Алый закат на Тихом Дону

      На следующее утро хутор проснулся рано. Еще до того, как солнце выплыло из-за розовой кромки задонских лесов, Татарский наполнился скрипом несмазанных колес, мычанием скотины и гортанными окриками казаков. Начался большой покос.       Степан поднял нас на рассвете. Был он хмур, в движениях его сквозила та тяжелая решимость, которая бывает у человека, решившего разом отсечь всё лишнее. Аксинья, бледная, с темными кругами под глазами, молча собирала узелки с едой: хлеб, кусок старого сала, соленые огурцы и воду в оплетённой лозой бутыли. — Садись в арбу, Люся, — скомандовал Степан, кивнув мне на сено.       Мы выехали за окраину, вливаясь в общий поток подвод. Степь встретила нас оглушительным зноем и запахом перестоявшей травы. Здесь, на просторе, всё вчерашнее казалось мелким, неважным перед лицом этого бесконечного колышущегося моря зелени и золота. Но стоило мне повернуть голову, как я увидела мелеховскую косилку.       Они шли почти вровень с нами. Старик Пантелей Прокофьевич, припадая на хромую ногу, командовал сыновьями. Петр, старший, что-то весело кричал Дарье, а Григорий… Григорий сидел на косилке, сгорбившись, и смотрел прямо перед собой. Над его левой бровью багровел свежий шрам, а губа заметно припухла.       Степан, заметив соседа, покрепче перехватил вожжи. Руки его, лежавшие на коленях, напряглись. Я видела, как он борется с желанием потянуться к нагайке, но здесь, на людях, при стариках, он не смел начинать свару. — Не гляди туда, — не оборачиваясь, бросил он мне. — Трава выше колена нынче, работы много. Гляди в землю, а не по сторонам.       Работа в степи — это нектар и яд одновременно. К полудню солнце стало в зенит, и воздух над землей задрожал, поплыл, превращая далекие курганы в призрачные замки. Я махала граблями, сгребая скошенную траву в валки, пока руки не начали ныть, а пот не стал застилать глаза.       Аксинья работала рядом, споро и ловко. В труде она преображалась: из испуганной, забитой жены превращалась в сильную, красивую девушку. Она перехватывала мой взгляд и понимающе, по-женски горько улыбалась. — Тяжело с непривычки-то, Люська? — спросила она, вытирая лицо краем платка. — Это тебе не в горнице сидеть. Степь — она из человека всю дурь выжимает. — Ничего, Ксюша. Справлюсь.       К обеду казаки начали распрягать коней. Все потянулись к тени — кто под арбы, кто к редким кустам боярышника. Степан ушел к старикам обсудить цены на зерно, а мы с Аксиньей остались у нашего воза. — Воды принесу, — сказала я, чувствуя, что во рту пересохло, а бутыль в арбе уже пуста. — Тут криница была за балкой, Степан говорил.       Я взяла баклагу и пошла прочь от стоянки. За балкой действительно было прохладнее. Крошечный родник едва сочился из-под камней, собираясь в небольшую лужицу. Я опустилась на колени, подставляя горлышко под тонкую струю. — Дай испить, соседка, — раздался тихий голос.       Я вздрогнула, но на этот раз не обернулась. Я сразу узнала этот голос. Григорий подошел бесшумно, как кот. Он встал над криницей, загораживая солнце, и его тень упала на мои чуть дрожавшие руки. — Боишься? — спросил он, глядя, как я протягиваю ему баклагу. — Брат твой мне вчера чуть челюсть не вынес. Еще раз увидит — в степи и закопает. — Боюсь, — честно ответила я, поднимаясь и глядя на его разбитое лицо. — Зачем ты пришел, Григорий? Мало тебе вчера было?       Он жадно припал к баклаге, вода потекла по его подбородку, затекая за ворот рубахи. От него пахло пылью, разгоряченным металлом косилки и тем самым полынным дурманом, который, казалось, преследовал меня повсюду. — Тянет меня, — просто сказал он, вытирая рот рукой. — Сам не знаю, что со мной. На Аксинью гляну — жалко её, и злость берет, что Степан над ней царит. А на тебя гляну… и будто в колодец падаю. Ты другая, Людмила. Ты в этом мире будто гостья. Руки у тебя хоть и в мозолях, а кожа тонкая. И слова такие, что в сердце надолго застревают.       Он подошел ещё ближе. Между нами было всего полшага. Я чувствовала жар, исходящий от него, видела каждую ресничку, каждую морщинку у его диковатых глаз. — Григорий, — я коснулась его руки, пытаясь отстранить, но пальцы мои словно сами прикипели к его горячей коже. — Уезжай. Скоро война. Тебя призовут, ты уйдешь на фронт. Забудь и её, и меня. Живи.       Григорий вдруг перехватил мою ладонь и прижал её к своей груди. Под моими пальцами бешено, тяжело билось его сердце — как пойманная птица. — Ты опять про войну… — прошептал он. — Откуда ты знаешь? Старики бают, да кто их слушает. А ты говоришь так, будто сама её видела. — Видела, Григорий. В страшных снах видела. И тебя там видела.       Он замолчал, вглядываясь в мое лицо с какой-то суеверной тревогой. Его пальцы сжали мою руку крепче. — Если уйду… — начал он, и голос его дрогнул. — Если уйду на германца — ты меня ждать будешь? Не как брата, не как соседа. Как своего…       Я хотела сказать «нет». Да и я должна была сказать «нет», потому что знала, какая мука ждет женщин, связавших свою судьбу с Григорием Мелеховым. Но вместо этого я только судорожно выдохнула. — Буду, — прошептала я, понимая, что в этот миг я окончательно предаю Степана. — Буду, Гриша. Только вернись живым.       В кустах за балкой хрустнула ветка. Мы мгновенно отпрянули друг от друга. Из зарослей вышла Дарья, жена Петра Мелехова. Она смотрела на нас с лукавым, понимающим прищуром. — Ишь ты, голубки… — протянула она, поправляя платок. — Григорий, тебя отец ищет, косилка забилась. А ты тут со степановой сестрой лясы точишь. Гляди, Гришка, доиграешься. Один Астахов тебя уже пометил, второй раз может и не промахнуться.       Дарья рассмеялась мелким, рассыпчатым смехом и бодро пошла обратно к стану. Григорий бросил на меня последний, обжигающий взгляд и, ничего не сказав, скрылся в камышах.       Я стояла у родника, сжимая в руках пустую баклагу. Солнце нещадно палило, но мне казалось, что на степь опускаются сумерки. Я знала: Дарья не промолчит. На хуторе секреты жили недолго. И если до Степана дойдут слухи о нашей встрече здесь, в тиши балки, никакая «сестринская любовь» больше не спасет нас от его ярости.