Двадцать Два (22)

Разгар зимнего фестиваля. Выступления студентов.

      Чимин ждал выступления одногруппниц, как и обещал Уджину. Ему на самом деле было интересно, каков результат такого союза.       На сцену снова вышел Сокджин. За время фестиваля он, кажется, успел сменить галстук — или Чимину просто казалось, что куратор выглядит всё более торжественным с каждым выходом. В руках он держал карточку с программой. — А сейчас, — он выдержал паузу и улыбнулся, — выступление, которое обещает быть нежным в преддверии весны. Встречайте: Суджин, Хаыль, Джиён и их номер «Цветочный дождь».       Зал зааплодировал. Кто-то из парней на задних рядах присвистнул — видимо, название обещало что-то милое и безобидное.       Свет погас. На проекторе расцвели акварельные цветы — рисунки Уджина, мягкие и воздушные. Зазвучала лёгкая мелодия — фортепиано, что-то почти сказочное. По залу пробежал одобрительный гул.       А потом музыка оборвалась.       Резко. Без предупреждения. Словно кто-то выдернул шнур.       Тишина. Тёмная сцена. Три секунды полной неизвестности.       И тут — басы. Тяжёлые, глубокие, пробирающие до дрожи. Свет вспыхнул резкими алыми всполохами, и на сцену вышли три фигуры в чёрном. Никаких цветочных венков, никаких пастельных платьев. Суджин, Хаыль и Джиён стояли в коротких строгих костюмах с серебряными вставками, волосы собраны в высокие хвосты, глаза подведены так, что взгляд казался острым, как лезвие. А на заднем плане, на огромном экране, расцвели рисунки — но теперь это были не акварельные цветы. Розы, нарисованные углём. Чёрные, жёсткие, с кричащими шипами.       Зал ахнул. — Что?.. — выдохнул кто-то рядом с Чимином.       Девчонки начали двигаться. И это была не хореография — это был разговор. Чёткий, резкий, синхронный до миллиметра. Каждый жест, каждый поворот головы, каждый удар каблука по сцене были пропитаны безумной энергией. Бит ломался и перестраивался, девчонки меняли рисунок танца — с классического хип-хопа на локинг, потом на поппинг, а потом на что-то, чему Чимин даже не знал названия. Их тела двигались как механизмы, собранные гениальным инженером, — ни одного лишнего движения, только ритм и ярость.       Хосок в первом ряду застыл с печеньем в руке. Печенье зависло в воздухе на полпути ко рту. — Это вакинг… — прошептал он одними губами. — Они делают вакинг под этот бит… Афигеть…       Рисунки на экране сменяли друг друга: чёрные птицы, летящие осколки, три силуэта в боевой стойке. Последний удар басов — и тишина.       Зал рухнул в овации. Люди повскакивали с мест, топали, свистели, и пол под ногами вибрировал от этого рёва. Чимин хлопал до горящих ладоней и не мог перестать улыбаться.       Девчонки на сцене — раскрасневшиеся, тяжело дышащие — переглянулись и засмеялись, сами, кажется, не веря в такой успех. Суджин повернулась к кулисам и крикнула: — Уджин! Иди сюда, это и твоя победа!       Из-за бордового занавеса показалась растерянная фигура в красном рождественском лонгсливе. Уджин вышел неуверенно, щурясь от яркого света, но девчонки тут же затянули его в центр сцены и обняли все разом. Хаыль, смеясь, нацепила ему на голову светящийся ободок с оленьими рожками, который до этого был на ней самой.       Чимин смотрел на эту картину и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Вспомнил коридор, чёрный свитер, опущенные плечи. Фразу «я им сказал, а они решили, что я больной». Все прошлые жизни, где этот парень не доживал до конца зимы. И вот — он стоит на сцене, в нелепых рожках, смеётся, а три девчонки обнимают его, как родного. — «Завтра будет хорошо… С ним всё будет в порядке. Он не сделает этого. Не в этот раз. Я верю».       На сцену уже выходили следующие выступающие. Где-то за кулисами мелькнуло что-то яркое, пластиковое, подозрительно похожее на детский рыцарский доспех. Чимин вздохнул и мысленно приготовился. Следующие десять минут обещали быть совершенно другими.

