужный момент. Теперь эхо молчало.       Коля прошёл мимо, бросив быстрый взгляд на Димона. Тот не шевельнулся. Коля сунул руки в карманы и ускорил шаг, чтобы не показывать, что это его задело.       На первой паре Руслан сел на своё обычное место – третий ряд, третья парта у стены. Он достал тетрадь левой рукой, положил перед собой, открыл. Коля, сидевший через ряд, смотрел на его затылок и ждал. Руслан не оборачивался. Он сидел ровно, не горбясь, и гипс лежал на парте, как белый кирпич.       Когда прозвенел звонок, Руслан встал и вышел первым. В коридоре Коля догнал его – просто поравнялся на секунду, заглянул в лицо.       — Чё, Речной, язык проглотил?       Руслан посмотрел на него холодно, синими глазами без страха и без вызова, и ничего не ответил. Просто пошёл дальше, и Коля остался стоять посреди коридора, чувствуя себя идиотом.

***

      На следующий день Коля стал чаще говорить с Вовой.       Это получилось само собой. Димон всё ещё дулся, а Гера был где-то далеко – не физически, а мысленно: сидел на парах, уткнувшись в телефон, курил у беседки и молчал. Коля пытался пару раз к нему подкатить, спросить про движок, про планы на вечер, про то, не пора ли кому-нибудь навалять для профилактики, но Гера отвечал односложно, не поднимая глаз. Коля не привык, чтобы его игнорировали, и это злило.       Вова был рядом. Он не поддерживал его, но хотя бы слушал.       На большой перемене Коля подсел к нему в столовой. Вова без особого аппетита ел гречку с котлетой. Коля плюхнулся напротив, положил локти на стол и начал:       — Слышь, Вов. А чё Димон такой борзый стал?       — Так ты на него наорал.       — Ну и чё? Я на всех ору. Ты ж не обижаешься.       — Я не обижаюсь, — согласился Вова, не поднимая глаз от тарелки. — Но и я не Димон.       Коля закатил глаза. Вова всегда отвечал так коротко, без эмоций. С ним было невозможно поругаться и невозможно получить поддержку. Он был как зеркало – отражал лишь то, что ему говорили, но ничего не добавлял от себя.       — Смотри, — Коля перешёл на заговорщицкий шёпот и кивнул в сторону, где через два стола сидел Руслан и жевал булку с чаем. — Опять пришёл. Ходит тут, гипсом светит.       — Ну ему же надо учиться.       — Да какое учиться! Ты посмотри на него! Сидит, жуёт свою булку, как будто ничего не было. Как будто ему руку не ломали, лицо в мясо не разъебали. Это ж ненормально.       Вова поднял глаза, посмотрел на Руслана, потом снова на Колю.       — А как он должен сидеть? Плакать?       — Ну, не знаю. Бояться. Не ходить сюда.       — Он не боится, — сказал Вова.       — Вот именно! — Коля стукнул ладонью по столу. — Не боится. И это пиздец бесит.       Вова промолчал. Он доел гречку, вытер рот салфеткой и встал.       — Ты с Ковалёвым помирись, — сказал он, задвигая стул. — Без него ты злой.       — Я не злой! Я просто…       Но Вова уже отошёл.       После пар Коля не выдержал и подошёл к Димону сам. Димон стоял у окна в коридоре, ждал, пока схлынет толпа, и что-то листал в телефоне. Его лицо было скучающим, почти отстранённым – он явно видел, что Коля приближается, но не подал виду.       Коля встал рядом и некоторое время молчал. Потом сказал:       — Слышь, Дим. Хорош дуться. Я погорячился. Бывает.       Димон поднял голову, посмотрел на Колю долгим взглядом. Не злым, скорее, оценивающим. Как будто прикидывал, стоит ли продолжать обижаться или уже можно закончить.       — Ты на меня при всех наорал, — сказал он наконец. — Обозвал дебилом. Сказал, что тоже мне что-нибудь сломаешь.       — Ну я же не сломал.       — Спасибо огромное. Вот это ты великодушный.       Коля вздохнул, театрально закатил глаза к потолку, как делал всегда, когда приходилось извиняться, и широко развёл руками:       — Ладно. Извини. Давай уже. Скучно без тебя.       Последняя фраза вырвалась случайно. Коля не хотел признавать, что ему скучно, тем более что «скучно» было слабым словом для того, что он чувствовал. Но Димон услышал именно это и вдруг хмыкнул.        — Ладно, — сказал он и убрал телефон в карман. — Проехали.       Вражда была закончена. Но осадочек остался – Коля это чувствовал. Димон больше не смотрел на него с прежним обожанием, не ржал над каждой шуткой, не бросался исполнять любое поручение. Теперь он иногда замолкал и смотрел в сторону, иногда закатывал глаза, когда Коля перегибал, иногда говорил «ну да, смешно», но без смеха. Коля заметил это, но сделать ничего не мог. Он сам виноват, и это бесило даже больше, чем если бы виноват был кто-то другой.       На третий день после возвращения Руслана Коля снова завёлся.       Они сидели в столовой: Коля, Димон, Вова и Гера. Гера, как обычно, молчал и ковырял вилкой еду. Димон рассказывал про то, как они с батей ездили в гараж, но Коля не слушал. Он смотрел, как Руслан спокойно проходит мимо с подносом, не глядя по сторонам, и чувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение.       Руслан сел за свой обычный стол у стены, спиной к ним. Поставил поднос, взял ложку левой рукой и начал есть. Движения были медленные, аккуратные – левой рукой он всё ещё действовал неуклюже, но уже не ронял еду.       — Слышь, Герыч, — Коля повернулся к Гере и понизил голос. — А чё он всё ходит тут? Ходит, молчит, гипсом своим светит. Как будто специально.       — Ему просто учиться надо, — сказал Вова, не дав Гере ответить.       — Ты это уже говорил! — Коля отмахнулся. — Он пловец, у него одни мышцы вместо мозгов. Я тебе говорю – он специально. Ждёт чего-то.       — Чего? — спросил Вова.       Коля помолчал, обдумывая ответ. Он сам не знал, чего, по его мнению, ждал Речной. Но нужно было что-то сказать. Что-то такое, чтобы все отреагировали.       — Не знаю. Может, пока мы на него смотрим, он на Креста дрочит. Мысленно.       Димон хмыкнул, но как-то неуверенно, без прежнего азарта. Вова даже не улыбнулся. А Гера оторвался от тарелки и поднял глаза на Колю. Взгляд был долгий, тяжёлый, от которого хотелось отвести глаза. Коля попытался выдержать, но на пятой секунде сдался и сделал вид, что его очень заинтересовал бутерброд.       Дима с Вовой переглянулись, но промолчали. 

