Алый закат на Тихом Дону

      Дни тянулись вязко, как мед, нагретый на солнце. Жара стояла нестерпимая; травы в степи выгорали, становясь цвета старой латуни, и над хутором плыл тяжелый, пряный запах полыни. В этом мареве всё казалось зыбким: и моя прошлая жизнь, оставшаяся где-то за гранью реальности, и нынешняя, в которой я каждое утро просыпалась от крика петухов и тяжелого вздоха брата за стеной.       Степан в то лето работал за двоих. Он словно пытался выжечь трудом ту черноту, что копилась в нём из-за Аксиньи. Ко мне он по-прежнему был ласков той неуклюжей, медвежьей нежностью, от которой у меня порой сжималось сердце.       Однажды в воскресенье он привез мне с ярмарки в станице подарок — отрез тонкого, лазоревого ситца и шёлковую ленту. — Сшей себе кофту к празднику, Люська, — сказал он, неловко впихивая мне в руки сверток. — Красивая будешь. Нечего в обносках ходить, Астаховы не последние люди на хуторе.       Аксинья, стоявшая у печи, мельком глянула на подарок, и я увидела, как дрогнули её губы. Степан заметил этот взгляд. — А ты не косись, — отрезал он, и голос его мгновенно стал стальным. — Тебе я дарил, да ты в ту грязь подарки мои топтала. Теперь сестру баловать буду.       Я чувствовала себя виноватой, хотя вины моей не было. Чтобы разрядить обстановку, я подошла к Аксинье и коснулась её плеча. — Ксюша, давай вместе кроить будем? У тебя рука легкая, ты вон как складно шьешь, не то что я.       Она посмотрела на меня — в глазах была не злоба, а какая-то выжженная пустота. — Крой, Людмила, крой… Тебе лазоревый к лицу будет. Синеглазка ты наша.

***

      Всю неделю я старалась не выходить за калитку, боясь новой встречи с Григорием. Но судьба в Татарском была тесной, как только что купленная обувь.       В четверг Аксинья слегла с сильным жаром — видать, перекупалась в холодной ключевой воде, когда мы стирали одежду. Степан хмурился, ворчал, но в поле уехал: сенокос ждать не будет. Мне пришлось идти за водой одной.       Я старалась быстро проскользнуть к Дону тропинкой через задады, надеясь никого не встретить. Коромысло привычно давило на плечи, ведра позвякивали в такт шагам. На спуске к яру было тихо, только кузнечики звенели в траве так сильно, что закладывало уши.       Григорий ждал меня у самого берега. Он не стоял на виду, а сидел скрытый в тени старой вербы, точа бруском косу. Увидев меня, он не вскочил, не заулыбался. Григорий просто перестал точить и долго смотрел, как я стремительно подхожу к воде.       Я молча зачерпнула воду, стараясь не смотреть в его сторону. Одно ведро, второе… — Помочь, что ль? — раздалось над самым ухом.       Я вздрогнула и едва не выронила коромысло. Григорий стоял рядом. Сегодня он был в одной исподней рубахе, расстегнутой на груди, босой, забрызганный речной тиной. — Сама справлюсь, — буркнула я, надевая крюки на дужки ведер. — Справится она… — Григорий легко, словно пушинки, перехватил коромысло из моих рук. — Спину побереги. Степан твой тебя хоть и жалеет, а ума не хватает девку так нагружать. — Отдай, Григорий! Увидит кто — по хутору слава пойдет. — Пущай идет, — он дернул плечом, и на его шее перекатились тугие жилы. — Я про тебя, Людмила, всю неделю думал. Кровь в жилах застаивается, как вспомнишь, как ты тогда на меня глянула. Ты ведь не боишься меня, так?       Он поставил ведра на песок и шагнул ко мне. В его глазах не было той мутной похоти, которой я так опасалась. Было что-то другое — мальчишеское любопытство, смешанное с серьезной, взрослой тоской. — Бояться — не боюсь, — тихо ответила я, глядя на его широкую грудь. — Но и знаться с тобой не хочу. Ты Аксинью любишь, Григорий. Зачем тебе я?       Мелехов замолчал. Он взял сочную травинку, прикусил её зубами. — С Аксиньей… там другое. Там как хмель в голову ударил — и свету божьего не видишь. А с тобой… с тобой мне говорить охота. Ты как из сказки какой пришла. Речи у тебя странные, но верные. Ты мне вчера приснилась, Люда. Будто стоишь ты на горе, а вокруг огонь. И ты на меня смотришь, а в руках у тебя — полынь.       Я почувствовала, как по коже пробежал мороз. — Огонь и будет, Григорий. Скоро всё в огне будет.       Он вдруг протянул руку и осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся моей щеки. Его рука пахла рекой и металлом бруска. — Ты предсказательница, что ли? — шёпотом спросил он. — Или просто видишь то, чего другие не замечают? — Я просто вижу тебя, Гриша, — я сама не заметила, как назвала его так. — Вижу, как ты мечешься. Как тебе тесно здесь.       Он замер, рука его так и осталась на моей щеке. В этот миг время словно остановилось. Не было войны, не было Степана с его нагайкой, не было ревнивой Аксиньи. Были только мы двое на берегу великой реки, и воздух между нами был таким густым, что его можно было резать ножом. — Людка! — Громовой крик Степана разорвал тишину, как выстрел.       Мы резко отпрянули друг от друга. Степан стоял на вершине яра. Его фигура на фоне слепящего неба казалась черным изваянием гнева. В руках у него ничего не было, но он сжимал кулаки так, что было выдано как побелели его костяшки. — Домой! — крикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Домой беги, потаскушья кровь! А ты, Мелехов… Останься. Разговор будет.       Григорий медленно выпрямился. Его лицо в мгновение ока стало жестким, хищным. Он не испугался — наоборот, он словно ждал этого момента. — Что ж, поговорим, Степан Андреевич, — негромко ответил он, делая шаг навстречу опасности.       Я стояла между ними, и мое сердце колотилось где-то в горле. Я поняла: хрупкий мир рухнул. И теперь мне предстояло решить, чью сторону занять — брата, который любил меня больше жизни, или человека, который стал моей судьбой еще до того, как я сама это осознала.