***

      Чимин всё ещё провожал взглядом Уджина, когда телефон в кармане завибрировал. Дурачина Тэ <3: — Я сбежал с Чонгуком с фестиваля       Чимин перечитал сообщение трижды. «Сбежал с». Не «от». С.       Хмыкнул. Вот оно, значит, как. Ещё сегодня утром Тэхён сидел в туалете и панически звонил, а сейчас уже сбегает с фестиваля — с, а не от. Быстро у них всё завертелось. Чимин: — Сбежал с Чонгуком, а не от Чонгука? Дурачина Тэ <3: — Заткнись       Чимин фыркнул и убрал телефон. Ну, Тэхён. Ну, Чонгук. Кто бы мог подумать. Он представил, как они вдвоём крадутся по коридору, держась за руки, и Тэхён шипит: «Если ты кому-то расскажешь, я тебя убью». А Чонгук улыбается своей кроличьей улыбкой и отвечает: «Кому, хён? Мы просто уходим. Никто не заметит».       Заметили. Чимин заметил. И теперь сидел с дурацкой улыбкой, глядя в погасший экран. Ещё одна история в пятой жизни, получившая новое развитие.       На сцену уже выходили со следующим объявлением.

***

      Куратор бросил взгляд в программку и едва заметно хмыкнул — как человек, который уже ничему не удивляется, но всё ещё способен оценить абсурд происходящего. — Следующий номер заявлен как «Эпическое рэп-противостояние». Встречайте: Ким Намджун и Чон Хосок.       Зал загудел. Этих двоих знали все — капитан баскетбольной команды и главный хайп-мэн института. Кто-то засвистел, кто-то зааплодировал, а с задних рядов донеслось одинокое «Намджун, жги!».       Свет погас. И когда он вспыхнул снова, аудитория грохнула смехом.       На сцене стояли двое. Намджун — в небесно-голубом пластиковом нагруднике, который явно был частью детского рыцарского костюма, и с бумажным шлемом на голове. Шлем был старательно раскрашен серебряным маркером и слегка помят — видимо, его уже роняли. В руке он сжимал пластиковый меч.       Хосок красовался в таком же нагруднике, но ярко-красном, и в шлеме с нарисованными сбоку молниями. Его меч был чуть длиннее и отчаянно гнулся. На груди у обоих болтались толстые золотые цепи из крашеного пенопласта. — Что это… — выдохнул кто-то рядом с Чимином. — Тише, — отозвался другой голос. — Это искусство.       Хосок поднял руку, призывая к тишине. Зал послушно затих, всё ещё вздрагивая от смешков. — Многие спрашивают, — начал он низким, хорошо поставленным голосом, — зачем мы надели эти доспехи. — И мы отвечаем, — подхватил Намджун, поправляя сползающий шлем. — Затем, что это круто. — Это концепция, — кивнул Хосок. — Это метафора, — добавил Намджун. — Это всё, что осталось в костюмерной за час до выступления, — закончил Хосок, и зал снова заржал.       Бит упал — тяжёлый, уверенный, с глубокими басами и резкими хай-хэтами. И они начали читать. Чередовались — строчка Хосока, строчка Намджуна, — и с каждым новым панчлайном зал взрывался всё громче. Пластиковые мечи ритмично рубили воздух. Бумажные шлемы подпрыгивали на головах. Пенопластовые цепи глухо шлёпали друг о друга.       Хосок выдал строчку про тренировки до упада — и сорвал овации. Намджун ответил панчлайном про философию баскетбола — и кто-то с задних рядов закричал: «ДАВАЙ, КАПИТАН!». На середине номера они зачитали в унисон, и это звучало настолько слаженно, что даже дурацкие доспехи перестали казаться дурацкими. Почти.       Чимин смеялся до слёз. Это было нелепо, громко и почему-то чертовски круто. Намджун в бумажном шлеме, с абсолютно серьёзным лицом, выдавал сложные фразы, в которых рифмовал «баскетбол» с «Ницше». Хосок в красном нагруднике скакал по сцене, размахивая мечом, и врезался в воображаемых противников. Кто-то в зале включил фонарик на телефоне и раскачивал им в такт.       На последнем такте они замерли спиной к спине, скрестив мечи. Зал взревел. Хосок тяжело дышал, но улыбался во весь рот. Намджун поправил очки под шлемом и, кажется, сам едва сдерживал смех. — Это было… — начал Хосок в микрофон, всё ещё пытаясь отдышаться. — …эпично, — закончил Намджун. — Но есть кое-что ещё.       Хосок выпрямился и обвёл зал горящим взглядом. — Мы хотели бы позвать на сцену человека, который отказался надеть доспехи. — Сказал: «Я лучше умру», — уточнил Намджун. — Но не отказался выйти к вам. Встречайте: Вице-капитан нашей баскетбольной команды — Мин Юнги. И его сольное выступление!       Свет погас. По залу прокатилась волна визга — высокого, восторженного, моментально заглушённого шиканьем.