***

      Вечером они собрались в беседке. Коля с Димоном курили молча. Коля, кажется, бесился, что Димон больше не поддерживает его тупые шутки и вечно сидел в телефоне. Он нервно дёргал ногой, и даже сигарета не помогала успокоиться. Из техникума вышли Вова с Герой. Гера был задумчивым, в последнее время он вообще ходил сам не свой.       — Чё вы тут сидите? — спросил Вова.       — Да скучно, — ответил Коля, затягиваясь. — Речной вернулся, а толку-то.       Гера поднял бровь, но ничего не сказал. Достал сигарету, закурил и стал смотреть на серое небо.       — Ну он же вернулся, — сказал Вова. — Как ты хотел.       — Вернулся, — Коля поморщился. — С гипсом. Ходит, молчит. Никакой реакции. Раньше хоть огрызался, подкалывать интересно было. А теперь что? Калеку бить – последнее дело. Гера правильно сказал – доходяг не бьют. Но бля, как же скучно.       — А ты хочешь, чтоб он ещё раз выдал «ты без отца – ноль»? — спросил Вова.       — Ну, — Коля хмыкнул, — такое не каждый день услышишь. Зато весело было. Помнишь, как мы ему рожу разбили?       — Помню, — сказал Гера, не оборачиваясь. — И что?       — Ничего. Просто жду, когда гипс снимут. Вылечится, осмелеет, может, снова что-нибудь выкинет. А там уже можно будет по-честному. Без этих вот... — он кивнул на свой локоть, — скидок на инвалидность.       Вова пожал плечами.       — Может, и выкинет. А может, его мать в Саратов заберёт раньше.       — Не заберёт, — сказал Гера.       Все повернулись к нему.       — Почему? — спросил Коля.       Гера затянулся. Выпустил дым.       — Потому что я с отцом говорил.       — И чё? — Коля подался вперёд. — Чё сказал?       — Да так. Отец сказал – разберётся.       Коля присвистнул.       — Ни хера себе. Полковник Марков сам будет разбираться с каким-то пловцом?       — Не с пловцом, — Гера затушил сигарету о столб. — А с его семьёй. Налоговая, проверки, увольнение. Если его мать с работы вылетит, а отца лавку закроют – им не до переездов будет. Так что никуда он не денется. Будет здесь сидеть.       Коля хмыкнул.       — Сурово. Но справедливо.       Вова ничего не сказал. Только перевёл взгляд на пустой двор и чуть заметно улыбнулся уголком рта. 

***

      Гера пришёл домой поздно. Отец был в кабинете. Он сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Гера постучал, дождался короткого «войди» и встал у двери.       — Что хотел? — спросил полковник, не поднимая головы.       — Там это, в техникуме есть один.        Отец поднял глаза.       — Что за «один»?       — Пловец. Сын училки. Борзеет.       — Что значит «борзеет»?       Гера помолчал. Он не хотел рассказывать подробности про заметки, про телефон, про то, что Руслан назвал его трусом при всех. Это было унизительно. Но отец ждал.       — Лезет куда не надо. Фоткал меня. Потом при всех сказал, что я трус.       Полковник отложил ручку. Посмотрел на сына каким-то оценивающим взглядом.       — И ты не разобрался сам?       — Разобрался. Избили его. Но он всё равно...       — Что «всё равно»?       — Не боится.       Полковник хмыкнул. Откинулся в кресле.       — Значит, плохо избили. — Он помолчал. — Семья?       — Мать – училка в нашем техникуме. Отец – торгаш на рынке.       — Имя?       — Руслан Речной.       Полковник кивнул. Взял телефон, набрал чей-то номер, попутно буркнул Гере:        — Всё. Иди.       Гера вышел. В груди было странное чувство. Не облегчение, не удовлетворение, а что-то другое. Как будто он сделал что-то неправильное. Но он быстро подавил это. 

