Алый закат на Тихом Дону

      Осень в тот год уходила неохотно, цепляясь за берега Дона колючими инеями и затяжными, серыми дождями. Но к ноябрю степь окончательно покорилась: земля промерзла, став звонкой, как железо, а небо опустилось низко, придавив хутор Татарский свинцовой тяжестью. Пришла зима — время, когда жизнь на казачьем подворье перемещается с полей в тесные, натопленные горницы.       Для нас с Аксиньей наступила пора бесконечного рукоделия. Вечерами мы сидели у тусклой керосиновой лампы, пряли шерсть и вязали теплые носки для фронта. Спицы мерно постукивали, и в этом звуке было что-то гипнотическое, усыпляющее бдительность. — Опять пятку криво пустила, — негромко заметила Аксинья, кивнув на моё вязание. — О чем мыслишь, Люся? Опять в облаках витаешь?       Я вздрогнула и расправила колючую серую шерсть. — О Степане думаю, Ксюша. Почта застряла из-за заносов, вторую неделю ни слуху, ни духу. Как они там, в мерзлых окопах? Чай, не Крым, морозы-то крепчают.       Аксинья отложила веретено и поправила фитиль в лампе. Огонек дрогнул, бросив на её лицо резкие тени. — Степан… он живучий. Он как дуб столетний: гнется под ветром, а не ломается. Ты за него не бойся, он и черта переспорит, чтобы домой вернуться.       Она замолчала, и я поняла, что она ждет другого имени. Но имя Григория в нашем доме стало негласным табу. После того сожженного письма мы больше не поминали его вслух, хотя обе знали — он где-то там, совсем рядом со Степаном, на той же проклятой войне. — Наталья Мелехова вчера у колодца на меня так глянула… — начала я, стараясь говорить обыденно. — Будто я у неё последнюю краюху хлеба отняла. Извелась она вся, Ксюша. Прозрачная стала, одни глаза остались.       Аксинья горько усмехнулась. — Законная жена… Ей всегда тяжелее. У неё право есть — плакать в голос и у Бога просить. А мы с тобой… Мы как воровки у своей же судьбы. Только ты, Люся, гляди: Наталья — баба тихая, но у таких тихих внутри омут глубокий. Не переходи ей дорогу лишний раз.

***

      В середине декабря, на Николу Зимнего, случилась оттепель. С крыш потекло, снег стал рыхлым и тяжелым. Я пошла в амбар за зерном для кур, накинув на плечи старый Степанов зипун — он был мне велик, пах кожей и старым сеном, и в нем я чувствовала себя защищенной.       У амбара я увидела Дуняшку Мелехову — младшую сестру Григория. Она была совсем девчонкой, востроносой и быстрой, как ласточка. Дуняшка огляделась по сторонам и, убедившись, что Аксиньи нет рядом, сунула мне в руку скомканный листок. — От брата Петра письмо пришло, — зашептала она, сверкая глазами. — Пишет, что Гришка из лазарета выписался, в полк вернулся. Опять в седле. И про твоего Степана помянул: говорит, вместе на разведку ходили, языка привели. Вишь ты… война-то их помирила, что ли?       Дуняшка хихикнула и умчалась, поднимая брызги талого снега, а я осталась стоять, прижимаясь спиной к холодным бревнам амбара.        «Вместе на разведку ходили…» — эта мысль не давала мне покоя. Я представила их: два врага, два казака, чьи судьбы сплелись в один кровавый узел, ползущие в темноте по заснеженной польской земле. Один — защитник моей чести, другой — её похититель. Как они смотрели друг другу в глаза там, за линией фронта? Неужели общая смерть, дышащая в затылок, действительно оказалась сильнее личной ненависти?       Я развернула записку. Это была не записка даже, а огрызок газетного поля, на котором рукой Петра — размашистой и простой — было нацарапано: «Людмила, Степан просил передать: сапоги, что ты прислала, впору пришлись. И велел сказать — не горюй, весной свидимся. Гришка рядом, кланяется по-соседски».       «Кланяется по-соседски…» — за этими скупыми словами я видела улыбку Григория, его дерзкий прищур и ту невыносимую нежность, которую он неумело прятал от чужих глаз.        Вечером, когда мы сели ужинать, я не выдержала. — Ксюша, Степан весной в отпуск собирается. Петр Мелехов пишет.       Аксинья выронила ложку. Она медленно подняла на меня глаза, и я увидела в них не радость, а настоящий, животный страх. — Весной… — прошептала она. — Значит, зиму переживем, а там…А там опять война начнется, Люся. Только уже здесь, в этой горнице.       Она встала и ушла в спальню, не доев. Я осталась одна за столом. За окном снова начал падать снег — мягкий, пушистый, скрывающий грязь и кровь этого мира. Я знала, что за этой тишиной скрывается буря. Что весна принесет с собой не только тепло, но и те самые чувства, которые мы так старательно прятали под слоями зимних забот.       Я достала серебряный крестик. Он больше не был холодным. Он казался частью меня, частью той Людмилы Астаховой, которой когда-то не было даже именем в книге, а теперь стала живой женщиной, ждущей своего героя и своего палача с одинаковым трепетом.