***

      Тишина. Секунда. Вторая. Темнота на сцене стояла такая глубокая, что Чимин перестал слышать собственное дыхание.       А потом зажёгся один-единственный прожектор.       Узкий, резкий, холодный — луч света упёрся в пустую сцену, выхватив из темноты микрофонную стойку и край чёрной рубашки.       Мин Юнги стоял в этом свете, как в раме.       Никаких дурацких доспехов. Никаких бумажных шлемов и пенопластовых цепей. Только чёрная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающая предплечья, — Чимин почему-то зацепился взглядом именно за них, за тонкие запястья и длинные пальцы, сжимающие микрофон. Серебряная цепочка на шее поймала свет и замерцала, как тонкая нить. Волосы, всё так же небрежно собранные в маленький хвостик, несколько прядей выбились и падали на виски. Странно, он уже видел его таким полчаса назад, но почему-то сейчас всё было по-другому. Игра света?       Он поднёс микрофон к губам. Зал выдохнул — единым, общим, дрожащим выдохом.       Проигралось мелодичное вступление, и Юнги начал читать. Читать так хорошо и собранно, как будто делал это уже десятки раз.

«Начиналось как игра — вверх и вниз, вверх и вниз…»

      Голос.       Чимин не знал, что человеческий голос может быть таким. Он слышал Юнги каждый день — ворчливое «Пак», саркастичное «фанатка», ленивое «забей». Но это? Сейчас? Этот голос нельзя было назвать просто низким или хриплым. Он был тёплым, как нагретый солнцем камень, и шершавым, как старая виниловая пластинка, которую достают с полки раз в год. Он обволакивал. Забирался под кожу. Оседал где-то в груди, и каждое слово вибрировало там, внутри, как басовая струна.       Чимин вцепился пальцами в собственные колени. Сердце замедлилось — не от покоя, а от перегрузки. Он не верил в происходящее. Когда Мин успел подготовиться? Почему не рассказывал об этом?

«Устал я от этих качелей, мы ходим по кругу…»

      Юнги поднял глаза.       Медленно. Без наигранного драматизма. Просто поднял — и посмотрел прямо на Чимина. Не в его сторону. Не в третий ряд. Прямо в зрачки.       Чимин ощутил этот взгляд как толчок в солнечное сплетение. Сердце пропустило удар. Потом другой. Потом понеслось вскачь, догоняя само себя. — «Он смотрит на…»

«Кто из нас первым сойдёт — неважно. Мы просто тянем…»

      Губы Юнги двигались медленно, проговаривая каждое слово так, будто оно имело вес. И каждое падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по всему залу.       Чимин видел каждую деталь. Как двигаются его губы — нижняя чуть влажная, он облизал её перед новой строчкой. Как пальцы свободной руки сжимаются в кулак и разжимаются — нервная привычка, которую Чимин запомнил ещё с детдома. Как прядь волос упала на висок и Юнги не стал её убирать. — «Хён… о чём ты читаешь? О нас?..»

