Алый закат на Тихом Дону

      В последующие дни жизнь на хуторе потекла своим чередом, но для меня она превратилась в хождение по натянутой струне. Я осваивала нехитрый казачий быт: училась топить печь, доить корову и печь хлеб. Степан, вопреки своей репутации «бирюка», оберегал меня как мог. Он сам таскал тяжелые ведра с водой, ворча: «Надорвешься еще, Людка, спина-то у тебя тонкая, не для наших бабьих делов».       За ужином он всегда подкладывал мне лучший кусок сала или наливал густых сливок. Аксинья при этом сидела тенью, почти не поднимая глаз. Между ними стояла стена из взаимной ненависти и невысказанных обид, и я была единственным мостиком, который удерживал Степана от того, чтобы окончательно превратиться в зверя. Иногда, когда он выходил на пару минут, я делилась с Аксиньей. — Ты, Люська, завтра к колодцу одна не ходи, — сказал Степан, вытирая усы после вечернего чая. — Вечереет рано, мало ли кто из парней пристанет. Оборзели мелеховские, совсем страх потеряли.       Я вздрогнула. Имя Мелеховых в этом доме звучало как приговор. — Брат, неужто они такие страшные? — спросила я, притворяясь наивной.       Степан тяжело взглянул на меня, и его кулак, размером с добрую дыню, невольно сжался на столе. — Не страшные они, а подлые. Порода такая — цыганская, вороватая. Ты от них подальше держись. Если Гришка хоть словом тебя заденет — мне скажи. Я ему башку враз отвинчу.       Он говорил это с такой спокойной уверенностью, что у меня по спине пробежал холодок. Он любил меня, но эта любовь была собственнической, тяжелой.

***

      На следующее утро, когда Степан уехал в поле, а Аксинья ушла на огород, я всё же пошла к Дону. Мне нужно было одиночество, чтобы просто подумать. Современный разум внутри меня протестовал против этой дикости, против необходимости скрываться, против грядущей катастрофы.       Берег Дона встретил меня шумом камыша и криком чаек. Я присела на поваленную иву, глядя на мутную, стремительную воду. — Что, Людмила Андреевна, брат на цепь не посадил? — раздался знакомый голос.       Я не обернулась. Григорий стоял чуть поодаль, держа на поводу коня. Сегодня он был без картуза, и утреннее солнце золотило его крутые черные вихры. В его облике было столько первобытной, дикой мужской силы, что я на мгновение забыла, как дышать. Глядя на него, я понимала почему Аксинья и Наталья полюбили его. Было в нём что-то такое, что заставляло на него неотрывно смотреть и желать тайных встреч. — Степан мне не тюремщик, — ответила я, стараясь сохранять хладнокровие. — Он просто бережет меня. — Бережет… — Григорий подошел ближе, ведя коня за собой. — От меня, что ли? — От беды, Григорий Пантелеевич.       Мужчина остановился в двух шагах. Конь потянулся к моей руке, мягко ткнувшись бархатными ноздрями в ладонь. Григорий усмехнулся, глядя, как я осторожно глажу животное, что доверчиво жмётся ко мне. — Конь к плохому человеку не пойдет, — тихо заметил он. — А Степан твой… он ведь Аксинью бьет. Ты видела?       Я подняла на него глаза. — Видела. И знаю, за что. А вы, Григорий, зачем в чужую семью лезете? Неужто девок на хуторе мало? Вон, Наталья Коршунова по вам сохнет, вся станица об этом знает.       Мелехов изменился в лице. Его глаза сузились, стали похожи на два угля. — Не твоего ума дело, про Наталью-то. Ты мне вот что скажи, Астахова… Почему ты на меня смотришь так, будто всё про меня знаешь? Глаза у тебя не девичьи. Страшные глаза.       Я встала, отряхивая юбку. — Потому что я знаю, чем это закончится, Григорий. Для неё, для вас, для Степана. Остановитесь, пока кровь не пролилась. — А если не могу? — он вдруг сделал шаг вперед и перехватил мою руку. Пальцы у него были горячие, сухие. — Если меня к вашему куреню тянет так, что в груди всё горит? И не знаю теперь, к Аксинье ли… или за тем, чтобы тебя хоть мельком увидать. — Отпустите, — я дернула рукой, но он держал крепко, глядя мне прямо в душу. — Брат увидит — убьет. И вас, и меня. — Пущай пробует, — дерзко выкинул Григорий, но руку разжал. — Только знай, Людмила: я от своего не отступаюсь. И если ты мне в сердце запала — ни Степан, ни черт лысый мне не помеха.       Он лихо вскочил в седло, пришпорил коня и, подняв облако пыли, стремительно умчался в сторону хутора.       Я осталась стоять у воды, чувствуя, как внутри всё дрожит. Я должна была предотвратить трагедию, спасти Аксинью, удержать Григория от ошибок. Но вместо этого я сама становилась частью этой роковой воронки. Теперь я была не просто сестрой Степана Астахова. Я была женщиной, в которую начал влюбляться Григорий Мелехов. И это было самое опасное, что могло случиться в Татарском в лето 1914 года.       Вечером, когда я вернулась домой, Степан пристально посмотрел на меня. — Где была, Люся? — На Дону, — просто ответила я.       Он подошел, взял меня за подбородок и долго всматривался в лицо. — Смотри мне… — глухо сказал он. — Если узнаю, что Мелехов к тебе хоть на версту подошел — со свету сживу. Ты у меня чистая должна быть. Поняла? — Поняла, Степан, — прошептала я, понимая, что теперь я лгу единственному человеку, который искренне меня любил в этом жестоком мире.