Летний КРОСС

Раскольников, свесив лохматую голову, сидел на сырой ступени дома ненавистной ему старухи-процентщицы, которой минутами ранее пришлось отдать последнюю ценность — часы — чтобы было, на что существовать.  Молодой человек, на вид старше своего действительного возраста лет на пятнадцать, нервно и даже с неким остервенением дёрнул полу прохудившегося плаща.  Начал накрапывать мерзкий дождь. Всё в этом городе теперь казалось ему мерзким, в особенности надушенные дамы и напомаженные господа, что слонялись туда-сюда по Петроградскому, окидывая презрительным взглядом таких, как Родион: тощих, лысеющих, больных.  Зуб ныл третью неделю. Дождь, уходящий в затишье лишь на считанные часы, ухудшал состояние: горло жгло, закладывало уши, а в затылок будто по миллиметру всаживали гвоздь размером с бревно.  «Пойду напьюсь», — с едва пробудившимся энтузиазмом решил Родион и длинной сгорбленной палкой направился в ближайший задрипанный кабак, откуда доносились пьяные нечленораздельные вопли и стук деревянных пивных кружек.  «Три метлы», — прочитал одними губами Раскольников и с сомнением скривился: какой идиот мог так назвать свой кабак? Он хотел было развернуться и уйти прочь в поисках места с более подходящим названием, как вдруг его внимание привлёк совсем юный, но уже вусмерть пьяный паренёк. Он клевал носом, полусидя-полулёжа за барной стойкой. Мимо него, словно не замечая, ходили поддатые посетители и то и дело норовили то пнуть, то дёрнуть бедолагу за его потрёпанный пиджак.  — Эй, ты в порядке? — Раскольникову из-за своего роста пришлось наклониться и согнуть колени, чтобы заглянуть парню в лицо. Тот невнятно пробурчал нечто похожее на «Отвали» и равнодушно принял очередной пинок в плечо от неуклюжего посетителя кабака.  Сначала Родион хотел плюнуть на этого грубияна и оставить его на растерзание хмелеющих забияк, но что-то прочно держало его у стойки, не давая сделать и шагу.  — Средь бела дня уже себя не помнишь, мальчишка совсем, — зачем-то принялся поучать Родион, попутно пытаясь вернуть парня на шаткий стул. — У меня сестра болеет, — еле ворочая языком, через время ответил тот.  Мысль, сформировавшаяся за доли секунды, мигом осела в голове Раскольникова, да так, что от предвкушения у него защекотало в груди. — Сильно? — чрезмерно заботливо поинтересовался он, присаживаясь рядом.  — Умрёт скоро. — Парень крепко стиснул зубы, чтобы не дать эмоциям выход, но Родион всё же заметил вмиг увлажнённые карие глаза, едва скрытые за слипшейся беспорядочной чёлкой. — Зовут-то тебя как?  — Себастьян. — Он протянул Родиону вялую пятерню и неожиданно для себя наткнулся на изучающий взгляд своего собеседника.

***

Время близилось к ночи, когда Себастьян с Родионом добрели до отчего дома первого.  В окнах едва-едва дёргалось скромное свечное пламя, чей свет рассеивали застиранные ситцевые занавески. Родион чертыхнулся, когда одновременно стукнулся лбом о косяк двери и чуть не полетел кубарем в подвал из-за совершенно неуместного порожка при входе в приземистый, совсем уж плохонький домик своего нового знакомого. Когда Раскольников наконец привык к тусклому свету помещения и смог разогнуться, доставая при этом макушкой до самого потолка, то принялся жадно оглядывать убранство, дабы понять, сойдёт Себастьян за подельника или же нет. В доме не было никаких излишеств: простенький деревянный стол, пара стульев, сбитых на скорую руку, истёртые чашки-ложки да спёртый, почти что желейный воздух. По обеим сторонам комнаты за стенами слышались отголоски приглушённых разговоров соседей по коммунальной квартире.  Себастьян жестом приказал Родиону не шуметь, стрельнув глазами на задёрнутую портьеру, за которой проступал женский худощавый силуэт, расчёсывающий волосы. — Сестра? — шёпотом спросил Раскольников, ища в столь тесном помещении место присесть. Себастьян в ответ промычал и тоскливо вздохнул.   — Как зовут?  — Анна. Разговор не шёл. То ли из-за усталости обоих, то ли от напряжённой обстановки Родиону нестерпимо хотелось убежать прочь. Не видеть эту бедность, как ядовитый плющ, обвившую стены; не чувствовать запах лекарств, что словно впитался в атмосферу, стал её неотъемлемой частью; не слышать хриплый кашель совсем юной девушки, чья жизнь могла бы быть совсем иной, если бы не нищета. Оба молодых человека одновременно посмотрели друг на друга, и гнев, озлобленность в их глазах столкнулись, встречая солидарность.  Себастьян надвинул брови, что лоб его сморщился, губы побледнели от напряжения, по виску скатилась капля пота.  Родион уже не сомневался — он нашёл того, кто непременно поддержит его план по искоренению несправедливости. Такого воодушевления Раскольников ещё никогда не чувствовал, и это опьяняло похлеще самого крепкого пива.

