Алый закат на Тихом Дону

      Первые недели после ухода казаков хутор Татарский казался вымершим. Тишина стояла такая, что слышно было, как падает перезревшее яблоко в саду или как скрипит на ветру колодезный журавль. На проулках не слышно было гармошки, не звенел девичий смех. Жизнь словно замедлилась, превратившись в бесконечное ожидание.       На наши с Аксиньей плечи легла вся тяжесть мужской работы. Степан оставил крепкое хозяйство, но оно требовало умелых и ловких рук. Каждое утро начиналось ещё до рассвета: вычистить базы, задать корму скотине, подоить коров, наносить воды. Руки мои, и без того огрубевшие, теперь окончательно забыли о том, что такое мягкость. Но в этой физической усталости было спасение — она притупляла страх и глушила тоску и мрачные думы.       Аксинья изменилась. Без Степана она словно распрямилась, но в то же время в ней появилась какая-то суровая, мужская косточка. Она мало говорила, работала за двоих и часто по вечерам уходила на обрыв, долго глядя туда, где Дон уходил за горизонт, в сторону фронта. — Письма бы… хоть бы весточку, — сказала она однажды вечером, когда мы сидели на крыльце, обрывая сухую фасоль. — От Степана твоего нет ничего, и от… них тоже.       Я знала, о ком она молчит. Мелеховы тоже не получали известий из-за чего я часто видела через окно как мать Гриши и Петра часто смотрит в даль дороги. — Рано еще, Ксюша. Только-только до позиций добрались, поди.       Я мягко коснулась крестика под рубахой. Он стал моим талисманом. Каждую свободную минуту я молилась — не так, как учили в церкви, а своими словами, умоляя неведомые силы сохранить жизнь и брату, и Григорию. В этом новом мире я была атеисткой, попавшей в водоворот веры, потому что больше опереться было не на что.

***

      В середине августа пришла первая весть. Но не в письме. Я возвращалась от мельника, ведя под уздцы нашу кобылу, груженную парой мешков свежей муки. Возле куреня Мелеховых толпился народ. Сердце моё зашлось в нехорошем предчувствии. Неужто похоронка? Первая смерть в Татарском?       Я привязала лошадь к плетню и, расталкивая баб, пробралась к крыльцу. На скамье сидела Ильинична, закрыв лицо подолком и раскачиваясь из стороны в сторону. Старик Пантелей, бледный, с трясущимися руками, держал в пальцах клочок бумаги. — Что там, дедушка? — спросила я, забыв о запрете Степана подходить к этому дому.       Пантелей Прокофьевич поднял на меня глаза, полные слез. — Живой… Гришка-то наш… Геройство совершил. Офицера австрийского в плен взял, сам раненый был, а не бросил… Крест ему, Люська! Георгиевский крест!       Толпа ахнула. Бабы запричитали — кто от радости, кто от зависти. А я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Живой. Раненый, но живой. Книга не лгала — Григорий Мелехов начал свой кровавый и славный путь. — А Степан? Про Степана Астахова ничего не слышно? — выкрикнула я, перекрывая гул голосов.       Старик лишь мотнул головой: — Про Степана не баяли. Письмо от Петра пришло, он про брата пишет. А про других… Бог весть.       Я развернулась и пошла прочь. Радость за Григория мешалась с горьким холодом за брата. Где он? В каких окопах? Жив ли тот, кто так неистово пытался оградить меня от всего мира?       Дома я застала Аксинью в слезах. Она уже всё слышала от соседок. — Герой… — шептала она, расчесывая свои длинные черные волосы. — Крест получил… А мой-то где? Хоть бы раненый, хоть бы какой, лишь бы знать, что земля не прибрала.       Я подошла к ней и впервые обняла её по-настоящему, как сестру. — Вернется Степан, Ксюша. Брат-то у меня крепкий. Его пуля не возьмет, он ведь за нас двоих там воюет.       Аксинья подняла на меня глаза, и в них внезапно вспыхнул прежний, недобрый огонь. — Ты за Григория радуешься, я вижу. Очи у тебя светятся. Смотри, Людка… Степан вернется — он этого «героя» на дух не перенесет. Еще пуще лютовать будет. — Пускай лютует, — тихо ответила я. — Лишь бы только он вернулся.       Вечером я вышла в сад. Воздух пах остывающей землей и сухой травой. Я достала из кармана ту самую веточку полыни, что бросил мне Григорий в день отъезда. Она совсем высохла и крошилась в пальцах, но запах… запах остался прежним.       Я знала, что впереди еще годы войны. Знала, что Григорий изменится, что он увидит столько смерти, сколько не снилось ни одному человеку. Но здесь, под звездным донским небом, я дала себе клятву: я сделаю этот дом местом, куда они оба захотят вернуться. Даже если им придется делить одну землю, я буду тем миром, который они будут защищать.       Я еще не знала, что через неделю придет второе письмо — уже от Степана. И оно будет пахнуть не геройством, а безнадежностью и глухой, неутоленной ревностью, которую не смогла вытравить даже война.