Двадцать Два (22)

Ресторан. Двадцать с лишним бутылок соджу спустя…

      Их переселили в "VIP"-комнату через час после того, как тётушка-владелица пригрозила вызвать полицию. За дополнительную плату, разумеется. Помещение оказалось тесным, с невысоким потолком, подвесными светильниками из рисовой бумаги, музыкальными колонками и звуконепроницаемыми стенами, чтобы никто не жаловался на шум даже в соседнем квартале. Им было плевать на стены. Им было плевать на доплату. Они хотели продолжать.       Внутри царил живописный разгром. Пустые бутылки громоздились на столе, некоторые валялись на полу, откатившись под диван. Остатки еды стыли на тарелках, соус растёкся по скатерти, кто-то уронил палочки и даже не заметил. Приглушённый жёлтый свет от настенных бра смешивался с разноцветными бликами от зеркального шара, который медленно вращался под потолком, создавая иллюзию, что они не в корейском ресторанчике, а на дискотеке девяностых.       В углу, прямо на полу возле колонки, из которой всё ещё доносилась музыка, сидели Тэхён и Чимин. Они обнимались, как самые пьяные люди на этой планете, и самозабвенно горланили какую-то ужасно сопливую песню — про любовь, про разлуку, про то, как трудно отыскать друг друга в этом огромном мире. Чимин прижимался щекой к розовой макушке Тэхёна и улыбался такой безмятежной улыбкой, что со стороны казалось — ему абсолютно всё равно, что творится вокруг. А Тэхён, в свою очередь, выглядел как чей-то пьяный батя на корпоративе: растрёпанный, багровый, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой и потерянный в пространстве. — Ты мой самый... шизанутый дружище, — выдавил из себя Чимин заплетающимся языком, но с такой интонацией, будто делал великое признание. — Это похвала? — уточнил Тэхён, не открывая глаз. — Это правда. — Правда — это похвала, — убеждённо заявил Тэхён и снова стиснул Чимина, прижимаясь всем телом, как коала к эвкалипту.       Хосок тем временем отрывался на полную катушку. Он отплясывал под «Gangnam Style» так, что все вокруг боялись — он вот-вот опрокинет стол или случайно наступит кому-нибудь на ногу. Но двигался он отменно. Движения были чёткими, ритмичными, и хмельное состояние, казалось, ничуть ему не мешало. — ОППА ГАНГНАМ СТАЙЛ! — вопил Хосок, выделывая ногами немыслимые кренделя.       Намджун расположился на диване, наблюдал за ним и довольно ухмылялся. Он был навеселе, но пытался сохранять остатки разума — приглядывал за Хосоком, чтобы тот не убился, присматривал за Тэхёном и Чимином, чтобы не заснули в обнимку на ледяном полу, и периодически прикладывался к рюмке с соджу, чтобы унять нервы.       Чонгук сидел на краю дивана, потягивал колу через трубочку и выглядел максимально довольным. Время от времени он доставал телефон и фотографировал Тэхёна. Иногда снимал видео — чтобы потом показывать и наслаждаться реакцией.       Краем глаза он покосился на Юнги. Тот устроился в кресле у выхода и, хоть и выпил не меньше самых пьяных, оставался удивительно трезвым. Немного сонным и уставшим, но трезвым. А ещё он заметил, что Мин всё время пялится на Чимина. Не отрываясь. С пивом в руке, расслабленный, спокойный — но взгляд прикован к одному месту. К тому, где на полу сидело маленькое алкогольное чудо.       Чонгук не проронил ни слова. Только улыбнулся в свой стакан и продолжил снимать Тэхёна.       