«Сколько можно молчать о том, что кричит внутри…»

      Чимин втянул воздух и забыл выдохнуть. В голове судорожно выстраивались все рваные и давние мысли.       Он смотрел на Юнги — такого красивого в прожекторном свете, такого недосягаемого, такого… своего — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не нежно, не смущённо. Остро. До рези. До желания вскочить и бежать — не от него, а к нему. — «Я влюблён в тебя… Чёрт… Я безумно влюблён в тебя».       Эта мысль собиралась по кусочкам всё это время — с детдома, с автобуса, с раздевалки, со стены, с мандаринов. И сейчас, когда Юнги читал про качели, про усталость, про молчание, все фрагменты встали на свои места. Сложились в одну простую, ужасающую и восхитительную правду.       Чимин влюблён в Мин Юнги. Не как фанат. Не как в красивого старшекурсника. А по-настоящему. Так, что больно дышать. Так, что всё остальное теряет смысл. Это уже не просто симпатия. Это чувства, что разрослись слишком глубоко, и теперь их не вырвать даже с корнями.       И тут же — следом, неумолимо — вторая мысль: — «Я не смогу тебе сказать… Не смогу… Никогда».       Юнги вытягивал длинную ноту, и его голос дрожал на самой грани — ещё чуть-чуть, и сорвётся. Но не срывался. Он контролировал его идеально, как мяч на площадке. — «Потому что я… скорее всего, умру. Потому что Хёнвон где-то там, и он не остановится… Потому что я не имею права начинать то, что не смогу закончить. Ты читаешь это, а я слушаю и понимаю: у нас нет будущего. У меня нет будущего. И от этого… От этого мне больно…» — «Хён, мне больно…»       Глаза защипало.       Голос Юнги становился то тише, то громче — он играл с ритмом, с паузами, с дыханием. Он не просто читал. Он проживал каждое слово. И Чимин проживал вместе с ним.

«Давай остановим качели… Кто-то должен сойти первым…»

      Последние строчки. Юнги произнёс их почти шёпотом, и микрофон подхватил этот шёпот, разнёс по залу, сделав его громче любого крика.       Тишина.       Он опустил микрофон. Прожектор погас — не резко, а медленно, будто нехотя отпуская его обратно в темноту.       Одна секунда. Две. Три.       Чимин сидел, не в силах пошевелиться. На кончиках ресниц дрожало что-то горячее и мокрое — ещё не слёзы, но уже близко. Внутри всё горело. Всё кричало. Всё медленно тонуло в бездне.       Зал взревел — так же оглушительно, как душа Чимина.