***

      Руслан вернулся домой в сумерках. Он просто бродил по району без цели, потому что сидеть в четырёх стенах было невыносимо. Правая рука в гипсе висела на перевязи, и пустой рукав куртки болтался на ветру. Он шёл мимо гаражей, мимо беседки, мимо набережной – и везде было пусто. Пацаны не появлялись. Гера не появлялся. Как будто весь техникум вымер.       Это должно было радовать. Но вместо радости Руслан чувствовал тревогу. Тишина перед бурей. Затишье, которое не предвещает ничего хорошего.       Он поднялся на свой этаж. Ключ повернулся в замке. В квартире было темно, и только на кухне горел свет. Руслан снял кроссовки, повесил куртку и уже собирался идти в свою комнату, когда услышал голоса.       Родители сидели на кухне. Дверь была прикрыта неплотно, и слова долетали сквозь щель – приглушённые, но разборчивые.       — …сказали, что аттестация просрочена, — голос матери был тихий, усталый. — Я её проходила в прошлом году, ты же помнишь? Всё было в порядке. А теперь говорят – документы потеряны. Надо заново. И пока не пройду, к урокам не допустят.       — …налоговая, — отец говорил глухо, как будто прижимал ладонь к лицу. — Внеплановая проверка. Кто-то настучал. Я проверял – все документы в порядке, но они найдут к чему придраться. Сама знаешь, как это работает. Если захотят – закроют лавку.       Повисла пауза. Руслан стоял в коридоре, прижавшись плечом к холодной стене, и не дышал.       — Это из-за него, — сказала мать. Ее голос дрогнул.        — Не начинай.       — Что «не начинай»? Ты сам знаешь, кто это. Его сын учится с Русланом. Они его избили, ты видел его лицо. А теперь ещё и это. Кто-то нажаловался. Ты думаешь, это совпадение?       Отец ничего не ответил. Руслан услышал, как он тяжело отодвинул стул со скрипом и прошёлся по кухне.       — Я поговорю с ним, — сказал отец.       — О чём? «Не трогайте моего сына»? Ты думаешь, он тебя послушает? Ты никто для него.       — Я не к Маркову пойду. А к Руслану. Пусть расскажет, что у них там происходит.        — Он не скажет. Ты же его знаешь.        Мать замолчала. А потом Руслан услышал звук, от которого у него внутри всё оборвалось. Тихий, сдавленный всхлип. Мать плакала.       Он стоял в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и кусал губу. С такой силой, что едва зажившая рана треснула, и во рту появился солёный вкус крови. Он не чувствовал боли. Единственное, что он чувствовал – это вину. Тяжёлую, удушливую.       Он знал, что таких проблем не бывает по щелчку. Налоговая не приходит просто так. Аттестация не пропадает сама собой. Кто-то нажаловался. Кто-то, у кого есть власть. И он догадывался, кто.       Гера.       Руслан на цыпочках прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Сел на кровать. За окном горел жёлтый фонарь. Он смотрел на него и думал.       Он мог бы пойти к Гере и снова потребовать телефон. Мог бы снова сказать, что он трус. Мог бы снова получить по лицу, и это ничего бы не изменило. Проблема не в Гере. Проблема в нём самом. В том, что он открыл рот. В том, что он назвал Креста трусом при всех. В том, что он думал, что ему сойдёт с рук. А теперь расплачиваются родители.       Он лёг на спину и уставился в потолок. Завтра он пойдёт к Гере. Не за телефоном. Не требовать. Просто пойти. Попросить. Пусть делает что хочет. Пусть бьёт, если захочет. Только пусть скажет отцу, чтобы тот отозвал своих псов. Пусть оставит его родителей в покое.       Он не знал, что скажет. Не знал, что предложит. Он просто знал, что должен туда пойти. Должен попытаться. Даже если это закончится очередным избиением.       За стеной, на кухне, снова стало тихо. Отец, кажется, ушёл в спальню. Мать ещё сидела за столом, и Руслан слышал, как она всхлипывает, тихо, почти беззвучно, как будто боится, что он услышит. Но он слышал. Слышал, как она плачет. И от этого чувствовал себя гораздо хуже, чем от побоев.        Он ненавидел себя. За фотографии. За заметки. За то, что не смог тогда промолчать. За то, что влюбился не в того. За то, что до сих пор, блядь, любит его.       Сон пришёл только под утро – тяжёлый, без снов, похожий на обморок. А когда он проснулся, решение было принято. Окончательно. Бесповоротно.       Он не знал, куда идти и что говорить. Но он знал, что должен попытаться. Ради матери. Ради отца. Ради того, чтобы этот кошмар наконец закончился.