Юнги действительно смотрел. Пьяный Чимин — отдельный вид млекопитающего: податливый, обтекаемый, щерящийся без причины. Волосы торчали в разные стороны, щёки пламенели, губы сами собой расползались в улыбку, от которой на скулах проступали ямочки. Он был очень милым. И Юнги это отметил. Уже не мог не отметить. — Пак, — окликнул он через всю комнату.       Чимин вскинул голову. Взгляд мутный, но голос старшего он узнал. — Чего? — Ты как? — Нормально. — Он икнул. — Всё супер. — Врёшь. — Чуть-чуть.       Юнги уже собрался сказать что-то ещё, но не успел. Намджун вдруг полез в карман и извлёк на свет божий солнечные очки. Откуда у него с собой солнечные очки в конце декабря — оставалось загадкой. Он поднялся, нацепил их на нос и торжественно изрёк: — Всё, Хосок. Насрал мой… ой, настал мой час сиять. — Чего? — не понял тот. — Сиять! — повторил Намджун и врубил на колонке какой-то старый рэп.       Он начал читать. Прямо с места, без разминки, без микрофона, в тёмных очках и кепке козырьком набок. Читал он не ахти как — то сбивался, то путал слова, то просто выдыхал в такт, но делал это с таким пафосом, что все замерли. Хосок уставился на него с открытым ртом. Чонгук перестал пить колу. Тэхён приоткрыл один глаз. — Он это серьёзно? — прошептал Тэхён. — Серьёзнее некуда, — ответил Чонгук и снова поднял телефон.       Чимин в это время уже ютился в углу у стены, приваливаясь к ней спиной. Он уже не пел, не плясал, просто сидел и взирал на всё это безумие своими пьяными глазами. Однако выглядел он всё равно очень мило — как плюшевый зайчик, которого только что вытащили из стиральной машинки и посадили сушиться.       Тэхён выдохся. От непрерывного движа, от музыки, от Хосока, который всё ещё скакал, от Намджуна, который читал рэп и выглядел при этом крайне сосредоточенным. Он соскользнул с пола, перебрался на диван и плюхнулся прямо на Чонгука. — Только не подумай ничего, — проворчал он, устраиваясь поудобнее. — Я просто примостился там, где помягче. — Я и не думаю, — отозвался Чонгук, заливаясь краской до кончиков ушей. Улыбка его стала ещё шире. — Вот и славно. — Я всегда славный. — Ты всегда нахальный, — поправил Тэхён, но отодвигаться не стал.       Чонгук подыграл ему — притворился, что поверил. Просто сидел, стараясь не дышать слишком часто, чтобы Тэхён не засёк, как ему на самом деле приятно. Даже если он был всего лишь подушкой или грелкой. Даже если это ничего не значило.       А Чимин в это время наконец-то попытался подняться с пола. Уцепился за стену, привстал на колени — и замер. Голова резко закружилась, комната поплыла перед глазами, а к горлу подкатила тошнота. — Всё, — выдавил он тихо, но никто не услышал.       Он предпринял вторую попытку встать. Пошатнулся.       Юнги засёк первым. Чонгук — вторым, почти одновременно с ним. Но на Чонгуке отлёживался Тэхён, и резко подняться он не мог. — Я выведу, — сказал Юнги, поднимаясь.       Чонгук кивнул.       Юнги приблизился к Чимину, взял его под руку. — Вставай, Пак. — Не осилю, — простонал тот. — Осилишь. Вставай, кому говорю.       Чимин ухватился за его руку, поднялся, покачнулся. Где-то на подкорке сознания пронеслось дежавю. — Держись. — Держусь. — Едва на ногах стоишь. — Это я так расслабляюсь, — икнул Чимин.       Юнги усмехнулся и повёл его к выходу. Подышать свежим воздухом.

