Алый закат на Тихом Дону

      Просыпаться в мире Шолохова было больно. Не только из-за гудящей головы, но и от осознания: я больше не Ксения, менеджер из Москвы, а Людмила Астахова, девятнадцатилетняя сирота, которую старший брат Степан забрал к себе в Татарский после смерти родителей. — Тише, тише ты, егоза… — голос над ухом был неожиданно мягким, совсем не тем рыком, которым Степан обычно встречал Аксинью.       Я открыла глаза. Казак сидел на корточках перед лавкой. Его огромная, заскорузлая ладонь осторожно, почти боязливо, гладила меня по волосам. В его взгляде не было той привычной тяжелой мути и злобы, о которой я читала в книгах. На меня смотрел бесконечно усталый, издерганный, но по-своему любящий человек. — Напужала ты меня, Люська, — выдохнул он, и я почувствовала запах махорки. — Зачем под лошадь полезла? Кабы я не успел узду перехватить, стоптал бы тебя косяк. Ты у меня одна кровиночка осталась, понимаешь?       Он помог мне сесть, придерживая за плечи так бережно, будто я была из тонкого фарфора, а не из плоти и крови. В дверях замерла Аксинья. Она смотрела на нас с нескрываемым удивлением и горькой складкой у рта. К ней Степан никогда не был так нежен. — Дай ей молока, — бросил Астахов жене, не оборачиваясь. Голос мгновенно ожесточился, лишившись той теплоты, что предназначалась мне. — Да поживее. Видишь, бледная она как смерть.       Аксинья молча подчинилась. Когда она протянула мне крынку, наши глаза встретились. В её взгляде я прочитала немую мольбу и страх. Она уже знала про Григория, или это только начиналось?       Вечером, когда Степан ушёл на конюшню, в доме повисла тяжелая тишина. Я вышла на крыльцо, вдыхая густой, пряный воздух Дона. Голова всё еще кружилась, но память тела — сильной, привыкшей к труду казачки — брала своё. — Степан тебя жалеет, — тихо сказала Аксинья, возникнув за моей спиной. Она опиралась на косяк, глядя в сторону Мелеховского база. — И ты его жалей. Он человек трудный, изломанный, но за тебя любого в землю закопает. — А тебя, Ксюша? — спросила я, и сама испугалась своей прямоты.       Аксинья горько усмехнулась, поправляя кофту, скрывающую синяки на предплечьях. — А я… я ему для злобы нужна. Чтобы было на ком сердце сорвать за жизнь свою нескладную. Ты под руку не лезь, когда он хмельной или сердитый. Уходи ко мне за печь. Меня пущай бьет, тебя — не дам.       В этот момент со стороны соседского двора послышался приглушенный смех и конское фырканье. К плетню, отделявшему астаховское подворье от мелеховского, подошел молодой казак.       В сумерках его фигура казалась еще более внушительной. Широкие плечи, лихо заломленный картуз, и этот ни с чем не сравнимый, хищный разворот головы. Григорий Мелехов.       Он шел, помахивая хворостиной, и остановился, заметив нас. Его взгляд, привычно скользнувший к Аксинье, вдруг зацепился за меня. Я стояла в тени калины, тонкая, в простой нижней рубахе, с распущенными волосами. — Здорово живете, соседи, — голос у Григория был густой, как мед, с легкой лукавинкой. — Что-то я этой казачки раньше не видал. Аксинья, неужто подменили тебя, али в гостях кто?       Аксинья напряглась вся, как струна. — Людмила это, Степанова сестра. Иди своей дорогой, Григорий, нечего тут высматривать.       Мелехов не ушел. Он подошел к самому плетню, вглядываясь в мое лицо. Я чувствовала на себе его взгляд — обжигающий, бесстыдный и в то же время странно встревоженный. — Людмила, значит… — протянул он, игнорируя Аксинью. — А что же ты, Людмила Андреевна, очи долу прячешь? Или брат настрого заказал с соседями здороваться?       Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Я знала, что заигрывать с Григорием Мелеховым — это всё равно что играть с огнем в стогу сена. Но страха не было. Было странное предчувствие: этот человек сломает мою жизнь так же легко, как Степан ломал подковы, но без этого излома я теперь не смогу дышать. — Брат мой, Григорий Пантелеевич, человек строгий, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я и сама знаю, от кого очи прятать, а на кого смотреть. Вы бы шли, отец ваш, Пантелей Прокофьевич, звал вас коней поить.       Мелехов опешил. Казачки Татарского либо хихикали при его виде, либо скромно отворачивались. Моя спокойная, почти городская манера говорить сбила его с толку. — Ишь ты… — он усмехнулся, обнажив белые зубы. — Умная. И голос как ручей. — Гришка! — снова позвала Аксинья, в её голосе послышались ревнивые нотки. — Уходи, Степан сейчас вернется. Увидит — беде быть.       Григорий еще раз посмотрел на меня — долго, изучающе, будто запоминал черты лица. — Ну, бывай, Людмила. Еще свидимся у колодца.       Он ушел развалистой, уверенной походкой. Аксинья резко повернулась ко мне, её лицо в лунном свете казалось маской. — Не смей, — прошипела она. — Не смей на него смотреть. Степан за него тебя не отдаст, а Гришка… он как вольный ветер, погубит и не заметит.       Я промолчала. Я знала, что Степан действительно меня жалел. И именно эта его любовь станет самым страшным препятствием. Потому что если Степан узнает, что его любимая сестренка тянется к человеку, который крадет его жену, — хутор Татарский захлебнется в крови гораздо раньше, чем начнется война.