***

Ещё как следует не рассвело, а Родион уже сквозь дрёму слышал тихие шаги и шуршание одежды. Он приоткрыл один глаз, и в мутной ото сна картинке различил тот же самый хрупкий женский силуэт, бродивший по комнате. Анна собранно, но в то же время очаровательно-рассеянно подбирала с полок вещи, что-то крутила, брызгала, мазала, затем клала обратно, мельком взглядывая без особого удовольствия на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Родион наблюдал за ней, казалось, не дыша. Длинная юбка так приятно шелестела по полу, а каштановые волосы, которые девушка то и дело пропускала сквозь пальцы вместо расчёски, гипнотически подпрыгивали на её острых плечах, пока их не сковали наконец в неаккуратную косу. — Не смотритесь лучше в разбитое, — хрипло произнёс Раскольников, не сводя пристальный взгляд с натянутой как струна девичьей спины.  Анна вздрогнула, обернулась, неловко улыбнулась одними уголками губ, словно извиняясь за присутствие в своём же доме. Родион ещё не слышал её голоса, но уже воображал, каков он будет: слегка севший, глухой, вкрадчивый, безусловно с нотками тоски и грусти. — Я провожу, — вдруг спохватился он, как только понял, что Анна уже обувается, чтобы выйти.  Родион накинул не до конца высохший после вчерашнего дождя плащ и выскочил следом в противный, омерзительный, пакостный Петербург.

***

— Почему ты не сказал, кто твоя сестра? — Голубые глаза Родиона, так неподходящие его простецкому лицу, налились кровью. Ими он будто вынимал из Себастьяна всю душу, пока тот непонимающе, загнанно жался к стене. — В каком смысле? — Себастьян впервые увидел, насколько может быть осязаем и жуток человеческий гнев. Ему казалось, что Родион может убить его прямо сейчас. — Ты позволяешь ей торговать своим телом! — продолжал яростно тот. — Она же ещё совсем ребёнок!  Голову Родиона заволокло туманом. Глаза горели от злости, он видел всё сквозь кровавую завесу. Его руки хватали всё на своём пути, желая добраться лишь до шеи гадёныша, так нагло растоптавшего его и без того зыбкую веру в людей. Себастьян побледнел на глазах, превратился почти в мертвеца и одними губами выдохнул:  — Что?..

***

Себастьяна невозможно было остановить. Он был ослеплён собственной яростью, своим бессилием, страхом перед действительностью, да ещё и стыдом.  Когда в одночасье умерли их с Анной родители, Себастьян пообещал, что никогда не даст сестру в обиду, не позволит ей страдать и чувствовать себя беспомощной. И он не сдержал слово. Он подвёл всех: мать с отцом, сестру, себя.  Его щёки, едва тронутые подростковой щетиной, пылали решимостью мстить. Только кому? Самому себе? Несправедливому миру? — Я готов, — бросил он Раскольникову, глядя тому прямо в растерянные глаза.

***

Родион и Себастьян шли дворами по ночному Петербургу, укутанные по самые глаза в тёмные шелестящие плащи.  Раскольников не верил в происходящее, для него всё ощущалось сном, может, пьяным бредом, наваждением. Решимость Себастьяна его пугала, но вместе с тем он не думал, что они доведут дело до конца. Они ведь не смогут убить?.. Топор, предусмотрительно заточенный Себастьяном, оттягивал слабую руку, да ещё и норовил выскользнуть из вспотевшей ладони. Обух при ходьбе больно бил по колену, и Родион всю дорогу думал о том, какой огромный синяк останется там по утру. Алёна Ивановна, владеющая, по мнению Раскольникова, цитаделью обмана и грабежа честных граждан, уже давно спала. Под её скрипучим матрасом, завёрнутые в тряпки, лежали деньги, что предназначались отнюдь не Себастьяну с Родионом, однако те считали иначе. На пороге её квартиры Раскольников внезапно почувствовал себя дурно, будто силы тотчас покинули его, всё закружилось, запрыгало, тело сковали страх и тревога. Себастьян, заметив засомневавшегося товарища, отобрал у него топор и без промедлений взлетел по лестнице. Дверь за ним гулко захлопнулась, и Родион с замиранием сердца стал прислушиваться. Скрипнули половицы. Зашуршала перьевая подушка. Старуха издала тонкий короткий звук, и всё затихло. У Родиона зазвенело в ушах.

***

Он бежал, не разбирая дороги, врезаясь в столбы, а перед глазами стояло лицо Анечки, полное разочарования. Когда он бросил ей деньги, лихорадочно зашептал: «Возьми, прошу тебя, возьми! На лекаря!» и помчался прочь, последнее, что он видел, — это её испуганный взгляд. Растерянность, с какой она смотрела на лежащие в руках деньги. Дрожащие губы, с которых вот-вот бы слетели проклятия, ругательства, оскорбления. Ему было так страшно. Словно птица, со всех сторон окружённая клеткой, он чувствовал себя загнанным в угол. Совершившим непоправимое. Тупик. Красная кирпичная стена. Грязь под ногами размывает дождём. Его окликают: — Себастьян!  А он слышит: — Родион!