***

      На улице было прохладно, но не слишком. Конец декабря дул в лицо сыростью и редким, но острым ветром. Фонари горели тусклым светом, который почти не рассеивал темноту — только подсвечивал лужи, оставшиеся после недавнего снегопада. С одной стороны тянулась стена ресторана, с другой — пустая дорога и ряд домов с тёмными окнами. Запах мокрого асфальта смешивался с холодом и далёкой тишиной. Было поздно. Было уютно. Было пусто.       Чимин шатался. Икал. Пытался держаться прямо, но его бросало из стороны в сторону, и каждый шаг давался с трудом.       Юнги шёл рядом, не поддерживая, но и не отходя — так, чтобы в любой момент успеть подхватить. Он успел взять их верхнюю одежду перед выходом: свой большой чёрный пуховик и куртку Чимина — тонкую, совершенно непригодную для середины зимы. — Твоя куртка никуда не годится, — сказал Юнги, глядя на тонкую ткань, и оставил её где-то на перилах лестницы. — Ничего, — ответил Чимин, снова пошатнулся и ухватился за его локоть. — Я не замёрзну. Я пьяный. Пьяным тепло. — Будешь ныть через пять минут, Пак. — Не буду.       Юнги остановился, расправил свой пуховик и накинул на плечи Чимина. — Надевай. — Хён, это твоя… — Надевай, сказал.       Чимин попытался возразить, но пальцы не слушались, а Юнги уже сам застегнул молнию, и куртка оказалась на нём. Тёплая, с запахом мятного парфюма и чего-то уже до боли знакомого.       Юнги накинул на себя только толстовку, которая всё это время была небрежно повязана на его бёдрах. Он специально снял её в ресторане, потому что там было слишком душно. — А ты? — Я не мёрзну, — бросил Юнги и пошёл дальше.       Чимин плёлся следом, цепляясь то за локоть, то за плечо, иногда снова путался в ногах, но Юнги терпел. Чимин чувствовал себя неловко — он понимал, что слишком сильно липнет, но ничего не мог с собой поделать. Тело само тянулось к хёну, будто он был спасательным кругом или доской для плавания. — Хён, — сказал он заплетающимся, но всё ещё узнаваемым голосом. — М? — Я тебя не поздравил. — С чем? — С победой. — Чимин говорил медленно, будто каждое слово нужно было достать со дна. — Вы же всё равно выиграли. Даже при том… что последнюю игру перенесли. Даже с разбитыми коленями. Я забыл. Прости. — Ты уже поздравлял. — По телефону. Это не считается.       Юнги вздохнул. — Поздравляю, хён, — продолжал Чимин, выпрямляясь. — Ты лучший. Даже когда играешь с разбитыми коленями. Я вообще считаю тебя…       Он запнулся. — Кем? — спросил Юнги. — Очень крутым. И хорошим. Нет… Невероятно хорошим и очень крутым.       Юнги усмехнулся, прикусил губу и отвёл глаза. — Ты пьяный, Пак. — Это не отменяет правды. — Пьяные часто преувеличивают. — А я не преувеличиваю! — Чимин обиженно надул губы. — Я вообще… я скучаю иногда. — По чему? — По детдому, — сказал Чимин, и голос его стал тише. — По тому, как мы там… как ты там… — Запнулся ещё сильнее: где-то внутри него всё ещё оставался голос трезвого разума. — По детдому… Неважно…       Юнги посмотрел на него. Чимин стоял, шатаясь, в его куртке, которая была ему велика, и смотрел снизу вверх с таким выражением, будто от ответа зависела вся его жизнь. — Ты самая забавная пьяная фанатка, Пак, — протянул Юнги, усмехаясь, но в усмешке этой не было ничего злобного — было что-то другое. Намного менее ворчливое, чем всегда. — Я не фанатка, — буркнул Чимин, хмурясь. — Я…       Он не договорил.       