***

      И пока зал ещё сотрясался от оваций, Чимин уже бежал.       Он не помнил, как встал с кресла. Не помнил, как пробрался мимо чужих коленей и сумок, брошенных в проходе. Кажется, кто-то окликнул его — может, Хосок, может, ещё кто. Он не обернулся. Толкнул боковую дверь и вылетел в коридор.       Тишина. Пустота. Дробный стук шагов и гул батарей.       Он бежал, не разбирая дороги. Мимо кабинета с обрезками цветной бумаги, мимо фуршетных столов с остывшим имбирным печеньем и мандаринами, мимо знакомого подоконника, где они с Тэхёном всегда сидели. Дальше, дальше — туда, где темно и никого.       Тяжёлая дверь спортзала поддалась с глухим стоном.       Здесь было темно. Только аварийные лампы горели над выходом — красные, тусклые, как затухающие угли. Высокие окна под потолком не пропускали света: луна спряталась за тяжёлыми тучами. Пахло деревом и свежей краской — щит недавно заменили, установили новое кольцо. То самое. Место, где всё началось. Где он сидел на трибуне и кричал «Мяч Юнги!», ещё не зная, во что это выльется.       Шаги гулким эхом разлетелись под сводами. Чимин опустился на пол прямо под новым кольцом — там, где тогда лежал Мин, оглушённый, с разбитыми коленями. Прислонился спиной к холодному металлическому столбу, обхватил колени руками.       И заплакал.       Слёзы текли беззвучно — горячие, быстрые. Они скатывались по щекам и падали на воротник белой рубашки, которую он сегодня утром так старательно гладил. — Я так не могу… — голос сорвался, переломился пополам. Это был самый настоящий крик шёпотом. — Я так больше не могу, Юнги…       Он поднял глаза к потолку. Слёзы застилали взгляд, кольцо над головой расплывалось и двоилось. — Я не хочу умирать. Слышишь? Я не хочу… Я хочу остаться. В этой жизни. С тобой. С Тэхёном. Со всеми. Я больше не хочу просыпаться в свои двадцать два и знать, что через год меня не станет. Я не хочу снова сидеть на этих чёртовых лекциях, делать вид, что всё в порядке, бояться каждого грёбаного звонка в дверь… Я устал. Я так устал…       Он всхлипнул, уткнулся лбом в колени. Плечи дрожали. — Но могу ли я остаться?..       Чимин поднял голову и ещё раз посмотрел на новое кольцо. Чёрный обод, белая сетка — всё новое, чистое, будто и не было никакой трагедии. Будто можно просто заменить сломанное и играть дальше. — Я не знаю, — сказал он кольцу. Кольцо молчало. — Блять. Я ничего не знаю! Что мне делать?..       Телефон завибрировал. Раз. Второй. Третий.       Чимин вздрогнул, вытер лицо рукавом, полез в карман. На экране горело сообщение с неизвестного номера. Он открыл — и кровь отхлынула от лица. «Если ты не появишься в нашем месте через полчаса, твоему розовому другу будет не сладко. Сам знаешь, где. Не мешкай. Просто приезжай».       Хёнвон. Тэхён. Он угрожал Тэхёну.       Пальцы сами набрали знакомый номер. Гудки. Один. Второй. Третий. Сброс. — «Нет. Нет, нет, нет…» — истерика быстро сменилась паникой.       Он набрал снова. Снова сброс.       Чонгук. Нужен номер Чонгука. Но у Чимина его не было.       Думать было некогда. Чимин вскочил на ноги, вылетел из спортзала и на ходу открыл приложение такси. Пальцы дрожали, попадали мимо кнопок. Адрес он знал. Ещё бы он его не знал. «Их место» — это тихий, густой парк на краю города, где когда-то, в первой жизни, Хёнвон признался ему в любви. Тогда это было красиво. Теперь от одного названия улицы подкатывала тошнота.       Машина пришла через четыре минуты. Чимин сел на заднее сиденье и всю дорогу смотрел на телефон. Тэхён не перезванивал. Сообщение от Хёнвона всё ещё горело на экране — он перечитывал его снова и снова, и с каждой секундой внутри росла ледяная пустота. — «Если с ним что-то случится… Если я не успею…»       Закончить мысль он не решался.

