Алый закат на Тихом Дону

      День выдался ослепительный, из тех, что бывают только в марте: когда солнце уже припекает по-летнему, но в тени еще держится колючий морозец. Снег на дорогах окончательно превратился в рыжую кашу, и воздух был напоен запахом мокрой земли и навоза.       Хутор лихорадило. Весть о том, что едут «отпускники», облетела Татарский за час. Женщины выходили на проулки, поправляли платки, умывали своих детей. Каждый надеялся на чудо — вдруг и их казак, про которого три месяца ни слуху ни духу, окажется в этой счастливой группе?       Я надела ту самую лазоревую кофту. Ткань приятно холодила кожу, подчеркивая синеву глаз, в которых сегодня застыло ожидание, смешанное с тревогой. Аксинья, глядя на меня, только поджала губы. Сама она оделась во всё темное, строгое, будто собралась на панихиду, а не на встречу с мужем. — Ишь, расцвела… — тихо проговорила она, повязывая кашемировую шаль. — Смотри, Людка, Степан за эту радость не похвалит. Он тебя в строгости оставил, а ты мак-цветом распустилась. — Степан сам мне эту ткань купил, Ксюша. Пущай видит, что подарок сберегла.       Мы вышли за калитку. У мелеховского двора уже стояла толпа. Пантелей Прокофьевич, в парадном мундире при всех регалиях, нервно теребил серьгу в ухе. Наталья стояла рядом с Ильиничной, бледная, освещенная какой-то внутренней, тихой молитвой.       И вот — со стороны шляха послышался перестук копыт. Сначала показалось облако пыли, а затем из него вынырнули всадники. Трое.       Сердце моё упало, а потом забилось так сильно, что стало больно в груди. Впереди на рыжем коне ехал Степан. Он казался еще шире в плечах, суровее, лицо его почернело от ветра и солнца, а на щеке добавился длинный, рваный шрам. За ним — Петр Мелехов, весело размахивающий фуражкой. И последним, чуть отстав, ехал Григорий.       Он не махал, не кричал. Он сидел в седле так, будто врос в него, и его взгляд — хищный, нетерпеливый — обшаривал толпу, пока не наткнулся на меня. — Едут! — закричал кто-то.       Всадники осадили коней у самого майдана. Степан первым спрыгнул на землю, тяжело припадая на левую ногу — ранение всё же давало о себе знать. Я бросилась к нему, забыв о всём на свете, кроме того, что этот человек — мой брат, моя кровь, и он вернулся из ада. — Степа! Степушка! Братец мой!       Он подхватил меня, поднял над землей, как маленькую, и я почувствовала запах, который не спутаешь ни с чем: запах войны. Махорка, лошадиный пот, оружейное масло и горький дым пожарищ. — Живая… — хрипло выдохнул он мне в шею. — Выросла как, Люська. Красавица…       Он поставил меня на землю и перевел взгляд на Аксинью. Она стояла в двух шагах, замершая, с помертвевшим лицом. Степан подошел к ней медленно. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то прежнее, страстное и мучительное, но он лишь коротко кивнул: — Здорово живешь, жена. — Здравствуй, Степан Андреевич, — ответила она голосом, в котором не было ни капли тепла.       В это время у Мелеховых творилось что-то невообразимое. Смех, плач, крики. Петр кружил Дарью, Пантелей Прокофьевич обнимал сыновей за шеи. Григорий стоял в центре этого круговорота, но глазами продолжал искать меня.       На нем был новый мундир, на груди тускло поблескивал Георгиевский крест. Он стал другим. Тот юношеский задор, который я видела в нем летом, сменился тяжелой, мужской силой. В его взгляде появилась та «волчина», о которой писал Шолохов — знание смерти, которое нельзя забыть. — Ну, пойдем в хату, — сказал Степан, забирая у меня из рук поводья своего коня. — Нечего тут на виду у всех столбы подпирать.       Он бросил быстрый, недобрый взгляд в сторону Григория, который как раз в этот момент принимал поздравления от соседей. Мелехов-младший, почувствовав этот взор, обернулся.        На секунду над майданом повисла тишина. Два казака смотрели друг на друга. В этом взгляде не было ненависти — там было странное, фронтовое братство, замешанное на старой вражде. Они вместе делили пайку и ходили в разведку, но здесь, на донской земле, они снова стали конкурентами. — С возвращением, Степан Андреевич, — негромко сказал Григорий, коснувшись козырька. Брат промолчал. Он лишь крепче сжал мою руку и потянул к нашему дому.

***

      Дома Степан первым делом подошел к иконам. Долго крестился, шептал что-то, а потом с усталым вздохом опустился на лавку. — Дома… Господи, неужто дома.       Аксинья хлопотала у стола, стараясь не смотреть на мужа. Я видела, как её руки дрожат, когда она нарезала хлеб. Степан наблюдал за каждым её движением с каким-то мрачным любопытством. — Садись, Люд, рядом со мной, — приказал он. — Рассказывай. Как зимовали? Никто не обижал?       Я начала рассказывать про хозяйство, про цены на зерно, про кобылу… Степан слушал, но я чувствовала, что его мысли где-то не здесь. Он достал из кармана кисет, начал сворачивать самокрутку. — Видал я там Гришку, — вдруг сказал он, выпуская струю едкого дыма. — Храбрый казак, ничего не скажешь. Под пули лезет, будто заговоренный. В разведке мне жизнь спас… вытащил из-под завала, когда австрияк по блиндажу ударил.       Мы с Аксиньей замерли.  — Спас? — прошептала я. — Спас, — брат горько усмехнулся. — Судьба-насмешница. Тот, кого я в землю втаптывал, меня из этой самой земли и выгреб.        Он замолчал, глядя на свои разбитые руки. — Только вы не думайте… — он вдруг резко поднял голову, и в его глазах снова зажглось то самое, астаховское пламя. — Долг я ему верну. Казачьей честью клянусь — верну. Но сестру и жену к нему не подпущу. На фронте — мы товарищи. В Татарском — мы соседи, и ничего больше. Поняла, Людка? — Поняла, Степа, — я опустила голову, пряча глаза.        А вечером, когда брат уснул тяжелым, фронтовым сном, то и дело вскрикивая во сне, я тихонечко вышла на крыльцо. Воздух был морозным, пахло весенней водой.       На соседском базу, у плетня, стояла темная фигура. — Людмила… — негромкий голос Григория донесся из темноты.       Я не пошла к нему. Я просто стояла в своей лазоревой кофте, освещенная луной. — Уходи, Григорий. Степан дома. — Знаю, что дома, — он подошел к самому краю тени. — Весь вечер об этом думал. Он мне про тебя в окопах рассказывал, Люда. Не знал, дурень, кому сердце открывает. Говорил: «Сестренка у меня есть, чистая, как роса. Ради неё и выжить хочу». — Зачем ты мне это говоришь? — мои губы дрожали. — Затем, чтобы ты знала: я его не из-за него спасал. А из-за того, чтобы ты не плакала. Чтобы у тебя брат был.       Он замолчал, и я услышала, как он тяжело дышит. — Кофта… красивая. Лазоревая. Как я и просил.       Он развернулся и ушел в темноту своего двора. А я осталась стоять, понимая, что этот отпуск станет самым страшным испытанием. Григорий спас Степана ради меня. И теперь я была должна им обоим — одному за жизнь, другому за верность. И эта плата обещала быть непосильно высокой.