Юнги перестал улыбаться. Улыбка сползла с его лица так быстро, будто её стёрли губкой. Взгляд стал острым, напряжённым. Он смотрел куда-то через плечо Чимина, на другую сторону дороги. — Пак, — сказал он тихо. — Что? — Чимин моргнул, не понимая. — Не оборачивайся.       Чимин замер. По спине побежали мурашки.       На другой стороне дороги, под фонарём, стояла машина. Чёрная, неприметная, с затемнёнными стёклами. Она не двигалась, не заводилась. Просто стояла. Но в ней кто-то сидел. Лица не разобрать — темно, блики, тени, но силуэт чёткий. И этот силуэт смотрел в их сторону. — «Хёнвон, — подумал Юнги, сжимая челюсть. — Конечно, блять, он. Кто же ещё».       В груди кольнуло — не от страха, нет. Раздражение. Злость. И где-то глубоко, на самом дне, холодная тревога за человека, который стоял рядом и ничего не понимал. — Пак, — сказал Юнги, как отрезал. — Слушай меня.       Чимин поднял на него глаза. В них был испуг. Он уже понял — что-то не так. Он уже чувствовал — что-то случилось. — Не бойся, — сказал Юнги. — Но делай, что говорю. Без вопросов.       Он шагнул к Чимину. Взял его за плечи и развернул так, что Чимин больше не был спиной к машине. Сам же встал напротив — загораживая его собой, закрывая от того взгляда, который сверлил их из темноты. — Хён… — прошептал Чимин. — Молчи.       Юнги шагнул ближе. Прижал Чимина к стене. Одна рука упёрлась в холодный камень возле его головы. Нога оказалась между ног Чимина — непозволительно близко, интимно, неправильно для этих двоих.       Чимин перестал дышать.       Юнги поднял вторую руку. Медленно. Почему-то невесомо — хотя сам он был напряжён, как струна. И положил её на шею Чимина. Пальцы скользнули вверх, зарылись в волосы за ухом.       Чимин почувствовал, как всё тело покрывается мурашками. Как кровь приливает к щекам, к ушам, к губам. Как сердце пропускает удар, а потом бьётся так часто, что становится страшно.       Юнги стоял слишком близко. Его лицо — в нескольких сантиметрах. Его дыхание — на губах Чимина. — Хён… — дрожащим голосом выдохнул младший. — Обхвати меня за шею, — сказал Юнги. Голос слишком низкий, хриплый, приказной — таким Чимин никогда его не слышал. — Что? — Обхвати, говорю.       Чимин поднял дрожащие руки. Пальцы не слушались, мелко тряслись, отказывались подчиняться. Юнги взял их сам — мягко, но настойчиво — и обвил вокруг своей шеи. — Так.       Чимин почувствовал под ладонями его кожу — горячую и живую. Сердце уже билось где-то в горле. — За нами следят, — сказал Юнги, склонившись к самому его уху. — Не оборачивайся. Стой смирно. Сейчас мы устраиваем шоу.       Чимин тяжело дышал. Рвано. Горячо. Внутри всё смешалось в один сплошной коктейль из страха, желания, смущения, жара и холода одновременно. — Понял? — спросил Юнги. — Д-да…       Юнги придвинулся ближе. Прильнул своим лбом ко лбу Чимина.       Чимин замер.       Юнги смотрел на него. Тёмные глаза — в нескольких сантиметрах. Губы — в нескольких миллиметрах. Он слегка поворачивал голову, потираясь лбом, будто искал удобное положение. Со стороны это выглядело как поцелуй. Для любого, кто смотрел бы на них издалека, — они целовались. Но это была ложь.       Для Чимина и Юнги время стало невероятно медленным. Практически остановилось.       