***

      Парк встретил его тишиной — густой, вязкой и неживой. Высокие сосны стояли неподвижно, ни ветерка, ни шороха. Снег здесь не убирали, и он лежал тяжёлыми белыми шапками на ветках, пригибая их к земле.       Чимин вышел из такси и проводил взглядом красные габариты, исчезающие за поворотом. Телефон предательски молчал. Тэхён не перезвонил. Адреса Чонгука он не знал. Союзников не осталось — только ледяной парк и человек, ожидающий его где-то в глубине.       Он зашагал по знакомой дорожке. Под ногами хрустел снег, каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Вот эта аллея, вот этот мостик через замёрзший ручей, вот эта скамейка… Когда-то Хёнвон держал его здесь за руку и говорил что-то про звёзды. Тогда это казалось романтичным. Теперь — зловещим. Декорация к фильму ужасов, снятому по его собственной жизни.       Хёнвон ждал его у старой беседки — деревянной, покосившейся, с облупившейся краской. Стоял, прислонившись плечом к столбу, и курил. Красный огонёк сигареты мерцал в темноте, как злой, не мигающий глаз. — Пришёл, малыш, — сказал он вместо приветствия и выдохнул дым. — Быстро. А я уж думал, ты решишь рискнуть своим другом. — Где Тэхён? — Чимин остановился в нескольких метрах, стараясь держать спину прямо. Получалось скверно. — Дома, — Хёнвон пожал плечами и отшвырнул окурок в снег. — Спит, наверное. Или не спит. Мне-то откуда знать?       Чимин моргнул. Внутри что-то оборвалось — и одновременно отпустило. Тэхён дома. С ним ничего не случилось. Блеф. Просто блеф, чтобы выманить его сюда. Но страх ещё плескался у горла, мешая дышать ровно. Страшно было потому, что это очередной незнакомый сценарий для Пака. И он понятия не имел, каким очередным кошмаром может обернуться эта встреча. — Ты соврал. Ты ничего ему не сделал. — Конечно соврал, — легко согласился Хёнвон. — Но ты пришёл. А это главное. Ты всегда приходишь, Чиминни. В этом ты предсказуем.       Он отлепился от столба и медленно, очень медленно двинулся вперёд. Чимин попятился, но сзади была стена беседки — старая, в занозах. Отступать некуда. А если он побежит — будет ещё хуже. Красноволосый был похож на бешеную собаку, которая только этого и ждёт. — Зря ты надеешься, — голос Хёнвона стал тише, почти интимным. — Зря думаешь, что у тебя получится спрятаться. Ты уже пытался сбежать от меня. Даже нашёл мою маленькую игрушку… — он осёкся, намекая на камеру. — Но в итоге даже так… Где ты оказался? Здесь. Со мной. Как всегда. — Я не пытался сбежать, — голос Чимина дрогнул. — Я просто живу своей жизнью. Без тебя. — Без меня? — Хёнвон остановился в шаге и наклонил голову набок. — А тот ублюдок, что прижимал тебя к стене и… — он поморщился, слишком брезгливо, — целовал? Он твой парень? Ты с ним трахаешься? Он тебе нравится?       Чимин сжал зубы и промолчал. Хёнвон смотрел изучающе, долго. А потом ударил — резко, без замаха, кулаком в скулу. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули белые искры. Чимин вцепился в стену беседки, чтобы не упасть. Промёрзшее дерево скрипнуло. По щеке разлилась жгучая, пульсирующая боль. Во рту — металл. Кровь. Он прикусил губу. — Я спросил, — произнёс Хёнвон с прежней ласковой интонацией, — он тебе нравится? Он тебя, шлюху, трахает?       Чимин молчал. Удар под дых — воздух выбило из лёгких. Он согнулся пополам и закашлялся, хватая ртом колючий морозный воздух. В глазах потемнело. — Молчишь? — Хёнвон присел на корточки и заглянул ему в лицо. — А я ведь знаю ответ. Я видел, как ты на него смотрел. На матче. Сегодня, когда он читал свой ёбаный рэп, у тебя было такое лицо… Ты на меня так никогда не смотрел, Чиминни…       Он схватил Чимина за волосы, рывком задрал ему голову и впился в губы поцелуем — жёстким, злым, влажным. От Хёнвона разило сигаретами и приторной карамельной сладостью, и это было настолько отвратительно, что желудок скрутило спазмом. Чимин замычал, упёрся руками в чужую грудь, попытался оттолкнуть — и не смог. Тогда он рванулся в сторону, упал в снег и отполз на пару метров, тяжело дыша и вытирая рот рукавом. — Не смей… — выдохнул он. — Не смей, блять, ко мне прикасаться!       