Чимин чувствовал всё: запах парфюма — мятный, с горчинкой, въевшийся в куртку, в кожу, в воздух вокруг. Чувствовал, как Юнги дышит — медленно, глубоко, но грудь его поднималась чаще, чем обычно. Чувствовал, как его собственные колени дрожат — от холода, от страха и от близости.       Юнги смотрел ему в глаза. Потом переводил взгляд на губы. И так несколько раз. Чимин видел это — видел каждое движение его зрачков. И не мог пошевелиться. — «Поцелуй меня, — стонал он про себя. — Хён… Поцелуй меня, пожалуйста. Хотя бы раз. Хотя бы раз в этой жизни. Умоляю… Юнги…»       Но Юнги не целовал. Только смотрел.       И Чимин заметил — он тоже покраснел. Не смущённо, как обычно, когда между ними происходили странные моменты, — а иначе. Щёки горели, уши горели, шея горела. Юнги раскраснелся так, будто его только что вытащили из бани. И это было самое невероятное, самое пьянящее, самое опасное.       Они стояли так. Лоб ко лбу. Дыхание в дыхание. Сердце в сердце.       Рука старшего, что лежала на шее блондина, показательно переместилась глубже на затылок и слегка сжала шелковистые пряди. Если бы Чимин не был таким трусливым и пьяным, он бы обязательно не сдержал стон, который буквально рвался из него. Ещё немного — и он не выдержит.       Юнги чуть повернул голову, скосил глаза в сторону машины. Выдержал паузу. — Уехал, — сказал он.       Он не отстранился сразу. Стоял ещё несколько секунд, прижавшись лбом к его лбу, и Чимин чувствовал, как его дыхание сбивается. Или своё — он не понимал.       Юнги отстранился. Медленно. Неохотно. Сначала убрал лоб, потом руки — сначала одну, со стены, потом вторую, с головы. Сделал шаг назад.       Чимин остался стоять, прижавшись спиной к холодному камню. Внутри всё громыхало. В висках стучало. На губах до сих пор оставалось чужое дыхание. На шее — чужие пальцы. В волосах — чужой парфюм. — Представь, как сейчас этого урода разрывает от злости, — сказал Юнги. Он ухмылялся — зло, коварно, довольно.       Чимин смотрел на него и не узнавал. Этот Юнги — не тот, кого он видел каждый день. Не тот, кто подкалывает и спит на ходу. Этот был другим. Опасным. Сексуальным. Таким, от которого хотелось бежать — но чтобы он обязательно догнал. — Ты чего? — спросил Юнги.       Чимин не мог ответить. Язык не слушался. Мысли путались. Внутри всё кипело. — Пойдём. А то они там без нас разнесут этот чёртов ресторан, — проворчал уже привычно Юнги, вернувшись в своё адекватное состояние.       Он развернулся и пошёл к ресторанной двери. Схватил лёгкую куртку с перил. — Пак! — крикнул он уже на пороге.       Чимин не двинулся с места.       Он стоял, пытаясь прийти в себя. Его ещё не отпустило ни на грамм. Он всё ещё был в «шоу», которое только что произошло.       А потом он вспомнил.       Куртка. На нём — куртка Юнги. Она предательски окутывала тем же запахом. И чем-то ещё, тёплым, живым. Тем, что было в нём самом секунду назад.       Чимин глубоко вдохнул.       И понял, что хочет умереть. Потому что в штанах стало ужасно тесно. Потому что он только что пережил самое горячее, самое мучительное и самое желанное мгновение в своей пятой жизни. Потому что он хочет вернуться туда прямо сейчас. Чтобы это повторялось постоянно. Переживать это снова и снова. — «Я схожу с ума… Я хочу того, от чего пытаюсь убежать», — подумал Чимин.       И зашёл обратно в ресторан молча. Красный. Растрёпанный. И с новой, очень серьёзной проблемой, которую нужно было срочно решать.

***

      Чимин проснулся от того, что телефон разрывался от звонков.       Один. Второй. Третий. Пауза. Четвёртый.       Он не сразу понял, где находится. Сначала увидел потолок — знакомый, белый, свой. Потом стену — тоже свою, с плакатом, который он повесил ещё на первом курсе и так и не снял. Потом понял, что лежит на кровати, в своей комнате, в своей квартире, и голова раскалывается так, будто внутри неё кто-то устроил рок-концерт с участием всех групп, которые они слушали прошлым вечером. — Блять, — простонал он, нащупывая телефон. — Что…       Экран горел. Сорок семь пропущенных. Тридцать два от Тэхёна. Остальные — от неизвестных номеров, которые он не хотел знать.       Пятый звонок не прекращался. Чимин нажал на зелёную кнопку, поднёс телефон к уху и тут же пожалел — потому что из динамика на него обрушился крик. — КАКОГО ХУЯ ТЫ НЕ БЕРЁШЬ ТРУБКУ?! — орал Тэхён. — У МЕНЯ ПИЗДЕЦ! Я ЗДЕСЬ УМИРАЮ, А ТЫ СПИШЬ!       Чимин отодвинул телефон от уха, поморщился. Голова заныла с новой силой. — Тэ, — прохрипел он. — Тише. У меня голова… Нет… У меня всё болит. — А У МЕНЯ ДУША БОЛИТ! — не унимался Тэхён, но голос всё же стал чуть тише. — ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ГДЕ Я?       Чимин потёр лицо ладонью. В голове была каша. Он помнил ресторан. Помнил, как они пели. Помнил, как Хосок танцевал на столе. Помнил, как Намджун читал рэп в солнечных очках. Помнил, как Юнги выводил его на улицу… Мельком вспомнил, что было на этой улице, и тут же промотал, потому что не был готов сейчас это обдумывать. Потом — как они зашли обратно в ресторан, как он начал снова пить и…       Провал. Больше ничего. — Ты здесь? — спросил Тэхён. — Я… не помню, — честно признался Чимин. — Я помню, как мы вернулись в комнату, а потом… Я просто пил. Много. Чтобы перестать быть красным. — Чтобы перестать быть красным? — переспросил Тэхён с подозрением. — С чего бы ты был красным? Ты же на улице торчал!       Чимин почувствовал, как щёки снова начинают гореть. — Неважно. Ты сказал, у тебя пиздец. Что случилось?       Тэхён сделал глубокий вдох — такой, будто готовился нырять в прорубь. — Тебе с какого момента начать? С того, как ты вырубился прям в ресторане? С того, как нас всех развозил по домам Чонгук? С того, как тебя на спине от машины до квартиры тащил твой вице-капитанчик? Или перейдём к самому главному — тому, что Я, БЛЯТЬ, В КВАРТИРЕ ЧОНГУКА, В ЕГО ВЕЩАХ, ПРЯЧУСЬ У НЕГО В ТУАЛЕТЕ?!       Чимин осел на кровати, насколько позволяла боль в голове. Глаза его расширились. — Что? — Что слышал! — заорал Тэхён. — Я проснулся час назад. Сначала не понял, где я. Потом понял. Это комната Чонгука! Я узнал его плакаты. Его зарядку. Его запах. А потом он постучал в дверь и сказал: «Хён, ты проснулся? Я приготовил завтрак, тосты с джемом». ТОСТЫ С ДЖЕМОМ, БЛЯТЬ! — И что ты? — Я заперся в туалете! И сижу здесь уже… я не знаю сколько!       Чимин закрыл лицо рукой. Плечи его затряслись. — Ты… ты смеёшься? — спросил Тэхён. — Нет… — Чимин пытался сдержаться, но не получалось. — Я просто… Ты в туалете у Чонгука. В его вещах. Ты сказал, что ты в его вещах? — Он выдал мне свои штаны! И футболку! Мои были в каком-то соусе! Но я не знаю, как я в них оказался!       Чимин не выдержал — засмеялся. Громко, до слёз, до новой острой боли в голове, до того, что из глаз потекли слёзы. — Ты… ты переспал с ним, что ли? — спросил он сквозь смех. — НЕТ! — рявкнул Тэхён. — Наверное… — Наверное? — НАВЕРНОЕ НЕТ! — Ты не уверен? — Я отключился, Чиминни! Я ничего не помню! Я помню, как мы сели в машину, довезли тебя, как Юнги тебя тащил до квартиры, потом, вроде, вернулся, (или нет?) а дальше — пустота. Пустота, блять! Я мог спеть «Аве Марию» на капоте и не вспомнить!       