Хёнвон выпрямился и посмотрел на него сверху вниз. Ухмыльнулся. Он наслаждался — не поцелуем, а властью. Тем, что Чимин здесь, в снегу, избитый, дрожащий, и никуда не денется. — А знаешь, — протянул он задумчиво, — может, мне снова стоит навестить этого ублюдка? Познакомиться поближе? А то очень жаль, что его тогда не прибило щитом… — Нет! — крик вырвался прежде, чем Чимин успел подумать. Он поднялся на ноги, шатаясь. Кровь с разбитой губы капала на снег, оставляя чёрные пятна. — Не трогай его! Не смей. Я тебе не позволю! — Не позволишь? — Хёнвон шагнул ближе и снова ударил — наотмашь, тыльной стороной ладони. Чимин отлетел к стене беседки, ударился плечом и сполз вниз. — И что ты сделаешь? Может… убьёшь меня? Ты? Ты даже сбежать не можешь, малыш. Ты никто, Чиминни. Просто шлюшка, которая думает, что этот выблядок её спасёт. Но он не спасёт. Никто тебя не спасёт. Потому что ты мой. Ты всегда был моим. И сколько бы ты ни бегал, сколько бы ни прятался за чужие спины — всё равно приползёшь ко мне. Как сегодня. Как всегда. — Я не твой! — Чимин вскинул голову. Глаза горели, голос звенел отчаянием и яростью. — Я никогда не был твоим! И я больше не приду! Я влюблён в него, слышишь?! Я люблю его! И ты ничего не сможешь с этим сделать!       Тишина. Такая глубокая, что слышно было, как снег осыпается с сосновых лап.       Хёнвон смотрел на него. Ухмылка погасла, лицо стало пустым и плоским, как маска. Он шагнул вперёд, и Чимин инстинктивно сжался. Но удара не последовало. Хёнвон просто стоял и смотрел. А потом ухмыльнулся снова — ещё шире, ещё страшнее. — Любишь, — повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Любишь его. Надо же.       Он размахнулся и ударил в последний раз — коротко, без эмоций. Что-то хрустнуло в скуле, и Чимин провалился в темноту.       Когда он открыл глаза, Хёнвона уже не было.       Только снег. Только сосны. Только пустая беседка и цепочка следов на белом покрывале — его собственных.       Чимин перекатился на бок и закашлялся. Боль пульсировала во всём теле. Скула, губа, живот, плечо, рёбра — всё горело. Во рту было солоно. Он сплюнул кровь и медленно, очень медленно сел. Руки дрожали. Ноги слушались с трудом.       В кармане зажужжало. Он достал телефон. На экране: Дурачина Тэ <3: — Ой, прости, я не увидел звонка! Я дома, всё хорошо. Мы с Чонгуком просто… Неважно! Что-то случилось?       Чимин смотрел на экран и чувствовал, как по щекам снова текут слёзы — на этот раз от облегчения. Жив. Тэхён жив. В порядке. Дома. Чимин: — Всё норм. Спи.       Он вытер лицо ладонью. На руке осталась кровь. Поднялся — ноги держали плохо, но держали — и побрёл к выходу из парка, хромая и прижимая руку к рёбрам.       Мысли текли медленно, вязко, как стынущая патока. — «Я дурак… Конченый придурок… Я сам рассказал ему. Сам подтвердил. Хёнвон теперь точно знает, что хён мне важен… И он не остановится. Сука!»       Перед глазами встало лицо Юнги в луче прожектора. Прикрытые веки. Дрожащая на пределе нота. Взгляд — прямой, в зрачки. — «Прости меня, хён… Я обещаю… Я буду держаться от тебя подальше. Ради тебя. Ради твоей жизни. Даже если это убьёт меня быстрее, чем Хёнвон…»       Он вышел из парка. Столбы света вдоль дороги горели тускло и равнодушно. До дома было далеко. Чимин сунул руки в карманы и побрёл по обочине — избитый, замёрзший, одинокий. Позади остались следы на снегу. Впереди лежала неизвестность — такая же густая и молчаливая, как этот проклятый парк.