Чимин засмеялся снова. — Ты серьёзно не помнишь? — Серьёзно, — голос Тэхёна стал тише, почти жалобным. — А если я ему что-то сказал? А если я… Чиминни, что мне делать? — Для начала, — Чимин постарался взять себя в руки, — вылезай из туалета. Завтракай. И собирайся домой. — ДОМОЙ? — У нас сегодня фестиваль, Тэ. Ближе к вечеру. Ты забыл?       Тэхён замолчал. Чимин слышал его дыхание — тяжёлое, частое. А потом очень тихое: — Блять. — Именно, — сказал Чимин. — А ты? Ты идёшь? — Иду. — Как ты? После вчерашнего?       Чимин снова вспомнил. Мельком — но вспомнил. Улицу. Холод. Стену. Руку Юнги на своей шее. Пальцы в волосах. Лоб ко лбу. Дыхание на губах. — Нормально, — выдавил он. — Ладно, — Тэхён вздохнул. — У меня сейчас миссия невыполнима. Нужно сбежать из этой кроличьей норы. Если я не выйду на связь через час — звони в полицию. — Или Чонгуку. Он быстрее найдёт. — Заткнись.       Тэхён сбросил звонок.       Чимин убрал телефон, откинулся на подушку и уставился в потолок. В голове медленно, как старая киноплёнка, прокручивались картинки вчерашнего вечера. Ресторан. Смех. Тэхён на плече у Чонгука. Хосок, танцующий на столе. Намджун в солнечных очках. Юнги…       Чимин закрыл глаза. И опять. Улица. Холодная стена. Тёплая рука на шее. Шёпот у уха. «Обхвати меня за шею». И как он обхватил. Как Юнги прижался лбом к его лбу. И смотрел. Смотрел так, что у Чимина подкашивались колени.       А потом — провал. Он помнил, как вернулся в комнату. Но не помнил, как пил. Зато помнил, что пил много — для того чтобы уничтожить смущение. — «Идиот, — подумал он. — Пил, чтобы перестать смущаться, а смущаюсь сейчас от одних воспоминаний».       А потом Тэхён сказал ещё кое-что. Чимин нахмурился, прокручивая разговор в голове. — «Как тебя на спине от машины до квартиры тащил твой вице-капитанчик?»       Чимин скрутился калачиком на кровати. — «Что?»       Он не помнил этого. Совсем. Ни как его тащили. Ни как дошли до квартиры. Ни как он оказался в кровати. — «Юнги нёс меня? На спине? Меня? Хён?»       Он представил эту картину. Пьяного себя, обвисшего на чужой спине. Юнги, который тащит его вверх по лестнице на пятый этаж, потому что лифт не работает уже полгода. — «Боже…»       Чимин закрыл лицо руками. Щёки горели. Уши горели. Голова болела, но теперь к боли примешивалось что-то ещё, горячее, липкое и тягучее. — Юнги… хён… — простонал он в ладони. — За что ты так со мной?       Он ударился лбом об стену. Раз. Второй.       Не помогло.       Он сполз с кровати на пол и сел, обхватив колени руками. Телефон лежал рядом. Чат с Юнги открыт. Последнее новое сообщение — от вчера, которое он пропустил: «Больше никогда не пей алкоголь, Пак».       Чимин прочитал это сообщение пять раз. И не ответил.       Потому что не знал, что сказать. Потому что если он напишет хоть слово, то придёт ответ — короткий, сухой, обычный.       Вместо этого Чимин встал, пошёл на кухню, выпил стакан воды. Посмотрел на себя в зеркало. Красный. Растрёпанный. С запахом мяты в волосах, который, возможно, уже фантомный и надуманный. — Сегодня фестиваль, — сказал он своему отражению. — Ты там будешь. Он там будет. Ты должен взять себя в руки.       Отражение не ответило. Просто смотрело на него с таким же выражением, с каким Чимин смотрел на Юнги вчера на улице. — Блять, — сказал Чимин и пошёл в душ.       Холодный. Очень холодный.       Потому что единственный способ не думать о Мин Юнги — это замёрзнуть.